Электронные книги по юридическим наукам бесплатно.

Присоединяйтесь к нашей группе ВКонтакте.

 


 

 

Министерство внутренних дел Российской Федерации

Уральский юридический институт МВД России

 

 

 

 

 

 

 

Актуальные проблемы

современной политической теории и права

 

 

Научное издание

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Екатеринбург

2003

ББК 66.0

А437

 

А437

Актуальные проблемы современной политической теории и права: Научное издание.– Екатеринбург: Изд-во УрЮИ МВД России, 2003. – 139 с.

 

 

ISBN 5-88437-068-7

 

Авторский коллектив:

Гайда Анатолий Войцехович, доктор философских наук, профессор;

Иванчук Николай Владимирович, доктор философских наук, профессор;

Китаев Виктор Васильевич, кандидат философских наук, доцент;

Руденко Виктор Николаевич, кандидат философских наук, доцент;

Ховралев Александр Львович, кандидат политических наук, доцент;

Чевтаева Наталия Геннадьевна, кандидат философских наук, доцент

 

 

Рецензенты:

 

Любутин К. Н., доктор философских наук, профессор;

Руденкин В.Н., доктор политических наук

 

.

 

Книга предназначена для студентов высших учебных заведений и студентов юридических институтов МВД, изучающих политологию и теорию права, а также широкого круга читателей.

 

 

Рекомендовано к изданию редакционно-издательским советом УрЮИ МВД России.

 

 

 

 

 

 

 

 БК 66.0

ISBN 5-88437-068-7

© Коллектив авторов, 2003

© УрЮИ МВД России, 2003

ПРЕДИСЛОВИЕ

Среди многих актуальных проблем современной политической теории и права наиболее важными являются те, которые затрагивают ключевые вопросы реформирования современного российского общества.

Процессы реформирования настолько сложны и многоплановы, что для их анализа и понимания требуется обращение и к современным западным политическим теориям, и к политическим механизмам поведения социальных групп, и к глубинным пластам российской духовной традиции, вплоть до ее истоков. Именно многоплановостью и сложностью процессов реформирования и вызвана предпринятая в данной работе своеобразная полифония, многоаспектность и разноплановость проблематики.

Авторы исследуют современную западную политическую теорию, касающуюся фундаментальных противоречий демократии, при этом особо изучаются те концепции западных мыслителей, которые анализируют современный социальный мир с позиций пересмотра классических представлений, аккумулированных в значимой для истории российского общества марксистской теории.

В монографии рассматриваются проблемы гражданского общества и государства, в которых современная проблематика взаимоотношения человека и власти, природы демократии находят свое органичное воплощение. Ведь именно гражданское общество и правовое государство стали главными ориентирами развития современной цивилизации. История политической мысли движется в координатах гражданского общества и правового государства.

В монографии анализируются проблемы социального управления и политического поведения. Политико-правовые теории реализуются через институты социального управления. Рассмотрение проблем современной цивилизации предполагает анализ сложившихся, устоявшихся алгоритмов управленческой практики, которая выявляет постоянный процесс взаимокорректировки теоретических концепций и социально-исторической действительности. Институты социального управления обретают свою силу в политическом поведении социальных слоев, групп населения. Политическое поведение людей очерчивает пределы, возможности и механизмы социального управления.

Рассмотрение политико-правовых аспектов развития общества невозможно без анализа его исторических корней, его духовной традиции, его менталитета. Жизнь показала, что механических перенос тех или иных теорий в чуждую им национально-культурную среду ведет к серьезным издержкам. Русский популизм вбирает в себя многие грани и аспекты русской духовной традиции. Ему посвящена заключительная глава монографии.

 

 

 

 

I. ЧЕЛОВЕК, ВЛАСТЬ И ДЕМОКРАТИЯ

Когда слова теряют свое значение,

люди утрачивают свою свободу.

Конфуций

Критическая и весьма интересная попытка осмыслить властно-политические формы целостности общественного развития на принципиально иной, по сравнению с классическим марксизмом, основе содержится в работах одного из крупнейших современных немецких философов и социологов Ю. Хабермаса. Уже в первых его публикациях в центр внимания были поставлены проблемы трансформации капиталистического общества в некое ''рациональное'' общество, появления ''просвещенной публичности'', диалога между политиками и учеными. Хабермас упрекал существующие ''варианты марксизма'' в неспособности вскрыть специфику современного общественного развития и основу его целостности, без понимания которых диалектико-рационалистическая традиция может утратить весь былой авторитет.

Специфику человеческого общества Хабермас связывает с процессами межличностного отношения, интеракции. Их ядро – система социальных и, прежде всего, моральных норм, нацеленная на ''подавление собственной природы''. Главным образом Хабермас фиксирует ''дуализм'' объективной действительности, который с необходимостью должен учитываться теорией общественного развития. ''Мы различаем две объективные сферы: с одной стороны, вещи и события, с другой – личности и высказывания, которые могут быть подчинены различным модусам опыта (чувственный, коммуникативный), двум различным формам эмпирического языка (физикалистский и интенциональный язык) и двум типам действий (инструментальное и коммуникативное)''[1].

И процесс труда, и процесс общения (инструментальное и коммуникативное действие, по терминологии Хабермаса) неотделимы от языка, поэтому, приходит к выводу Хабермас, в структурах не только труда, но и языка ''осуществлялось развитие, которое привело к специфически человеческой форме воспроизводства и социальной эволюции''[2]. Это не означает, что Хабермас признает ''дуализм'' труда и языка. Предпочтение им отдается языку, поскольку через всеобщность лингвистического ''схватывания'' социума высвечиваются всеобщие формы общественной организации.

Языковая система правил, принципы языкового общения представляют собой, по мнению Хабермаса, матричную аналогию социальных отношений. С этой целью он пытается обосновать структуру возможных речевых ситуаций, которые исключили бы деформацию коммуникации как источника социальных конфликтов, способствовали бы очищению языка от всего того, что мешает пониманию. Этой цели подчинена так называемая теория коммуникативной компетенции.

Предпринимаемая экстраполяция лингвистических моделей на общественные отношения служит обоснованию коммуникативной природы целостности общественных связей. По Хабермасу, только свободная дискуссия, исключающая всякие ограничения, принуждения, продолжающаяся до принятия консенсуса, выражающего разумную волю, может быть выходом из бесконечной идеологической проблематизации. Условием такой дискуссии должно быть ''здравомыслие'', достижение которого возможно ''только на пути законности некогда принятых нормативных систем''. При социализме, заявляет он, законность идеологии становится ненадежной. Вместо нее ''вступают флексибельные эрзацидеологии. Превратно принятые универсальные морали, стирающие разницу между внутренней и внешней моралью... неспособны глобально толковать природу общества и индивидуума''[3]. Будущее же общество может возникнуть, по Хабермасу, как проекция основополагающих норм разумной речи, как проекция ''оправдания норм в неограниченном и непринужденном дискурсе''.

Сама по себе классификация речевых актов нужна для того, чтобы обосновать исходный смысл и изначальную роль социальной коммуникации – быть структурным прообразом для оптимальной организации современного общества. В духе сближения с традиционной реформистской идеологией немецкой социал-демократии Хабермас настаивает на необходимости ''консенсуса'' как главного средства преодоления всех общественных конфликтов.

Суть лингвистической конструкции Хабермаса направлена на обоснование всеобъемлющего характера коммуникативной природы общества. Этот подход имеет глубокий социальный подтекст, связанный с его стремлением найти относительно безболезненный для современного общества способ терапии. Хабермас убежден в том, что современное либерально-демократическое общество не ставит преград для развития производительных сил, демократизации политических отношений и т.д. Трудности и недоразумения, по Хабермасу, возникают лишь тогда, когда государство вторгается в сферу духовной жизни общества, в сферу человеческих потребностей и интересов. Вмешательство государства в этой области обусловливает возникновение препятствий для создания свободной от внешнего давления межличностной коммуникации. Теоретическое обоснование условий такой коммуникации приводит Хабермаса к поиску средства для разрешения всех конфликтов, возникающих в обществе, предпочтительно на коммуникативной основе, путем разблокирования условий для реализации модели внешнего ''навязывания'' ложных пониманий. Таким средством выступают право и мораль, именно они служат для ''поддержания порядка конфликтной интерсубъективности понимания между субъектами, способными к речи и действию''[4]. В условиях кризиса мотиваций происходит, по мнению Хабермаса, разрыв между моральными и политическими нормами и реальной действительностью. Задача, следовательно, сводится к ''устранению противоречивых интересов и интенций в ходе свободной политической дискуссии об альтернативных общественных целях и задачах''[5]. Современное либерально-демократическое общество, полагает Хабермас, сглаживает классовые конфликты, они отступают за другие конфликты, которые хотя и вытекают из существующего ''социально-рыночного'' (термин Эрхарда) способа хозяйствования, но уже не могут принять форму классовых. Кроме того, в позднекапиталистическом обществе лишенные прав и привилегий группы более не противостоят друг другу как социо-экономические классы. Прежнее противопоставление ''снято'' за счет несомненного экономического прогресса и благосостояния, но отношения господства не отвергаются, они сохранены в стертых формах, поэтому-то не вызывает сомнения у Хабермаса и необходимость в идеологической легитимации. Другое дело, что новая форма легитимации ''потеряла старый облик идеологии''. Основой легитимации стал научно-технический прогресс, технократическое мышление. ''Технократическое сознание, – пишет Хабермас, – с одной стороны, менее идеологично, чем все предшествующие идеологии, так как здесь нет той власти затемнения, которая отражает лишь осуществление интересов. С другой стороны, сегодня ведущая идеология, сделавшая науку фетишем, более всеохватывающая и неодолимая, чем идеология старого типа, так как маскировкой практических вопросов оправдывает не только частный господствующий интерес определенного класса и подавляет потребность в эмансипации со стороны другого класса, но и осуществляет эмансипационный родовой интерес как таковой''[6].

''Реконструкцией'' основных посылок классического марксизма прошлого столетия Хабермас пытается преодолеть ''двусмысленность'' марксистской теории, ''скрытый редукционизм Марксовой философии истории'' и эксплицитно ввести категориальное различие в теорию исторического материализма, которое К. Маркс уже ''имплицитно предполагал'' в своем экономическом анализе. Речь идет о двух сферах самовоспроизводства человеческого рода: развитии производительных сил и производственных отношений. Хабермас полагает, что это категориальное различие может быть последовательно развито во всех его познавательных импликациях только тогда, когда оно будет переформировано на более высоком уровне абстракции как различие между ''инструментальным'' и ''коммуникативным'' действием, трудом и интеракцией.

Хабермас полагает, что К. Маркс подчинил социальную историю развитию производительных сил: ''Маркс локализовал эволюционно последовательные процессы изучения, которые определяют эпохальные сдвиги в развитии, в рамки объектированного мышления, технического и организованного знания, инструментального и стратегического действия, короче: производительных сил, между тем, имелись хорошие основания для вывода о том, что также в рамках морального участия, практического знания, коммуникативных действий и согласованных правил конфликтных действий имеют место процессы, которые воплощаются в многочисленные формы социальной интеграции, в новые формы производственных отношений и только с этой стороны делают возможным появление новых производительных сил''[7].

Итак, по Хабермасу, следует принципиально различать две сферы самопроизводства человеческого рода: сферу промышленного производства (''инструментальная деятельность'', ''труд'', по терминологии Хабермаса) и сферу коммуникации, человеческого взаимодействия (''интеракции''). Человеческая история рассматривается Хабермасом через призму противоречия ''труда'' и ''интеракции''.

Что же понимает Хабермас под этими общими и абстрактными понятиями? ''Под ''трудом'', или целерациональным действием, – пишет он, – я понимаю или инструментальное действие, или рациональный выбор, или комбинацию их обоих''. ''Под коммуникативным действием я понимаю символически опосредованную интеракцию''[8]. Инструментальное действие (или рациональный выбор) основано на ''технически используемых эмпирических знаниях'' и осуществляется в соответствии с техническими правилами на манер технического действия посредством инструментов. Под интеракцией Хабермас понимает институциональные рамки общества, коммуникативные процессы общения людей, выражаемые в символах, языке, культурных традициях.

Действие в институциональной сфере основывается на общении, коммуникации, которые по своему характеру диалогичны. Труд, или целерациональное действие в отличие от коммуникативного действия оказывается всегда монологическим, пусть даже и включенным в сетку интеракции, т.е. коммуникация в процессе решения утилитарных проблем не служит задачам совместного обсуждения, разработки социальных норм.

Хабермас стремится доказать, что сегодня производственные отношения не совпадают непосредственно с ''институциональными границами общества''. Отсюда вывод об изменении отношения экономической системы к системе политического господства. Политика отныне, по Хабермасу, уже не только феномен надстройки, государство и общество же находятся не в том отношении, которое ''Марксова теория определяет как отношение базиса и надстройки''. Тем самым меняется и характер производственных отношений. Они перестают быть экономической формой развития процесса производства, не являются экономическим стимулом развития производительных сил. Марксистская теория основывалась на том, ''что история рода (вплоть до полного развития социалистического производства) происходит в условиях нищеты''. Общественное производство обладало ''ограниченным потенциалом'', не было возможности для удовлетворения всех потребностей, поэтому общество нуждалось в ''нормативно осуществляющей власть институциональной системе''. Производственные отношения выступали как ''институ-циональные границы производства, которые управляют распределением расходов и вознаграждений, ресурсов и жизненных шансов, средств производства и привилегией присвоения общественного богатства''. На этапе современного общества производится ''избыток прибавочного продукта'', поэтому производственные отношения во многом изменили свои функции. Для Хабермаса важно показать воздействие рационалистических импульсов, которые источает процесс производства даже на уровне конкретных технологических операций (инструменталистская рациональность), а исследование этого воздействия необходимо для определения меры развития и обучения человека, его готовности к интеракции, возможности повысить культуротворческую отдачу со стороны профессионально-технологической ''тренированности''.

У Маркса, по Хабермасу, была попытка рассмотреть проблему интеракции. В диалектике производительных сил и производственных отношений он неосознанно открыл связь труда и интеракции. Но Маркс, заключает Хабермас, не поднялся до уровня гегелевского анализа вследствие абсолютизации инструментальной деятельности, которая стала ''парадигмой создания всех категорий''. И ''тщательный анализ первой части ''Немецкой идеологии'' показывает, – продолжает Хабермас, – что Маркс выразил не собственно связь труда и интеракции, а под несоответствующим названием ''общественная практика'' свел одно к другому, т.е. коммуникативные действия к инструментальным''[9]. Хабермас обвиняет Маркса в попытке ''реорганизовать коммуникативную связь интеракции по образцу технически прогрессирующих систем целерациональных действий''[10]. Речь идет о подмене человеческого технократическим, социально-политического бюрократическим администрированием, которое строится по образу и подобию технологической, инструменталистской рациональности, забывающей диалектику цели и средства и, в конечном счете, превращающей средство в самодовлеющую цель, когда торжествует логика бюрократии.

1.2. Человек – цель, а не средство

Для Хабермаса принципиальным является положение о несводимости интеракции к труду или выведении труда из интеракции. Он настаивает на необходимости различать две сферы ''организации труда'' и социальных отношений. В первом случае ''организация рода'' проявляется как процесс производства и переход от одной его ступени к другой. Во втором – ''организация рода'' осуществляется в сфере социальных отношений как процесс самоосвобождения. И в труде, и в интеракции ''каждая новая ступень развития, – пишет Хабермас, – характеризуется освобождением от принуждения: в одном случае от внешнего принуждения природы, в другом – oт репрессии внутренней природы''[11].

В процессе трудовой деятельности, тем самым, по мнению Хабермаса, не происходит социальная эмансипация индивидов. Предельное значение развития общества в сфере инструментальной деятельности – ''организация самого общества как организация автоматов''. Маркс же, по Хабермасу, предпочтение отдавал сфере труда и придерживался некоего автоматизма развития производительных сил и производственных отношений. ''Но освобождение технических производительных сил... – пишет Хабермас, – не тождественно образованию норм, которые могут завершить диалектику нравственного отношения в свободной от господства интеракции на основе непринужденной развивающейся взаимности. Освобождение от голода и забот не сближается необходимо с освобождением от рабства и угнетения, так как не существует автоматически развивающейся связи труда и интеракции''[12].

Согласно Хабермасу, ведущим направлением социального прогресса является сфера интеракции. Здесь социальный прогресс ''характеризуется не новым типом технологии, а ступенями рефлексии, с помощью которых уничтожается догматика преодоления форм господства и идеологий, совершенствуется сила институциональных рамок и освобождается коммуникативная деятельность как коммуникативная... Цель этого достижения – организация общества исключительно на основе дискуссии''[13]. Названная цель достигается не путем трудовой деятельности посредством развития производительных сил, но через организацию интеракции, которая объединяет индивидов в свободную от господства коммуникацию. Обе плоскости общественного развития, делает вывод Хабермас, не совпадают, хотя и существует определенная взаимозависимость между ''обоими двигателями общественного развития, между технико-организаторским прогрессом, с одной стороны, и классовой борьбой – с другой''[14].

Хабермас придает понятиям труда и интеракции решающее методологическое значение для анализа целостности социальной эволюции через диалектику общего и особенного в коммуникативной и инструментальной сферах. ''В кругу инструментальных действий нам встречаются предметы типа подвижных тел; здесь мы познаем вещи, события, состояния, с которыми в принципе можно манипулировать, в интеракции (или на уровне интерсубъективности) возможного взаимопонимания нам встречаются предметы типа говорящих или действующих субъектов; здесь мы познаем людей, высказывания и состояния, структурированные и понимаемые чисто символически''[15].

Вся теоретическая конструкция Хабермаса представляет собой как попытку использования характерного для западной социологии рассекающего анализа общества в двух аспектах (в качестве социальной системы и жизненного мира), так и стремление избежать догматичности этой методологической дихотомии.

Разделение общества на систему и жизненный мир, сферу целерациональных и коммуникативных действий необходимо Хабермасу, чтобы внести коррективы в решение проблемы рациональности, которую начал разрабатывать еще М. Вебер для определения форм капиталистической хозяйственной деятельности, движения буржуазного частного права и господства бюрократии. Понятие рациональности должно было применяться к тем сферам общества, которые подчинены ''масштабу'' целерациональных действий. Хабермас считает, что это понятие нуждается в исторической корректировке, поскольку жизненный мир человека подвергается постоянной структурной ''колонизации''.

Хабермас рассматривает исторический процесс как развитие рационализации общества, поэтому разделение практики на коммуникативные и инструментальные действия необходимо, чтобы избежать смешения обоих процессов рационализации, которые определяют историческую эволюцию, при этом рационализация воздействует не только на производительные силы, но определенным образом и на нормативные структуры[16].

Категориальное различие между ''инструментальным'' и ''коммуникативным'' действием должно разделить два исторически не зависящих друг от друга процесса возможной рационализации. Только тогда, считает Хабермас, можно более точно определить содержание веберовского понятия ''рационали-зация'', а тем самым выявить различие между ''рационализацией'' и ''эмансипацией''. Инструментальные действия могут рассматриваться в двух аспектах: в тактическом аспекте эмпирической деятельности техническими средствами и в стратегическом аспекте консистенции выбора подходящих средств. Они могут быть рационализированы в развитии средств, что требует развития технически используемых знаний, а выбор средств и рациональность решений требуют ''объяснения и внутренней консистенции систем ценностей и максимумов решений'', а также корректных выводов в выборочных действиях[17]. Коммуникативные действия, отмечает Хабермас, могут рационализироваться в нескольких аспектах: в нормативно-регулятивном контексте общения, в личностном аспекте выбора оценок, в морально-практическом аспекте. Рационализация здесь означает ''устранение отношений насилия, незаметно вошедших в структуры коммуникации и препятствующих сознательному разрешению и консенсусному регулированию конфликтов''[18].

Хабермас применяет схему ''двойной'' рациональности к историческому процессу. При этом получается, что рационализация традиционного жизненного мира – это законная необходимость. Вместе с тем, согласно Хабермасу, рационализация посттрадиционного жизненного мира представляет собой угрожающий процесс, ибо в него проникают посредством своих функций и императивов системы хозяйства и власти. Происходит ''колонизация'' жизненного мира: из повседневной жизни вытесняются морально-практические элементы, усиливается бюрократизация этого мира, происходит культурное обеднение жизненного мира.

Характерен тот вывод, который делает Хабермас в отношении современного общества: конфликты возникают не в сфере межклассовых отношений, а на стыках между подсистемами и жизненным миром. Целью протестов является устранение напряженности между различными ролевыми функциями. Это протесты, например, против давления конкуренции, распространяющейся даже на начальную школу, против потребительской переориентации личного стиля жизни и т.д.

Так с помощью дихотомической методологии намечается перспектива: ''теория общества'' должна способствовать рационализации ''позднего капитализма''. Это означает уничтожение отношений, которые строятся по принципу ''автоматических систем'' и при которых деятельность государства сводится к административным решениям технических задач. Замена институтов господства ''организацией социального общения'' имеет своей целью рационализацию капиталистического общества таким образом, чтобы уничтожить ''иррациональное господство'', ''техническое применение науки''. Техническая, административная регуляция общественной жизни должна быть заменена системой рационально принятых норм[19].

1.3. Социальная эволюция и принципы организации общества

Вопрос о том, почему и на какой основе определенное общество достигает определенного уровня развития, никак не связывается с вопросом, как функционирует общественная система на каждой ступени согласно логике своей приобретенной структуры. Узкоэкономический подход в лучшем случае описывает логику структурного изменения, зависимость надстроечных отношений от базиса. Но базис, утверждает Хабермас, не обязательно совпадает с экономической системой. Эту функцию, например, берет на себя в примитивном обществе система родственных отношений, а в высокоразвитых обществах – политические институты. ''Понятие способа производства является узкоэкономическим для того, чтобы представлять уровни универсального общественного развития''[20]. Необходимо, по Хабермасу, более фундаментальное основание, объясняющее социальную эволюцию как изменение социальной интеграции, ее институционального ядра, объясняющее одновременно и логику, и динамику развития. Принцип, который объясняет область возможных изменений структуры организации социальной интеграции, ее институциональное ядро, рамки развития новых производительных сил, возможности управления, Хабермас называет ''общественным принципом организации''. Социальная эволюция трактуется при этом как эволюция различных ''общественных принципов организации''. ''Надеждой, – пишет Хабермас, – является попытка непосредственно классифицировать формы социальной интеграции, которые определяются через принципы общественной организации''[21]. ''Общественные формации, – продолжает он в другом месте, – я хотел бы различать по их организационным принципам''. Общественные принципы организации, в его понимании, представляют собой абстрактные определения социальной структуры, которые показывают, ''внутри каких структур возможны изменения системы институтов; в каком объеме могут использоваться имеющиеся производительные силы, т.е. стимулироваться развитие новых производительных сил; а также как могут повышаться успехи управления''[22]. Они определяют границы возможных социальных изменений, не нарушающих ''тождества общественной системы'', и устанавливают, ''какая частичная система в обществе может взять на себя функциональный примат, т.е. руководство социальной эволюцией''[23].

В объяснении эволюционного изменения социальных систем Хабермас предлагает исходить из ''взаимозависимости двух противоположных причинностей'': из анализа логики развития структуры сознания и из самого исторического процесса. Его исходная посылка та же: разделение инструментального и коммуникативного действия, труда и интеракции. Введение новой формы социальной интеракции, согласно Хабермасу, требует, скорее, знания, отражающего сферу коммуникативного отношения, чем знания технического, определяющего развитие производительных сил.

Соответственно общественным принципам организации Хабермас выделял четыре общественно-экономические формации: псевдовысококультурную, традиционную, капиталистическую и посткапиталистическую, куда включаются и государственно-социалистические общества.

В псевдовысококулътурной или первичной общественной формации система родства, семейные структуры определяют, по Хабермасу, всю систему общественного общения. Нормативные структуры построены вокруг процессов ритуала и табу, не требующих никаких независимых санкций. Организационный принцип данной формации соединим только с семейной и родовой моралью. Производительные силы здесь не могут быть увеличены за счет усиления эксплуатации рабочей силы. Механизм научения находится в кругу инструментальных действий и приводит к незначительным фундаментальным нововведениям. На первичной стадии развития, утверждает Хабермас, не существует постоянного мотива для производства прибавочного продукта, выходящего за рамки производства товаров, необходимых для удовлетворения потребностей. Таким образом, первый организационный принцип можно определить как принцип родства.

Организационным принципом традиционной общественной формации выступает принцип господства. Возникновение государства приводит к выделению центра управления. Производство и распределение общественного богатства не осуществляется семейной организацией, а определяется отношением к средствам производства. Система родства не является более институционным ядром всей системы. Центральные функции власти и управления переходят к государству. Производственные отношения имеют непосредственную политическую форму. Содержащаяся в классовых отношениях противоположность интересов представляет собой, по Хабермасу потенциал конфликта. Эта противоположность интересов, – продолжает он, – в рамках легитимационного государства может оставаться скрытой посредством идеологии. Родовая мораль заменяется государственной этикой. Данный принцип организации позволяет увеличить производительные силы путем повышения степени эксплуатации.

Организационным принципом либерально-капиталистической общественной формации является заложенное в буржуазной системе частного права отношение наемного труда и капитала. От государства отделяется независимая сфера общения частных владельцев товаров. Институализируется товарный рынок, создается мировая торговля, из политико-экономической системы выделяется ''гражданское общество'', означающее деполитизацию классовых отношений и анонимизацию классового господства. В духе М. Вебера Хабермас относит государство к дополнительной пристройке к саморегулируемому рыночному общению. ''Во внешних отношениях государство no-прежнему сохраняет территориальную целостность и конкурентоспособность отечественного хозяйства с помощью политических средств. Во внутреннем плане ранее господствовавший медиум управления, т.е. легитимная власть, служит прежде всего сохранению всеобщих условий производства, которые делают возможным регулируемый рынком процесс увеличения капитала; обмен становится господствующим медиумом управления''[24]. Новый организационный принцип открывает широкие возможности для развития производительных сил и нормативных структур. Саморегулируемое рыночное общение уступает место рациональному государственному управлению; устанавливаются абстрактное право и стратегически-утилитаристская мораль в области общественного труда. Произ­водственные отношения отделяются от политической формы и способны легитимировать сами себя, институт рынка может опираться на присущую эквивалентному обмену справедливость.

Организационным принципом этого периода выступает ''принцип общества''. Он означает отказ от принципа господства, связанного с идеей иерархии. Общество при этом становится ассоциацией, и социальная интеграция существует не в силу социального или природного давления, а благодаря ''воле отдельных индивидов''.

Государственно-управляемый капитализм, утверждает Хабермас, с одной стороны, связан с процессом концентрации предприятий и организации рынков товаров, капитала и труда, а с другой стороны, усиливается ''вмеша-тельство'' государства в увеличивающиеся ''функциональные бреши'' рынка. Современный государственный капитализм характеризуется изменениями в трех основных системах: экономической, административной и законодательной. В первой из этих систем Хабермас отмечает изменения, прежде всего за счет общественного сектора, который мешает функционировать ''независимо от рынка в своих инвестиционных решениях'', все равно идет ли речь о предприятиях, непосредственно контролируемых государством, или о частных фирмах, существующих за счет государственных заказов. Существенные изменения, продолжает он, произошли в административной сфере. Это связано с тем, что государственный аппарат регулирует общеэкономический цикл средствами ''глобального планирования''.

1.4. Кризис легитимации: проявление противоречий современности

С функциональным бессилием и дисфункциональными подобными следствиями механизма рынка в условиях современного общества разрушается и привычная либеральная идеология правового обмена. Поэтому возникает сильная потребность в легитимации. ''Государственный аппарат, – пишет Хабермас, – который не может больше обеспечить только предпосылки состояния процесса производства, а инициативно включается в него, должен узакониваться в возросших сферах государственного вмешательства, не упуская возможность вернуться к традиционным состояниям, используемым и подорванным в конкурентном капитализме''[25], для того, чтобы удержать вероятный конфликт в латентном состоянии. ''В наше время, начиная со второй мировой войны, в самых прогрессивных капиталистических странах удается удерживать классовый конфликт в своей сути в латентном состоянии; конъюнктурный цикл продлевается во времени, и периодические скачки обесценивания капитала превращаются в инфляционный длительный кризис с мягкими конъюнктурными колебаниями; наконец, дисфункциональные побочные явления экономического кризиса фильтруются и рассеиваются в квазигруппах (потребители, ученики и их родители, пассажиры, больные, старики и т.д.) или в частных группах с малой организационной градацией''[26]. Все это ведет к тому, что тождество классов распадается, а классовое сознание фрагментируется. О кризисах в такой социальной системе можно говорить лишь как о нарушениях экологического равновесия, нарушениях системы личности и интернациональных отношений.

Вместе с тем, Хабермас отмечает две трудности, которые вытекают из того обстоятельства, что государство должно включиться в ''функциональные бреши рынка'', и приводят к кризисным нарушениям[27].

Во-первых, кризис рациональности, когда административной системе не удается выполнять императивы управления, которые она переняла от экономической системы, что приводит к дезорганизационным нарушениям жизненных сфер. Во-вторых, это кризис легитимации, когда легитимационной системе не удается поддержать ''требуемый уровень лояльности масс''. Государственный аппарат, пишет Хабермас, стоит сейчас одновременно перед двумя задачами, с одной стороны, он должен контролировать получение прибылей и доходов и так рационально их использовать, чтобы можно было избежать кризисных нарушений роста; с другой стороны, селективное введение управления и сами административные достижения должны быть организованы так, чтобы можно было удовлетворить возникшую потребность в легитимации. ''Если государство отказывает во внимании одной задаче, возникает дефицит в административной рациональности; если оно отказывает во внимании другой задаче, возникает дефицит легитимации''[28].

В основе кризиса легитимации лежит кризис мотиваций, который Хабермас понимает как ''разногласие между потребностью в мотивах, с одной стороны, и предложением мотива со стороны социокультурной системы, с другой''[29]. Кризис системы мотиваций Хабермас понимает как несоответствие между мотивами и потребностями индивида и возможной их компенсацией. Это связано как с недостатком потребительной стоимости для удовлетворения этих потребностей, так и с отсутствием возможностей у государства для их планомерного распределения. ''Основное противоречие состоит в недоверии к административным действиям''[30]. В этих обстоятельствах коллективные цели могут осуществиться только благодаря индивидуальным ориентациям на потребности. Задача заключается в переориентации потребностей и мотиваций[31]. Если раньше механизмом социальной компенсации выступал рынок, то в настоящее время ''на место рыночного успеха встает профессиональный успех''. Задача, следовательно, состоит в улучшении системы управления, в своевременном выяснении опасностей, грозящих нормальному функционированию общества, в осознании жизненных потребностей в их столкновении с институционально установленными нормами общества. Выделение в качестве определяющей сферы общественного развития административно-политической привело к смещению зоны конфликтов, которая ''может возникнуть там, где позднекапиталистическое общество должно иммунизировать себя против сомнений в технологической идеологии посредством деполитизации массы населения, т.е. в системе общественности, управляемой средствами массовой коммуникации''.

Отказ от социального конструктивизма, провозглашение приоритета кропотливой социальной инженерии стали возможны, поскольку ''государственно регулируемый капитализм, возникший из реакции на угрозу системе, появившейся в результате открытого классового антагонизма, сглаживает классовые конфликты. Система позднего капитализма определена политикой вознаграждения и избежания конфликта, гарантирующей лояльность трудящихся масс настолько, что конфликтом, возникающим как и в прежней структуре общества с частнокапиталистическим обращением капитала, является такой конфликт, который с относительно большой вероятностью останется скрытым. Он отступает за другие конфликты, которые тоже определены способом производства, но уже не могут принять форму классовых конфликтов''[32]. Попытка расширить исследовательскую призму при анализе проблем власти и доминирования в современную эпоху за счет включения сюда мощного тематического пласта человеческой коммуникации и ее роли в социальной эволюции – это попытка ответа на вызов времени. Сохранить социальную стабильность и обеспечить эффективные процедуры достижения общественного консенсуса, но в то же время не допустить разрастания кризиса легитимации и роста дисфункциональности современного управления, обеспечить суверенность непосредственного демократического волеизъявления и достаточную профессионализацию административных структур... Все это непростые проблемы демократии, которые должны решаться демократическими методами в обстановке общественного диалога, сохраняющего изначальный смысл волеизъявления граждан, оберегающего его властно-подавляющего искажения социальной коммуникации. Слова сохранят свой смысл в том случае, если человек перестанет быть средством для власти, и наряду с властно-политической интеграцией в обществе утвердятся в правах другие, быть может, не менее значимые формы единения людей – в труде, в общении, в совместном поиске и повседневном утверждении духовной консолидации. Смешение этих форм единения ведет к тому, что кредитом доверия обеспечиваются только администрирование и подавление. Восстановление в правах важнейших социальных институтов – собственности, права, суверенитета личности – невозможно без доверия к миру человеческой коммуникации, в котором современное общество пытается найти ключ к постоянно возникающим парадоксам демократии.

2. Философия власти и противоречия демократии

2.1. Власть как обязанность

Современная социально-философская мысль в значительной степени аккумулировала уроки исторического опыта по построению сверхплотного политизированного бытия во властно-организованном обществе. Осознание этих уроков привело к существенным изменениям в концептуальных подходах к властно-политическим отношениям. Пришло и более зрелое понимание сложной, противоречивой природы демократии – доминирующей формы в общественно-политической организации современного мира. Философия многое сделала для критического, рефлексивного переосмысления духовных и практических оснований разнопутья к демократии, узнав ее подлинную цену.

В русле этого переосмысления находится и рассмотренная коммуникативная модель рационального и гуманистического общества, разработанная Юргеном Хабермасом. Его попытка утвердить самостоятельность сферы человеческой коммуникации для дела демократизации общественной жизни, оградить автономность процессов социальной интеракции, доказав необходимость их ''неслиянности'' с процессами властно-политической интеграции, значима для нашего нынешнего поиска вариантов ''расшивки'' властно спрессованного, монолитного общества. Вариант, предложенный Хабермасом, основан на сочетании таких важных обстоятельств, как признание социальных функций за ''проговариванием'' широкой общественностью возможных путей развития и консолидации и в то же время констатация роли необходимых ограничений, которые нужны для того, чтобы общесоциальный дискурс не превращался в пустопорожнее многословие, когда слово не становится делом, оно обречено на безуспешные поиски смысла, поскольку без кремня дела искра смысла из слова не высекается...

Насколько эта попытка немецкого философа чужда догматизму, с неизбежностью, по мнению многих специалистов, возникающему из самого биполярного видения общества: с одной стороны, социальные структуры, с другой – жизненный мир человека? Категоричные суждения были бы здесь не вполне уместны. Важна сама попытка диверсификации социальной организации, разведения разных ''жанров'' человеческой жизнедеятельности. Именно эта диверсификация – разнообразие в несмешиваемости, системность в нередуцируемости, по нашему мнению, является серьезным гарантом против рецидивов прямолинейного прочтения диалектико-рационалистических представлений, их перевода в претензии конструктивного рационализма. От этих претензий – прямой путь к холистским устремлениям на создание истинной общественной целостности, воздвигнутой на едином основании, сводимой к общему знаменателю (будь то ''зов крови'' или ''естественноисторическая необходимость'', ставшие руководящим политическим пособием и мощной идеологической дубинкой в руках тоталитарных лидеров).

Соблазн создания всеобъемлющих схем и выдачи рецептов на построение тотального общества достаточно велик. Избавление от этого соблазна стало предметом специального исследования американского философа Мартина Джея. В своей обширной монографии ''Марксизм и тотальность. Приключения концепции: от Лукача к Хабермасу'' он прослеживает метаморфозы претензий западного марксизма на историческую коррекцию основополагающих концептов и модернизацию образа единого, неделимого и целостного общества. По характеристике М. Джея, эволюция ''диалектической фантазии'' привела к осознанию сложности современной социальной организации, к признанию принципиальной несводимости многообразных компонентов человеческой жизнедеятельности к чему-либо абсолютному и непререкаемому. Социальная организация стала видеться более мозаичной, децентрированной, самоорганизующейся, с очагами ''сопротивления'' конкретного.

По отношению же к коммуникативно-лингвистической модели Ю. Хабермаса американский исследователь считает ключевым следующий вопрос: ''Коротко говоря, что, если рассматривать язык не как противоядие природе и человеческому воплощению в ней, а скорее, по крайней мере хотя бы частично, как выражение самой человеческой иррациональной ''природности'' ? А коли так, то тогда пусть уже и так ослабленная и поисковая реконструкция Хабермасом концепции тотальности западного марксизма может считаться еще более ослабленной''[33]. Сомнение в существовании ''универ-сального средства'' для отбрасывания в предысторию фундаментальной противоречивости человеческого бытия и социальной организации в данном случае для М. Джея не просто постулируется, – оно развернуто в объемной топографии всех ветвей и направлений западного марксизма.

Если в практическом плане признание ''правомочности'' мира человеческой коммуникации ведет к ограничению притязаний властных институтов и означает необходимость демократической формы для легитимации властно-политических отношений, то в теоретическом плане речь идет о кардинальной ревизии традиционных представлений, касающихся природы власти и сущности демократии. Предпринимается же ревизия преимущественно по отношению к телеологической и структурно-функциональной моделям власти, когда этот феномен трактуется в духе Макса Вебера и Талкотта Парсонса: власть как средство для достижения целей, как волевое взаимоотношение, опирающееся на исходную структуру – целерациональное действие. В процесс волевого устремления к рационально поставленным целям вклинивается коммуникативное измерение, мир человеческого отношения и взаимопонимания[34]. И Хабермас не одинок в этом коммуникативном ракурсе видения властно-политических отношений, который нацелен на преодоление классических схем субъект-центрированного разума, связывающих власть с волеизъявлением властвующего субъекта. В этом же ключе выстроена модель властных отношений, разработанная Х. Арендт на основе изучения исторического опыта великих революций современности и трагических провалов новейшей истории в тоталитаризм.

2.2. Ностальгия по агоре: противоречивость современной демократии

В работах Ханны Арендт проблемы власти тесно увязаны с главными вопросами функционирования демократической организации политической жизни, выходят на уровень глубоких философских обобщений[35]. Она предложила различать формы властных отношений, используя такие близкие по смысловому содержанию ''силы'' понятия, как власть (Macht ) и насилие (Gewalt). Дифференциация этих понятий ведется по многим признакам, главные из них – мера непосредственности и демократичности властного волеизъявления, степень корригируемости властных отношений со стороны широких социальных слоев. Для Арендт важно разрешить такую первостепенную проблему для построения демократической организации – разумное сочетание элементов представительности и непосредственности в политической жизни. От решения этой проблемы зависит обеспечение оптимального взаимодействия формализованной, институциональной сферы политики и волевых импульсов демократического субъекта волеизъявления. Преградой на пути превращения власти в насилие должны быть процессы социальной интеракции, человеческой коммуникации, способные компенсировать дефицит непосредственности в практике представительной демократии, которая наряду со многими позитивными сторонами несет в себе и хрупкость оснований, и принципиальную незавершенность[36].

Сегодня нашим обществом в крайне болезненном и противоречивом процессе обретения демократии утверждается осознание общечеловеческой ценности этого достижения мировой цивилизации. Становится ясно, что демократия – наряду с товарно-рыночной экономикой, приоритетом неотъемлемых прав человека, незыблемостью института собственности – является атрибутом цивилизации. Демократия во всем многообразии своей социально-политической организации входит в число главных приобретений общественного прогресса. Попытки идеологической узурпации демократии как общезначимой формы политической жизни способны в конечном счете обернуться абсурдом, наподобие известной ''социалистической биологии и физики''. Следует признать, что демократические принципы входят в идеологически нейтральный минимум цивилизованности. Но подобно тому, как нельзя ''с чужого плеча'' обзавестись ''правилами добра'' (вспомним злоключения черта из рассказа Леонида Андреева, тщетно пытавшегося следовать общечеловеческим представлениям о добре и зле и неизменно попадавшего впросак, когда, например, ради спасения жертвы требовалось преступить через заповедь ненасилия и т.д.), так и нельзя ''импортировать'' общечеловеческие ценности, механически перенести чужой опыт на свою родную политическую почву. Без работы самопознания и самопреобразования общецивилизованный минимум может оказаться чужеродным и отторгаемым.

В свое время российское общество предпочло трудной и кропотливой работе по отлаживанию демократических механизмов ''простые'' развязки на путях непосредственного властного творчества, спонтанного обращения с властно-политическими рычагами. Головоломные сюжеты демократии оказались слишком неприемлемыми и даже ненужными.

Эти сюжеты затрагивают проблему противоречия между представительной формой демократической организации политики и потребностями в непосредственном властном творчестве, демократическом волеизъявлении: волю изъявляет народ, но проводят ее в жизнь его представители, которые могут действовать в интересах всего общества, а не избравшего их электората, опираться на законоположения, а не на интересы ''группы давления'' и т.д. Проблему противоречия элементов непосредственности и представительности в демократической организации можно было бы назвать – обращаясь к истокам цивилизации – проблемой агоры, проблемой ностальгии по агоре.

Этот образ агоры – центральной площади в древнегреческом полисе, где граждане собирались для живого, совместного обсуждения главнейших вопросов внутренней и внешней политики, – где ''глаза в глаза'', ''плечом к плечу'' творили, начиная с Перикла, основные законоположения и все мыслимые и немыслимые поправки и уточнения к законам, – где в разноголосом шуме толпы и ораторском блеске речей лидеров нарождалась и крепла сопричастность к общим делам полиса, – где чувства единения и упоения властно-политическим творчеством сливались в демократические установки постигнутой и реализуемой воли большинства, – где личное ''Я'' ощущаю себя неразрушаемой частицей ''мы'' и видело в деяниях своих кумиров воплощение суверенной воли народа, – этот архетип, праструктура, исходный смыслообраз демократии, похоже, до сих пор бередит душу современного человека политического так же, как и во времена Аристотеля, который выводил идеал современного демократического правления из немеркнувших воспоминаний о заре демократической жизни, вспыхнувшей впервые на агоре – духовно-объединяющем, политикотворящем центре древнегреческого полиса, античного социального микрокосмоса. Значение агоры для жизни древнегреческого полиса хорошо показал французский историк философии Ж..-П. Вернан. Он писал: ''Агора образует центр общего для всех пространства. Все, кто сюда попадают, тем самым одинаково определяются как равные... Установленный в Пританее (вообще говоря, на агоре), общий Очаг, связанный с многочисленными домашними очагами, находится как бы на равном расстоянии от различных семей, населяющих полис; он представляет их всех, не уподобляясь ни одному из них конкретно. Центрированное пространство, пространство общее, уравнивающее и симметричное и вместе с тем светское, предназначенное для столкновения мнений, дебатов и аргументаций, противопоставляется религиозному пространству, символизируемому Акрополем''[37].

Древнегреческой агоре была обязана античная демократия своим появлением на свет политический, своим врожденным иммунитетом к олигархии и – может, чуть в меньшей степени – способностью балансировать между выбросами охлократии и тирании. Естественно определенное пространство античного полиса приходило на выручку политическому пространству истоковой демократии, укрепляло ее тягу к непосредственности и взаимной открытости. Как пишет А. И. Солженицын, ''афинская демократия отвергала всякое ''представительство'' как вид олигархии. Но она могла себе это позволить при своей малообъемности''[38].

Исчезновение агоры в физическом, так сказать, смысле слова не означало ее полнейшей утраты для символизации политической жизни демократии. Похоже, что в ''неслыханной простоте'' этого изначального символа политейи приподнимается завеса над настойчивостью попыток разработать эффективные модели коммуникативной власти, способные адекватно извлекать общезначимые смыслы из мнения народа. В этой символизации берут свое начало исследования многих ведущих политологов, занятых выяснением значения доминирующих социальных норм через аналитику структурно-функционального подхода и методику поэтапной ''редукции комплексности''. Свести сложность социальной системы к простому и ясному – общезначимому и доминирующему в мире человеческого смыслополагания – разве это не попытка найти в современной жизни что-то наподобие агоры (или, по крайней мере, убедить сограждан, что искомое найдено и теперь следует внимать ему, поражаясь простоте и наглядности объяснения современного человека ему самому).

В немалой степени ностальгией по агоре поддерживается накал противоречия между представительной демократией и постоянно прорывающимися интенциями непосредственности в политической жизни. Этот накал подтверждает многие предостерегающие суждения А. И. Солженицына о так называемом народном представительстве: он видит в представительной демократии многие серьезные опасности – предрасположенность к политиканству, бесконтрольности и своевольности функционеров власти, подчинению законодателей исполнительной власти, отбору политических лидеров не по деловым качествам, а по умению ''понравиться'' электорату и т.д.[39]

Что и говорить, несовершенств предостаточно. С несовершенством либерально-демократического обустройства легче было мириться, когда рядом творилось безобразие тирании тоталитарных режимов... Один из наиболее пессимистичных политических философов Карл Шмитт считал, что без противопоставления ''мы'' и ''они'' нет политики как таковой: объединение возможно на базе своего ''хорошего'' по отношению к чужому ''плохому'', лишь тогда удается консолидировать общность, убедить ее в необходимости следовать тем или иным правилам и установлениям. В реальной политике эта особенность принимает вид поисков ''образа врага'', на фоне которого и в постоянном противопоставлении ему людям ''мириться легче со знакомым злом''. Когда же этого нет, то реакция на собственные несовершенства обращается вовнутрь и ранее априорные установления начинают проверяться на прочность...

Показательны для понимания противоречивости современной демократии рассуждения Френсиса Фукуямы в его нашумевшей статье ''Конец истории?'', где он размышляет над причинами триумфа либерально-демократического социального строя, прогнозирует возможные пути его развития. По мнению Фукуямы, происходящий ныне процесс глобального утверждения либерально-демократических норм имеет фундаментальный характер, он вносит связь и порядок в текущие события. ''На наших глазах в двадцатом веке мир был охвачен пароксизмом идеологического насилия, когда либерализму пришлось бороться сначала с остатками абсолютизма, затем с большевизмом и фашизмом и, наконец, с новейшим марксизмом, грозившим втянуть нас в апокалипсис ядерной войны. Но этот век, вначале столь уверенный в триумфе западной либеральной демократии, возвращается теперь, под конец, к тому, с чего начал: не к предсказывавшемуся еще недавно ''концу идеологии'' или конвергенции капитализма и социализма, а к неоспоримой победе экономического и политического либерализма''[40].

В настоящее время, как считает Ф. Фукуяма, у Запада, западной идеи практически не осталось серьезных противников. Теперь приходится говорить о неустранимых дефектах в системе самого либерализма, которые нельзя игнорировать, но с которыми необходимо согласиться. ''Все отмечают в последнее время подъем религиозного фундаментализма в рамках христианской и мусульманской традиций. Некоторые склонны полагать, что оживление религии свидетельствует о том, что люди глубоко несчастны от безличия и пустоты либеральных потребительских обществ. Однако хотя пустота и имеется и это, конечно, идеологический дефект либерализмa, из этого не следует, что нашей перспективой становится религия. Вовсе очевидно и то, что этот дефект устраним политическими средствами''[41]. Помимо нынешних проблем автор ''Конца истории?'' видит и грядущие, – они порождены перспективой ''многовековой скуки'', в которой не останется места борьбе за признание, идеологической борьбе, готовности к самопожертвованию ради абстрактных целей и т.д.

Осознание ценности демократии, установка на долгую и трудную работу по освоению ее механизмов невозможны без появления в недрах современной цивилизации иммунитета к тоталитарным экспериментам, предостерегающих реакций по отношению к эйфории непосредственного властного творчества, упованию на всесилие властно-политических отношений. Когда Й. Хейзинга говорил о человеке развивающемся как человеке играющем, постигающим через игру – индивидуальную и общечеловеческую – необходимые и достаточно жесткие ''правила игры'' современной цивилизации, то он был прав, подчеркивая определенную условность, своеобразный игровой момент в отношениях современного общества, где человек обязан соблюдать ''правила игры'', иначе неизбежен откат в асоциальность, ''умопомрачительную'' серьезность фактического варварства. В современных неоконсервативных теориях иногда проскальзывает мысль о том, что цивилизация невозможна без системы ''fool-proofing" (термин из техники, обозначающий защитные приспособления, которыми должно быть снабжено достаточно сложное технологическое устройство, чтобы его случайно не сломал некомпетентный человек, нажавший не ту кнопку). Демократия наряду с другими ведущими институтами цивилизации создает свою собственную систему ''fool-proofing" , свои защитные механизмы. К их числу принадлежат и отработанные ''правила игры'' представительной демократии.

Ведущий итальянский политолог Норберто Боббио главным тезисом своих рассуждений о демократии делает мысль, суть которой в том, что демократическая политика без соблюдения процедурных правил представительства – это фактический абсурд, противоречие в понятии, ведущее к интенсивному наращиванию опасных предпосылок для самоуправства и произвола в осуществлении властных функций и принятии управленческих решений. Важно не только соблюдать процедурные нормы представительной демократии, правила ее контроля и регулирования, но и учитывать на практике особенности согласования между элементами представительности и непосредственности. Поясняя необходимость последовательной реализации ''правил игры'' в демократию, Норберто Боббио считает принципиальным наличие моментов ''показа'' как неотъемлемой части игровой культуры. Даже в самих традиционных понятиях высвечивается этот момент, – к примеру, понятие ''республика'' означает не только ''respublica'', но и ''показ публике''. Для Боббио необходимость увязки процедур осуществления норм представительной демократии с их манифестацией, открытой представленностью широкой публике соотносима с агорой древних греков[42]. Такая увязка охватывает обе основополагающие стороны демократии, отмеченные еще Токвилем, – принцип народной суверенности (народ как суверен власти) и принцип ассамблеи (организационная характеристика демократической политической жизни, ее институциональная расшифровка). Так в политическую технологию важной составной частью входит проблематика социального воображаемого, которая при внимательном рассмотрении может проявить себя и в качестве ослабленного варианта властного фетишизма...

Акцентировка внутренней противоречивости представительной демократии не означает ее дискриминации. Важно в этой противоречивости увидеть и рациональное зерно и неизбежность приобретения ''своего'' опыта по освоению технологии его культивирования. Для этого, по справедливому замечанию М.Мамардашвили, необходимо оставить в прошлом установки всеобщего инфантилизма, культуры общественного сознания ''переростка''. Мераб Мамардашвили констатировал: ''Мы оказались инфантильными. Инфантильность – это те же ласточки Мандельштама, вернувшиеся в ''чертог теней''. Инфантильность – это переростковое состояние, с упущенным моментом взросления''[43]. Он был прав, – как избежать возвратов к этому инфантилизму, когда общество, подобно несмышленышу, но с возможностями взрослого человека, пытается все вновь и вновь ''разобрать'' и ''собрать заново'' такую сложную ''игрушку'', как социальная самоорганизация. Поэтому частенько и остаются ''лишние детали'': рынок, парламент, право, собственность и т.д. Тем более, что когда затрагивается проблема демократии, то в ее архитектонике ключевым и самым ''трудоемким'' смыслом будет свобода[44].

Демократия разрывает слитность отношения власти и человека. На пути превращения человека в ''органическую протоплазму'' властного левиафана воздвигаются механизмы опосредованного волеизъявления, отработанные столетиями или усвоенные в ходе посттоталитарного прозрения процедуры представительства суверенной воли народа и формы защиты и конституирования этой воли. Сверхплотное политизированное бытие при неукоснительном следовании ''правилам игры'' демократии становится практически невозможным. Понятно, что этот процесс имеет и определенные издержки, которые строгим критикам демократии кажутся повсеместным утверждением посредственности в качестве главенствующего модуса демократии, соединенным с требованиями унификации политического поведения и соблюдения определенных шаблонов приобщения к власти.

Сами данные требования даже в политической реальности ''эталонных'' либерально-демократических обществ дополняются нынешним развитием прежде неизвестных демократических движений, для которых центральным лозунгом является отстаивание своей уникальности, сохранение своей самобытной индивидуальности (движения людей по интересам, движение ''зеленых'', объединения типа ''землячеств'', ''соседства'', объединения независимых интеллектуалов, предающихся теоретическим анархистским изысканиям и т.д.). В современной политологической литературе отмечается, что эти процессы имеют объективный характер, они – побочное выражение самой изначальной дихотомии публичного и приватного, общественного и индивидуального. В наиболее индустриально развитых обществах из дихотомичности приватного и публичного исходят два фундаментальных процесса.

В цитированной выше книге ''Демократия и диктатура'' Норберто Боббио они характеризуются следующим образом: ''На самом деле, два процесса – публицизация (publicization) приватного и приватизация публичного – не являются несовместимыми и фактически они взаимопроникающие. Первый выражает процесс субординации приватных интересов по отношению к коллективным интересам, репрезентируемых государством, которое все в возрастающем объеме охватывает гражданское общество и посягает на него; второй репрезентирует месть приватных интересов посредством создания больших организованных групп, которые используют публичный аппарат для достижения своих собственных целей''[45]. По мнению Боббио, в диалектике этих двух процессов важно не преступить грань и не нарушить ''золотое правило'' аристотелевской меры, – ибо экспансия приватных интересов в сферу политического грозит их политизацией и конечным саморазрушением, отказом от функций инициирующего смыслополагания; в свою очередь, проникновение публичного в лице властно-политических структур в мир частного чревато аналогичной самодеструкцией, когда власть перестает быть властью, слившись с отношениями гражданского общества, подчинив их себе практически без остатка[46].

2.3. Власть и современная цивилизация.

В демократической панораме современной цивилизации изменяются оба компонента диалектики власти и человека, трансформируется во многих существенных характеристиках и сама природа этого отношения. ''Раздвижка'' властного пространства за счет включенности в него многообразной системы опосредующих демократических звеньев соединяется и с радикальными изменениями в структурах властно-политического времени.

Эти изменения порождены феноменом ''сознания современности'', качественно отличающегося от исторического сознания предыдущих эпох. В работах Вальтера Беньямина, Рейнхарта Козеллека, Корнелиуса Касториадиса раскрываются основные черты духа современности[47]. Главное в них – обращенность взгляда человека в настоящее, которое ответственно за ожидания и надежды предыдущих поколений и в то же время за будущность, которая никогда не состоится, если в современности человек не сумеет найти развязки для многих и многих проблем. То, что такое историческое сознание отлично от предыдущих форм мировосприятия, а следовательно, и традиционных форм легитимности властных институтов, видно из самого переструктурирования в векторах временной направленности, – отныне власть должна доказывать свою легитимность не только тем, что ей удается поддерживать огонь в очагах предков, и не только тем, что в ее деятельности высвечивается гарантированное будущее. Власть вынуждена обосновывать свою правомочность тем, что теперь – здесь, сейчас – соединяются в действительно настоящем и прошлое, и будущее. Осознание этих требований к власти в современной цивилизации существенно преобразило и формы легитимности властных институтов и структуры их репрезентированности (''подачи'' для широкой публики), вписанности в политическую реальность.

Осмысление подобных инноваций потребовало значительных изменений в концептуальных подходах и методологических установках по отношению к властно-политической сфере. В серьезных уточнениях нуждается и само видение топоса власти: где она ''обитает'', чем подпитывается полнокровность данного места ''обитания'' власти, в чем жизненность того или иного локуса властного мира.

Так, К. Лефорт при характеристике власти в современном цивилизованном обществе считает необходимым отметить, что даже в устоявшейся метафорике политического пространства появились совершенно новые сюжеты, в которых состыковка уже привычных политических символов приняла нетрадиционный вид. Это касается и ''организменного'' видения социума, когда общество понимается как социальный организм, проходящий те или иные стадии развития. (В марксовой теории формаций и общественного производства такое видение социума является неотъемлемой частью – и предпосылочной, и концептуализирующей.) Для современного общества, по мнению К. Лефорта, характерен своеобразный эффект аннигиляции.

Он состоит в том, что ранее ''власть была воплощена в государе, и это, следовательно, давало обществу тело. И это было так, поскольку давалось латентное, но эффективное знание относительно того, что каждый (one) полагается существующим для другого через социальное. Эта модель раскрывает революционную и беспрецедентную черту демократии. Локус власти становится пустым местом (empty place). He стоит останавливаться на деталях институционального аппарата. Важным пунктом будет то, что этот аппарат предотвращает правительство от присвоения власти в своих целях, от его внедрения в них. Осуществление власти – это субъект по отношению к процедурам периодических перераспределений. Это выражает результат контролируемого состязания с неизменными правилами. Этот феномен предполагает институционализацию конфликта. Локус власти – пустое место, оно не может быть занято, – как таковое оно не может быть консубстанциальным по отношению к кому-либо ни в индивидуальном, ни в групповом плане – и не может подобным образом выражаться.

Видны только механизмы осуществления власти, или только человек, простой смертный, который осуществляет политическую власть''[48].

Такие изменения в самом характере власти демократического общества приводят к тому, что, как полагает французский философ, ''мы ошиблись, если бы посчитали, что ныне власть обитает в обществе, на основании того, что она производна от народной поддержки; она остается действием, посредством которого общество постигает себя в своем единстве и относится к самому себе во времени и пространстве. Но это действие более не относится к безусловному полюсу; и в смысле того, что оно обозначает разделение между внутри и внесоциальным, учреждает отношения между этими измерениями, и молчаливо признается чисто символическим''[49].

Свыкнуться с таким локусом власти, понять, что в демократическом обществе постоянно придется мириться с ''незанятым'' местом власти, которая более не привязывается к единоличному лидеру или монопольно правящей группировке, – для этого потребуется немало труда и немало времени. Для посттоталитарного сознания подобный символ на первых порах должен действовать раздражающе, порождая настойчивые стремления устранить такое ''ненормальное'' положение, которое может ведь пониматься и как дефицит власти, от чего надо избавиться, снова соединив осуществление власти с тем или иным властвующим субъектом. Сложность демократического восприятия власти в том, что оно соединяет на первый взгляд несовместимые вещи: с одной стороны, наполненность политической жизни, конституирование общества как единого целого вокруг признаваемого центрируемого пункта, политической активности, а, с другой стороны, в самой сердцевине политического для авторитарного сознания открывается зияющая брешь – пустота, которая принципиально не может быть заполнена, но которая может восполняться многообразной работой по сохранению и развитию демократических форм властно-политической жизни. Назовем это ''работой свободы'' или ''заботой о демократии'', суть дела не изменится: демократическая политическая культура ставит человека в ситуацию исторической ответственности и постоянного труда.

Иные требования предъявляются к властным отношениям. Они способны поддерживать свою жизнеспособность уже не столько за счет идеократических иллюзий (яркий пример из нашего недавнего прошлого, когда в ответ на критику за развал сельского хозяйства следовало обвинение в подрыве социализма...), не за счет методов авторитарного, репрессивного подавления и принуждения, не за счет наращивания властных ''мускулов'', устрашающей демонстрации их мощи, сколько за счет эффективной деятельности по символической консолидации общества, создания действующих механизмов сопричастности к делам общества и его стратегическим программам. Не меньшую роль должны играть в обеспечении жизнедеятельности властно-политических институтов и такие факторы общественной целостности, как отработанные практики дисциплинирования и нормализации человеческого поведения.

В этих практиках власть осуществляется на том уровне, который Мишель Фуко называл ''микрофизическим'', а для характеристики его наиболее подходящим считал термин ''инвестиции''[50]. Под этим понимаются те капиталовложения власти в человека, которые позволяют развивать человека и добиваться ''приемлемых'' форм власти в отношениях изменившегося соперничества, ставшего жизненно необходимым сотрудничеством, не утратив своих инверсированных значений известного изречения Клаузевица о войне как продолжении политики другими средствами, т.е. в данном случае инверсия означала бы политику как продолжение войны человека и власти другими – мирными или, вернее, примиренными – средствами сотрудничества.

Размышляя над вопросом об эволюции ''телесных отношений'' между массами и государственным аппаратом, М. Фуко приходит к следующему выводу. ''Прежде всего нужно отвергнуть широко применяемый тезис о том, что власть в наших буржуазных, капиталистических обществах отрицает реальность тела в предпочтение душе, сознанию, идеальности. Фактически же нет ничего более материального, физического, чем осуществление власти. Какой способ инвестиции тела необходим и соответствует функционированию капиталистического общества, подобного нашему? Я думаю, что с XVIII до начала XX века предполагалось, что инвестиция тела властью должна быть жесткой, тяжелой, педантичной и постоянной. Отсюда эти жуткие дисциплинарные режимы в школах, казармах, на предприятиях, в городах, квартирах, в семьях". В настоящее время пришло понимание, что такая форма властного инвестирования более не обязательна, ''... индустриальные общества могут довольствоваться более ослабленной формой власти над телом'' [51].

Фуко настаивает на пересмотре концепций власти, которые отдавали предпочтение идеологизаторским приоритетам, поэтому в центре диалектики власти и человека всегда фигурировало явно или неявно классическое отношение подчинения в духе гегелевского сюжета из ''Феноменологии духа'' о диалектике раба и господина. При указанном рассмотрении предпосылками выступают такие обстоятельства, как существование человеческого субъекта, наделенного сознанием, и наличие признаваемых и сознательно принимаемых отношений людей, в которых одни считают себя ''рабами'', а других – ''господами'' (и наоборот).

В условиях современной цивилизации, когда человеческий разум дополняется разумом социальной самоорганизации и резко возрастает роль интуитивно-творческих способностей человека (''инсайт'' в технике сегодня значит несравненно больше, чем даже 15–20 лет назад), когда отношения ''раба'' и ''господина'' и демократическая модель противопоказаны друг другу, – для нового политического ландшафта требуется иная концептуальная и нормотворческая оптика, в центре которой забота о человеке и институтах, способных гармонизировать, ''очеловечить'' социальное бытие.

Подбор и шлифовка новой концептуально-нормотворческой оптики ведется в ходе всего современного политического процесса, в котором демократические формы пока что зачастую невозможны без своих промежуточных, половинчатых, а то и контрастно-противоположных дополнений. Гарантия очищения этой оптики – в свободном и непредубежденном взоре человека демократического общества.

3.Функционирование власти

3.1. Много или мало власти?

Покой ненавистен человеку... пока нет дела,

всех объединяющего в общем труде, в котором

нашли б удовлетворение все способности человека,

и пока человек лишен возможности созидать,

воссоздавать, он будет разрушать.

Н. Федоров

Новое возникает из старого. Но пригоден ли властный ''капитал'', в избытке накопленный самодержавной Россией и советским обществом, для укоренности  демократического общества? Не утопия ли сама такая постановка вопроса? Как не превысить в данном случае планку запросов, – ведь писал же в свое время П.А. Бердяев, что государство существует вовсе не для того, чтобы превращать земную жизнь в рай, а для того, чтобы не позволить ей окончательно превратиться в ад. В истории политической мысли обозначались три ведущие позиции по проблемам власти. Они по-разному отвечают на вопрос: как использовать властные институты для решения назревших проблем? Ограничить их действие до разумного предела, чтобы не ставить преграды на пути естественных законов общественного развития, свободного волеизъявления и рыночной модели? Или же использовать властные механизмы, специфические средства властного принуждения для  утверждения социальной стабильности с тем, чтобы властный фактор являлся доминирующим в общественной жизни. Или же создать постоянно работающую модель для модернизации властных институтов, с тем чтобы они нашли свое место в современной социальной динамике?

Эти позиции имеют, как и полагается, и умеренные, и крайние формы и предпочтения.

Условно отмеченные позиции можно обозначить так: ''Слишком много власти''. ''Слишком мало власти'', ''Как развивать властные интитуты''. Почему условность обозначения? Да, может, потому, что привычная окончательная и бесповоротная безусловность неоднократно приводила к слишком большим издержкам.

3.2. Позиция 1. ''Слишком много власти''

В политической истории современности лозунг ''Слишком много власти!'' традиционно был принадлежностью либерального политического идеала. Чем меньше власти, тем лучше, – так повелось еще с эпохи домонополистического предпринимательства. Притягательность лозунга для либерала, для независимого интеллектуала, для неугомонного предпринимателя во времена ''свободной конкуренции'' была несомненной. Идеал государства как ''ночного сторожа'', который не мешает гражданам делать свой бизнес, сегодня изрядно потускнел. Государственное регулирование экономики, многочисленные стабилизирующие социальные программы, устоявшаяся (и эффективная) практика властного дисциплинирования человеческого поведения – без этого современное общество просто не может существовать. Поэтому традиционный либерализм в западном политическом спектре значительно изменил свою окраску. Неолиберализм старается совместить заботу о свободе человека с развитием властно-государственного регулирования общественной жизни.

Лозунг ''Слишком много власти'' впоследствии оказался притягательным для многих западных политических течений, которые в целом придерживаются неоконсервативной ориентации. При том он довольно сильно изменился. Неоконсерватизм укрепил свои позиции за счет детализированной социальной инженерии, и также за счет того, что сделал акцент на ценностном мире человека, – не та власть сильна, которая навязывает обществу паутину всеохватывающей регламентации глобального, конструктивистского типа и тщится набросить на общественную жизнь плотное покрывало своих норм, а та, которая сумеет мобилизовать ресурсы социальной системы для перехода к постиндустриальной стадии и сможет опереться на мировоззренческие устои человеческой жизни, внушить людям отношения доверия к властным институтам и даже – если угодно – гордости за свою сопричастность к ним.

Раньше в отечественной политико-правовой науке эти метаморфозы популярных лозунгов в западной общественной жизни трактовались как сугубо кризисные явления. Но сегодня стало ясно, что через кризисы прокладывали себе дорогу инновации, представляющие интерес и для российского общества. Это, прежде всего, – социальная технология соединения власти и человека, подбор и отшлифовка зачастую прямо-таки филигранных деталей ''дозировки'' власти, ее опоры на мировоззренческие структуры общества, создание образа власти, проявляющей заботу о человеке не через этатистско-патерналистские методы, а и посредством реализации курса на обеспечение условий для нормальной жизнедеятельности в цивилизованном обществе.

Наивно-прогрессистская установка на ''уменьшение'' власти сегодня столкнулась с неожиданными следствиями, которые либеральное сознание осмысливает в полушоковом состоянии. Децентрализация и ослабление власти обернулась ростом ведомственной бюрократии, диктатом монополистов-производителей, ростом криминалитета и т.д. Невольно складывается впечатление, что, сколько власти убывает в одном месте, столько же – если не больше – прибывает ее в другом. Подобно ртути она растекается – из центра в другие области социального организма. (Вырвавшись из замкнутого пространства, ртуть власти начинает испаряться и способна вызвать сильнейшую интоксикацию всего социального организма.) ''Уменьшение'' власти напоминает ее ''растаскивание'', какой-то своеобразный дележ властного пирога.

Лозунг ''Стишком много власти'' перекочевал в наше время из эпохи ''оттепели'' 60-х годов – наивной и неискушенной поры целомудренного либерального сознания, из романтической поры диссидентства. Сегодня же ситуация иная, этот лозунг все более выглядит ''прекраснодушным'' шаблоном, который вызывает отторжение у российского менталитета.

3.2. Позиция 2. ''Слишком мало власти''

Во властном дискурсе российского общества становится явной тенденция отхода от прежней либерально-демократической тональности к мотивам сильной власти, сильного государства. В речи государственных деятелей и влиятельных политиков практически исчезли сюжеты приобщения к ценностям западной цивилизации, построения  гражданского общества, повсеместного распространения рыночных отношений, упования на  всесильную самоорганизацию ''невидимой руки'' рынка, подзабылись и даже сюжеты правового государства. Либерально-демократическая риторика похоже уходит в прошлое, точно так же и предшественница – риторика эпохи перестройки с поисками консенсуса  и демократических идеалов. Сегодня ключевые вопросы ''повестки дня'' – наведение порядка, построение и укрепление властно-политической вертикали, утверждение законности. В свою очередь, новые мотивы речи власти оказываются вполне созвучными массовым ожиданиям. На парламентских и президентских выборах ''партия власти'' оказывается практически вне конкуренции. Жесткий стиль крепнущей государственности приходится по душе настроениям и предпочтениям массовой аудитории. Заметно меняется и тональность властного дискурса региональных политических элит, в среде которой также идут процессы осознания смещения смысловых акцентов власти. Электоральные симпатии жителей регионов, властные импульсы центра побуждают региональные элиты к форсированному осознанию изменений в общей тональности властно-политического дискурса.

Можно отметить, что и в массовом сознании, и в профессиональной среде политиков и политологов эти изменения не остались незамеченными, они так или иначе позиционируются и интерпретируются. От суждений типа ''новой метлы'' – приходом во власть новой команды, от высказываний в духе ''закрепления передела власти и собственности'', – до прогнозирования реванша государственно-бюрократической машины и пессимистических прогнозов исчезновения демократических перспектив – таков далеко не весь спектр аналитического восприятия и толкования инноваций в современном российском властно-политическом дискурсе.

На наш взгляд, изменения в дискурсе власти выражают глубинные социальные тенденции. Маятник властно-политического регулирования – и не только в его дискурсивном измерении, но и реально-практическом – качнулся от либерально-демократических интонаций, от мотивов рыночной самоорганизации в сторону властно-авторитарных тональностей. Властно-авторитарная риторика отличается прагматической приземленностью, постоянной демонстрацией технологичности нынешнего курса власти.

Российское общество прошло за последние 10–15 лет ряд этапов своего развития. От тоталитарного, властно-организованного, идеократического общества к рыночной стихии, предельной дезинтегрированности общественной жизни, атрофии властно-политических институтов, разгулу полукриминального капитализма по образу и подобию эпохи ''первоначального накопления''. Сейчас даже некоторые западные политологи с тревогой отмечают, что в российском общественном мнении многие демократические ценности (не говоря уж о либеральных) по вполне понятным причинам явно дискредитированы. В настоящее время усиление властно-политической сферы, утверждение четкого технологичного функционирования государственно-полити-ческих институтов становится ведущим фактором в преодолении былого паралича властной воли, прежнего ''смутного'' времени. Эти тенденции вполне соответствуют российским политическим традициям – в российском социуме властно-политические институты всегда отличались большим удельным весом в социальной организации, большей значимостью по сравнению с западноевропейским типом общественной организации. Понятно, что речь не идет о возврате к доперестроечным временам. После сложного и трудного времени реформ общество нуждается в социальной стабильности и предсказуемости, что и должно гарантировать работающая власть. Социологи отмечают резкий рост государственно-патерналистских настроений в общественном сознании, особенно по отношению к социально-экономическим вопросам, обеспечению государственных гарантий.

Показательно, что опросы общественного мнения показывают, что население воспринимает российскую власть как единое целое, но в этом конгломерате наиболее предпочтительными являются фигуры Президента РФ и губернаторов – руководителей субъектов Федерации. Происходит явно выраженная персонификация власти, именно с именами президента и руководителей своих регионов связывают россияне свои надежды, именно этим лидерам люди более всего доверяют и наделяют всей полнотой власти. Представительная власть, органы местного самоуправления обладают значительно меньшим рейтингом популярности и мерой доверия. Повсеместно выборы президента являются общезначимым событием, на них всегда отмечается высокий уровень электоральной активности, а выборы депутатов в какую-нибудь городскую Думу все чаще срываются по причине низкой явки избирателей.

Ориентация населения на исполнительную власть, на реальных властно-политических лидеров объясняется самими респондентами тем, что общественным ожиданиям  соответствуют реальные мероприятия, конкретные шаги, а не многочисленные политические заявления и программы. Наступила пора политической риторики, которая соответствует нормам здравого смысла, отличается реальной приобщенностью к власти, способностью и возможностью решать вопросы общественной жизни.

Общественное мнение артикулирует назревшие общественные ожидания, которым должен соответствовать и новый властно-политический дискурс и реальные мероприятия по повышению управляемости социальными процессами, достижению социальной стабильности. Вопросы значимости властно-политического начала, усиления роли властно-политического регулирования в общественной жизни, проблематика сильной государственности поэтому и находятся сейчас в самом центре властно-политического дискурса российского общества.

Безусловно, власть должна быть властью. Властные решения должны проводиться в жизнь. Без работающей системы властных институтов и эффективных каналов властных отношений реформы обречены на провал.

Сегодня принят курс на усиление властно-политической вертикали с развернутой системой мер социальной стабилизации. Курс реформ потребовал модернизации властных отношений, которые не поддаются простым решениям по принципу ''меньше власти'' или ''больше власти''. Нужна последовательная программа по изменению самого характера власти в нашем обществе, по четкому определению ее тактических форм и стратегических ориентиров. На повестке дня – административная реформа, реформирование местного самоуправления,  коренная реорганизация российской государственности.

3.3. Позиция 3. ''Как формировать власть?''

Из всей отечественной истории можно вынести один впечатляющий урок, который умещается в краткой формуле ''Осторожно – власть!''. Сегодня нельзя ни преувеличивать способности власти, ни приуменьшать ее значения.

Отчуждение человека от власти нынче должно преодолеваться в совместном решении чрезвычайной программы общесоциального обновления. Связка ''человек – власть'' должна сегодня работать в режиме постоянного общественного диалога на демократических началах, где мера прав и обязанностей определяется только на основе общественного согласия и взаимной ответственности. Такой режим ''работы'' трудно выдержать, но в нем гарантия отказа от прежних монологичных форм властвования.

Как никогда требуется взвешенное отношение к проблемам легитимации власти и учета формирующихся  мировоззренческих ценностей. Через все проблемы и противоречия идет процесс открытия новых мировоззренческих горизонтов, – ведь каждое поколение как бы заново проходит этот путь, само выносит вотум доверия утверждаемым ценностям, мировоззренческим представлениям.

Исторический опыт показывает, что создание эффективных форм легитимности и общественной консолидации потребует немало времени. Стабильная и уверенная власть, опирающаяся на демократические процедуры принятия властных решений, на приоритет прав человека, а потом проводящая принятые решения в жизнь посредством законодательно определенных властно-политических рычагов, – это и есть гарантия ''услышанности'' человека. Для этого должна измениться  властная парадигма: от монолога – к диалогу, от социального конструирования ''сверху'' – к социальной инженерии совместного созидания, от репрессивного подавления – к общественному консенсусу, от политизированного идеологизаторства – к профессионализму политиков и первенству закона.

В диалектике власти и человека должны занять главенствующее положение демократическая организация властно-политической жизни и неукоснительное соблюдение прав человека, обеспеченные надежными правовыми механизмами реализации и защиты этих институтов цивилизованного бытия. В российском обществе должна утвердиться современная государственность.

II. ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО
И ПРАВОВОЕ ГОСУДАРСТВО

Краткий исторический обзор основных подходов к трактовке гражданского общества показывает, что при всем различии большинство концепций основываются на единой методологической парадигме – гражданское общество рассматривается, как правило, через призму его отношений с государством.

Такая парадигма вполне объяснима. Государство исторически выступало не только орудием классового господства, но и выражало общий интерес, являлось средством консолидации и институализации общества.

О единстве государства и гражданского общества писал еще Аристотель, с именем которого связывают само возникновение данного понятия. Государство, читаем мы в "Политике", есть не что иное, как совокупность граждан, гражданское общество. Главным в этом определении является статус гражданина, который, в отличие от раба, может принимать "равное участие во всех выгодах общественной жизни". Это участие гарантируется "правилами государства", при котором власть и закон обеспечивают "счастливую и самодовольную жизнь для всего того сообщества, которое может быть названо сообществом граждан".

При исследовании проблемы гражданского общества важным является выбор методологии анализа: идти путем содержательного перечисления институтов гражданского общества, либо попытаться понять его на сущностном, концептуальном уровне.

Полагаю, что попытки определить гражданское общество через перечисление основных институтов, составляющих его постоянную внутреннюю структуру, бесперспективны. Гражданское общество, как и любой социальный институт, исторично и изменчиво и не укладывается в жесткие рамки чисто структурного подхода.

Прежде, чем приступить к изложению своего понимания гражданского общества, зададимся следующими вопросами. Гражданское общество – это любое общество или нет? Если да, то зачем дублирование, если нет, то чем отличается гражданское общество от негражданского? И второй вопрос. Все ли общество является гражданским или только какая-либо его часть? Если все, то опять-таки зачем дублирование, если нет, то где граница между этой частью, являющейся гражданским обществом, и другой?

В историческом плане эти вопросы, в особенности первый, учитывая западно-европейскую традицию, не представляют большой сложности. Формирование институтов гражданского общества шло прежде всего через развитие особых отношений с государством. С возникновением и развитием капитализма. Формированием и реализацией принципа разделения единой всеохватывающей государственной власти на законодательную, исполнительную и судебную, формированием самостоятельных, негосударственных ассоциаций людей. С формированием развитой частной собственности государство вынуждено было ограничить свои собственные властные функции и перестроить свои властные структуры.

Исходный тезис в трактовке гражданского общества заключается в том, что проблема гражданского общества является конкретно-исторической проблемой. Нельзя догматически переносить одну модель гражданского общества, обусловленную конкретным характером общественных отношений, формой собственности и уровнем развития производительных сил, сложившимися традициями в иную историческую ситуацию. Смысловая многовариантность, отягощенность смысловыми значениями за длительный период своего существования, понятие "гражданское общество" есть выражение наследия западной политической традиции. Прав Доминик Кола: понятие "гражданское общество" столь же древнее, что и политическая наука, и со времени его первого употребления Аристотелем оно вобрало в себя различные отличающие его от других понятий ценности"[52].

Методологическая неопределенность в подходах к гражданскому обществу приводит к размытости его понимания, к стиранию границ между гражданским обществом и составляющих его институтов, между гражданским обществом и государством. Примером тому является статья А.В. Одинцовой "Гражданское общество: прошлое, настоящее, будущее". "По нашему мнению, – пишет автор, – гражданское общество – это совокупность общественных отношений (экономических, социальных, политических и т.д.), формальных и неформальных структур, в рамках которых имеет место удовлетворение многообразия потребностей и реализация интересов индивидов и их групп, адекватных достигнутому уровню общественного развития.

Критерием отнесения общественных отношений и институтов к сфере гражданского общества является удовлетворение потребностей, реализация интересов личности"[53].

Понятие "гражданское общество", по мнению некоторых исследователей, является едва ли не ключевым для объяснения степени зрелости того или иного общества, его готовности к каким-либо экономическим, политичес­ким и другим реформам. Оно, полагает Н.Ю. Рябчук, "в противовес марксистской теории классовой борьбы и жестокой антиномии между "капитализмом" и "социализмом", дает ключ к пониманию общественных процессов в современном мире, к определению глубинного, внутреннего качества того или иного общества – в противовес таким второразрядным признакам, как, скажем, монархическая или республиканская форма правления, степень приватизации или обобществления средств производства, наличие многопартийной или вообще беспартийной системы и т.п.[54]

В современной литературе сложились два основных подхода в понимании гражданского общества. Сторонники одного исходят из противопоставления гражданского общества и государства, рассматривая гражданское общество как определенную совокупность социальных отношений или "форму общения работников и просто жителей промышленной цивилизации как граждан, как отдельных, самостоятельных участников политической жизни" (В. С. Библер) Второй подход заключается в отождествлении гражданского общества с конкретной формой буржуазного общества, западной цивилизации, с появлением гражданина как самостоятельного экономического и политического субъекта на основе частной собственности и высокого уровня политической культуры[55].

Гражданское общество трактуется как противоположность государству, как своего рода синоним рыночных и других форм "частной" жизни, которые считаются совершенными уже в силу того, что они противостоят государственной власти. Известный политолог и публицист Андраник Мигранян пишет: "Содержание понятия гражданского общества включает всю совокупность неполитических отношений в обществе, то есть экономические, духовно-нравственные, религиозные, национальные и т.д. Гражданское общество – это сфера спонтанного самопроявления свободных индивидов и добровольно сформировавшихся ассоциаций и организаций граждан, которая ограждена необходимыми законами от прямого вмешательства и произвольной регламентации деятельности этих граждан со стороны органов государственной власти"[56].

Опираясь на научную традицию, идущую от Локка, Монтескье, Токвиля, Мигранян трактует гражданское общество весьма широко, как отличную от государства структуру, состоящую из различных ассоциаций, добровольных объединений людей.

Столь же широко он трактует гражданское общество как сферу реализации экономических, социальных, этнонациональных, культурных, религиозных, экологических и других общественных интересов, находящуюся вне непосредственной деятельности государства и опосредующую его отношения с индивидами, целый ряд современных исследователей[57].

Прежде всего, о нашем отношении к концепции, противопоставляющей гражданское общество и государство. В такой интерпретации гражданским обществом охватывается все, что не является государством. Представляется, что данная концепция не является самой плодотворной в научном плане. Во-первых, это ведет к искусственному противопоставлению общества и государства. Государство изначально не является чужеродным антиподом гражданского общества, направленным на его подавление. Утверждение о принципиальной враждебности государства и гражданского общества ошибочно в методологическом плане и приводит к порочным выводам на практике.

Во-вторых, ряд зарубежных исследователей исходит из того, что государство явление современного мира. Оно возникло в Европе вместе с развитием капитализма и характеризует переход от сословной организации общества. Термин "государство" здесь означает не всякую форму политической организации, а лишь ту, которая возникла в Новое время. К ее характерным чертам относится суверенная власть, рациональность администрации, государственная собственность, постоянная армия, религиозный нейтралитет.

В-третьих, гражданское общество не есть арифметическая разница между обществом и государством. Общество слишком сложная система и не поддается догматичной схематизации и искусственному расчленению.

Порой это приводит к большой путанице. Так, в статье доктора философских наук В. Зотова "Гражданское общество и правовое государство показатели цивилизованности" можно прочесть: "В общество государство входит как важнейший элемент политической надстройки. В гражданское же общество государство не входит, хотя, конечно, все потребности гражданского общества независимо от того, какой класс господствует в данное время неизбежно проходят через волю государства, чтобы в форме законов получить всеобщее значение"[58].

Нельзя, на наш взгляд, трактовать гражданское общество как разницу между обществом и государством. Гражданское общество, как и его институты, существует и функционирует в тесной взаимосвязи с политическими институтами государства.

Еще Христиан Томазий в ХVII в. писал: "Под государством я понимаю гражданское общество, облеченное верховной властью ради общего мира". Государство составляет совершенно неотъемлемую составляющую общества. Оно "вписано" во всю ткань общественной жизни, во всю сложную систему политико-правовых, властных отношений, являя собой политически организованное общество. Таким образом, на наш взгляд, государство существует и функционирует в рамках гражданского общества. Другое дело, что характер взаимоотношений между обществом и государством бывает разный: от полного поглощения общества государством и тогда налицо тоталитаризм, до общества, где на основе частной собственности абсолютное значение имеют фундаментальные права и свободы человека, защищаемые государством.

Еще в "Немецкой идеологии" К. Маркс трактует отношение между граж­данским обществом и государством, вслед за французским историком Гизо, как отношение между публичной властью и индивидуальной свободой[59]. А в "Критике Готской программы" Маркс развивает далее эту мысль: "Свобода состоит в том, чтобы превратить государство из органа, стоящего над обществом, в орган, этому обществу всецело подчиненный"[60].

В-четвертых, такой подход противоречит выводам одного из фундаментальных принципов социального познания принципу тотальности, в соответствии с которым общество как органическая целостность есть такое конкретно-историческое единство, в котором каждый из составляющих его моментов обусловлен в своем существовании другими и конкретно-историчес-кие формы существования которого предстают как результат взаимодействия и взаимоположения этих моментов.

Столь же противоречива концепция о решающей роли государственной власти в формировании гражданского общества, поскольку не только государство создает гражданское общество, но оно само результат общественного развития. Это противоречие разрешается посредством единства трех начал государственной политики и поведения общества: морали, права и знания. "Тем самым разрешалось противоречие естественного (в человеке) и разумного (в политике). Государство охраняет естественные права граждан; общество сдерживает естественные побуждения власти к господству, власть обуздывает природные инстинкты человека"[61].

Гражданское общество и свобода

Гражданское общество, исходя из традиций западно-европейской философии, характеризуется местом индивида в нем, равенством перед законом, взаимодействием их на рынке как собственников и признании ими друг друга как свободных и равных. В силу этого гражданское общество с необходимостью предполагает существование определенных политических институтов, которые сдерживают свободу произвола, гарантируют на основе общих законов равную свободу для каждого. Гражданское общество понимается как сфера "частной" жизни, как своего рода синоним рыночной экономики, обеспечивающей победу частника во всех сферах общественной жизни и выражающего идеологию либерализма западной цивилизации. Идеал такого общества – свобода индивида, основанная на частной собственности. Это общество равных прав и возможностей, общество, в котором каждый индивид может добиться успеха и общественного признания.

Вместе с тем, либеральная концепция гражданского общества встречается с серьезными трудностями. Во-первых, либерализм исходит из принципа самоорганизации общественного организма. В отличие от Гегеля с его мистическим обожествлением государства либерализм не хочет признать суровую действительность государственной власти, которая по меткому выражению Ортеги-и-Гассета, является "врожденной потребностью каждого общества".

Во-вторых, практическое осуществление идеологии либерализма ведет к фактическому неравенству. Как отметил В.М. Межуев, свобода здесь делится в той же пропорции, в какой и капитал. Все имеют право на собственность, но не каждому удается в равной мере реализовать его на практике.

Вместе с тем, идеология либерализма оказала западной цивилизации величайшую услугу в процессе ее модернизации, экономического процветания и роста благосостояния большинства населения. Равенство же означает прежде всего равенство возможностей, правовую гарантию против любой дискриминации.

Современное западное гражданское общество определяется товарными отношениями, которые обусловили не только новый тип взаимосвязи экономики и политики, общества и государства, но и независимость собственности отдельных лиц, гарантированную государством свободу предпринимательской деятельности. Принципом гражданского общества, следовательно, выступает свобода, свобода реализации каждым индивидом своих социально-экономических и политических интересов. Степень этой свободы определяется свободой каждого и распространяется до тех пор, пока не стесняет свободу других членов общества. Свобода есть естественное и неотъемлемое состояние человека, поэтому она должна быть основным принципом организации экономики, политической системы, духовной жизни, гармонизация которых и дает нам то, что традиционно называют гражданским обществом.

Вместе с тем, необходимо иметь в виду, что понятие свободы получает весьма неоднозначное толкование в различных философских концепциях. Х. Ортега-и-Гассет в своих работах подвергает весьма убедительной критике либеральную доктрину, которая дробит свободу на множество конкретных свобод и считает политически свободным человека, только когда тот может вести себя по своему усмотрению в определенных жизненных пределах, очень конкретных и закрепленных раз и навсегда. В этом, по мнению испанского философа, заключается принципиальная ошибка. В принципе не существует определенной свободы, от которой человек не мог бы отказаться, продолжая тем не менее, чувствовать себя свободным. "Мой тезис таков, – заключает он, – не существует никакой конкретной свободы, которую обстоятельства не могли бы в один прекрасный день сделать материально невозможной: но уничтожение свободы по материальным причинам не приводит к тому, что мы начинаем чувствовать себя принужденными в наших свободных жизненных условиях. Наоборот, жизненные пространства, в которых по сей день человек не мог быть свободным, однажды войдут в зону освобождения, а некоторые свободы, которые были столь важными для него в XIX в., уже сейчас мало интересуют его по прошествии времени. Поэтому человеческая свобода, – а речь идет только о политической свободе, – сама по себе не связана ни с какой конкретной формой ".[62]

Либеральному дроблению свободы X. Ортега-и-Гассет противопоставляет римское понимание ее как единого целого. Великий Тит Ливий, который по праву считается в истории гением права и отличается пылкой страстью к закону, сохранивший в наиболее чистом и нетронутом виде старый римский дух традиции римского народа полагал, что закон – самая глухая и неуловимая вещь, не допускавшая ни послаблений, ни мягкосердечия перед лицом малейшего нарушения. Закон неумолим и тверд. Все люди перед ним равны. Закон может установить большую разность в ранге, в обязательствах, в положении, но все это будет вытекать из него, и ни один человек, даже самый привилегированный, по закону не будет находиться дальше или ближе от его предписаний, чем другой человек. Закон не может подменяться ни волей одного человека, даже монарха, ни волей группы людей. Общественная жизнь должна строиться строго в соответствии с законом суть традиции Рима.

Как иные народы испытывали страсть к триумфам, к господству, к богатству, к наслаждениям, даже литературе, так римский народ своей первейшей страстью сделал право. Поэтому, если европеец был уверен в том, что право является правом, потому что оно справедливо, то чистокровный римлянин думал наоборот справедливое справедливо, потому что оно соответствует праву.

Весьма глубокий и тонкий анализ приводит Х. Ортегу-и-Гассета к выводу, что римлянин является "тоталитаристом", а политическая конституция Рима никогда не была "либеральной". Для римлянина важнейшим вопросом является вопрос о субъекте публичной власти. Для европейца вопрос о пределах публичной власти. Ему менее важно было, откуда исходит команда: от короля, императора, парламента, всеобщего голосования, чем обеспечить границы этого командования.

Либерализм в этом смысле является учением об ограничении публичной власти. Если для римлянина общественная власть не имеет ограничений и индивидуум существует только как часть законно и легально организованного тела, то для европейца недопустимо, чтобы общественная власть целиком подчиняла его личность. Закон, тем самым, ограничивал и защищал его личную жизнь от притязаний общества. Частная свобода ограничение и барьер против общественной власти.

Таким образом, перед нами две концепции свободы: европейская свобода и свобода римская. "Европейская свобода, пишет Ортега-и-Гассет, всегда стремилась приложить руки к тому, чтобы поставить предел общественной власти и воспрепятствовать тому, чтобы эта последняя целиком и полностью вторглась в индивидуальную сферу личности. Римская же свобода, скорее, была озабочена гарантией того, чтобы командовала не индивидуальная личность, а закон, созданный всеми гражданами"[63].

Понятие свободы, таким образом, в различных философских и политических учениях зависит от точки отсчета: человек или общество. Если общество принимается за важнейший элемент во взаимоотношении с человеком, то именно ему приписывается преимущество диктовать человеку способ деятельности и определять меру свободы, которая в этом случае выражает не столько гармонию между обществом и человеком, сколько подчинение человека закону. Если человек, то свобода характеризует предел общественной власти, выступает гарантом от притязаний общества на его личную жизнь.

Собственность и гражданское общество

В любом цивилизованном обществе как целостном социуме выделяются следующие взаимосвязанные и взаимозависимые фундаментальные основания: собственность, власть, право, дух. Эти основополагающие и системообразующие основания обеспечивают экономическую жизнедеятельность общества, властно-правовой механизм реализации общей воли и систему ценностей, ориентаций и установок человеческого социума на том или ином этапе исторического развития.

Гражданское общество невозможно без наличия реальных суверенных субъектов экономической и политической жизни. Суверенность субъектов определяется наличием собственности. Только собственник может выступать реальным субъектом политических отношений и быть подлинным гражданином.

Собственность лежит в основе гражданского общества. Каждый собственник становится ответственным не только перед обществом, но прежде всего перед собой и своей семьей. Он кровно заинтересован в сохранении и умножении собственности. Обладание ею освобождает человека от страха и зависимости, способствует его культурному и интеллектуальному развитию, а тем самым – формированию основ гражданского общества и правового государства. Только такого рода граждане заинтересованы в социальной и политической стабильности, не будут нарушать закон и требовать того же от общества и государства. Лишь общество свободных граждан легитимирует власть и право, является гарантом правового государства, обеспечивает исполнение и соблюдение законов.

У Гегеля в "Философии права" обосновывается, что для осуществления индивидуальной свободы необходима частная собственность. Лишь благодаря обладанию присущей личности собственности свобода становится реальной. Принцип свободы находит свое реальное осуществление в правовом государстве, в обосновании им права на собственность, в обосновании господства права, в осознании подчинения праву не только каждым индивидом, но и самим государством.

Собственность, по Гегелю, условие существования человеческой субъективности. Неразумность, пишет мыслитель, "заключается не в удовлетворении потребности, а в том, что снимается голая субъективность личности"[64]. Собственность есть наличное бытие человеческой воли, поэтому она определяется Гегелем как "это – мое". Гегель делает следующий вывод: "Так как в собственности моя воля становится для меня объективной как личная воля, следовательно, как воля единичного человека, то собственность получает характер частной собственности"[65]. Частная собственность становится необходимой для утверждения свободы человека вовне. Более того, собственность, по Гегелю, является первой реальностью в процессе ее осуществления в действительности. В этом состоит ее разумность. Во владении собственностью Гегель видит обращенную вовне и проявляющуюся во внешнем предмете свободу.

Человек как свободная личность, как самостоятельный субъект права и правосознания, политики, экономической деятельности, нуждается в частной собственности, т.е. в господстве частного лица над вещью. Это господство является полным, т.е. право во всех отношениях определять ее судьбу (пользоваться, распоряжаться, изменять, продавать, дарить и т.д.), исключительным (т.е. собственник должен иметь право устранять всех других лиц от пользования вещью). Наконец, собственность должна быть защищена законом, а собственник уверен в признании правосудием, в законности этого господства. Эти требования, по мнению известного русского философа и юриста И.А. Ильина являются совершенно необходимыми человеку для реализации его духовных и природных (инстинктивных) свойств. Человек вкладывает в свою вещь не только свою физическую энергию, но и душу. "Человек не только живет "вещью", то есть плодами и доходами ее, но живет вместе с ней и в ней; он творит ее, творит из нее, ею; он объективирует себя в ней, художественно отождествляется в нее, совершенствует ее своим трудом и воздержанием в ее пользу, и совершенствует себя ею; он изживает в ней энергию тела, души и духа"[66]. Другими словами право собственности как полное, исключительное и обеспеченное законом господство лица над вещью дает человеку лучшую и благоприятнейшую обстановку для душевного и трудового напряжения в хозяйствовании. Та форма социализма, которую мы строили, отрицала естественное право людей на хозяйственную самостоятельность. Неудивительны поэтому те результаты, к которым мы пришли.

Обоснование идеи частной собственности сводится И.А Ильиным к следующим аргументам.

Во-первых, частная собственность соответствует индивидуальному способу бытия, который дан человеку от природы, удовлетворяя его естественное право на самодеятельность и самостоятельность.

Во-вторых, частная собственность вызывает в человеке инстинктивное побуждение для напряженного труда, развивает хозяйскую предприимчивость и личную инициативу.

В-третьих, она дает собственнику чувство уверенности, доверие к людям.

В-четвертых, она научает творчески любить труд и землю, закрепляет оседлость, без которой невозможна культура, единит семью.

В-пятых, она воспитывает в человеке правосознание, научая его строго различать "мое" и "твое", приучая его к правовой взаимности и к уважению чужих полномочий, взращивая в нем верное чувство гражданского порядка и гражданской самостоятельности, верный подход к политической свободе.

В-шестых, она воспитывает человека к хозяйственной солидарности, не нарушающей хозяйственную свободу.

"Частная собственность есть власть: непосредственно над вещами, но опосредованно – и над людьми. Нельзя давать власть, не воспитывая к ней. Частная собственность есть свобода. Нельзя предоставлять свободу, не приучая к ее благоупотреблению. Частная собственность есть право: этому праву соответствует не только юридически выговоренное обязательство, но и нравственно-социальные и патриотические, нигде не оформленные и не выговоренные обязательства. Частная собственность означает самостоятельность и самодеятельность человека..."[67]

Таким образом, в духовном наследии выдающихся русских юристов и философов право собственности обосновывается самой природой человека как разумно-свободного существа.

Только наличие всех четырех основ социальной жизни позволяет говорить о гражданском обществе. Так отсутствие прав человека говорит о том, что гражданское общество еще не сформировалось. Не случайно в литературе давно проводится различие между правами человека и правами гражданина. Еще К. Маркс писал: "droits de J'homme – права человека, как таковые, отличаются от droits du citoyen – прав гражданина государства. Кто же этот homme, отличает от citoyen? Никто иной, как член гражданского общества. Почему член гражданского общества называется "человеком", просто человеком, почему его права называются правами человека? Чем объясняется этот факт? Только отношением политического государства к гражданскому обществу, сущностью политической эмансипации[68].

Другими словами, о правах гражданина мы можем говорить в системе государственных отношений, о правах человека – в гражданском обществе. В первом случае речь идет о политических правах, во втором – о естественном праве на жизнь, свободу, достойное существование и т.д. При этом важно учесть, что основой и гражданского общества, и правового государства выступает личность. Общество не слоеный пирог, в котором можно выделить социальные образования одно рядом с другим. Общество – сложная система отношений человеческих индивидов. Взаимосвязь и взаимодействие между собой независимых друг от друга индивидов и есть, на наш взгляд, гражданское общество. Характер взаимосвязи, уровень самостоятельности индивида, его качественная определенность образуют качественную определенность общества. Именно человек, степень его свободы является и начальной и конечной точкой в анализе сущности гражданского общества. Тем самым напрашивается вывод, что гражданское общество не является каким-либо социальным пространством, включающим в себя те или иные социальные явления, но качественной определенностью общества, определяемой уровнем развития индивида, степенью независимости его от общества и государства.

Конституционным признаком гражданского общества является свобода, основанная на правовом институте частной собственности, определяющей степень независимости человека от государства, являющаяся, как отмечал Кант, "атрибутом гражданской самостоятельности".

Право и гражданское общество

Общество является сложной, многоплановой и многоуровневой системой. Системой отношений людей, социальных групп, классов. Одним из важнейших условий существования общества является определенный, призванный большинством людей порядок. К. Маркс справедливо писал: "Урегулированность и порядок являются именно формой упрочения данного способа производства и потому его относительной эмансипацией от простого случая и просто произвола"[69].

Урегулированность и порядок на различных этапах исторического развития достигается различными средствами. Здесь и система запретов (табу), и определенные традиции, нравственные нормы и т.д. Усложнение общественной жизни, развитие отношений собственности вызвали необходимость формирования новых механизмов регулирования новых социальных норм. К ним относится и право. Вместе с тем, упрощением было бы трактовать право только как систему норм, направленную на подчинение индивида обществу. При таком подходе право редуцируется к другим системам социальных норм.

Право является важнейшим понятием, раскрывающим основания и механизм реализации власти. Известный русский юрист начала XX в. Б.А. Кистяковский, автор одной из глав знаменитых "Вех" писал, что право не может быть даже поставлено рядом с такими духовными ценностями, как научная истина, нравственное совершенство, религиозная святыня. Право играет, по его мнению, самую важную роль. "Право в гораздо большей степени дисциплинирует человека, чем логика и методология, или чем систематические упражнения воли. Главное же, в противоположность индивидуальному характеру этих последних дисциплинирующих систем, право по преимуществу социальная система и притом единственная социально дисциплинирующая система. Социальная дисциплина создается только правом; дисциплинированное общество и общество с развитым правовым порядком – тождественные понятия".

Согласно довольно широко распространенной точке зрения право является совокупностью правил, упорядочивающих принуждение, механизмом организации силы. Право в этом случае выражает принуждение, регулируемое определенными нормами для установления общественного порядка. Право, по мнению академика В.Н. Кудрявцева, – одна из разновидностей нормативных систем, регулирующих человеческое поведение: "Особенностями этой системы являются всеобщность и определенность правил поведения, обеспечение их принудительной силой государства, закрепление этих правил в официальных документах: текстах законов, судебных решениях и т.п."[70]

Вместе с тем, возникает вопрос: насколько принуждение покрывает содержание норм права? Как быть с теми нормами права, которые не подкреплены принудительными санкциями?

Большая часть юридических норм права является всегда принудительной системой. Большая, но не вся. Отсюда можно сделать вывод, что сила представляет не специфическое содержание норм права, а инструмент, благодаря которому реализуются властные отношения. Власть несомненно должна обладать силой для выполнения собственной воли и если необходимо – для сокрушения сопротивления непокорных.

Основоположники марксизма в своем  "Манифесте коммунистической партии" определили сущность права как возведенную в закон волю господствующего класса, содержание которой определяется материальными условиями его жизни. Они исходили из того, что в основе государства и права лежит частная собственность и классовые противоречия, где государство – механизм классового господства, а право – средство регулирования классовых противоречий. Эта схема во многом упрощает реальное многообразие социальных связей.

В чем смысл такого подхода к проблеме права? В том, что проблему права редуцировали к юридическому пространству. Оно стало сферой государственного бытия, в котором весьма сложно провести различие между правом и законом, поскольку и то, и другое отождествляется с запретительными государственными нормами. Не случайно при таком подходе нет места таким фундаментальным ценностям правовой нормы как свобода, независимость, равенство. Самое главное заключается в том, что такая методологическая установка предрасполагала к запретительной трактовке права, а отсюда и обвинительное понимание задач правосудия.

Представители либерально-демократического Просвещения (Вольтер, Ш. Монтескье, В. Мирабо, Д. Юм и др.) убедительно показали, что в государстве, где правом является возведенная в закон воля правителя, жизнь, собственность и свобода подданных гарантированы немногим лучше, чем в условиях полного беззакония. Поэтому просветители обосновывали идею о необходимости "принудительного ограничения самой принуждающей государственной власти"[71]. Тем самым право в трактовке Просвещения – "это прежде всего такая нормативная система, которая позволяет лимитировать административно-бюрократический произвол и препятствует тому, чтобы мощная централизованная власть выродилась в деспотическую и диктаторскую. Стремление возвести закон на пути превышения власти, стремление утвердить примат правового закона по отношению к воле государя, возведенной в закон образует основную тенденцию новаторских политико-юридических теорий". Во имя этого Монтескье настаивал на разделении властей, а Юм призывал "проявлять бдительность по отношению к правителям, устранять всякую неограниченную власть и охранять жизнь и состояние каждого при помощи всеобщих и обязательных законов"[72].

Люди обладают определенными естественными правами, и никто не может позволить себе их нарушить. В том числе и государство. В обществе, которое исключает как диктатуру меньшинства, так и власть толпы, социальный порядок должен быть основан на ограничении действия и государства, и тех, кем оно управляет. В либерально-демократических обществах такой порядок обеспечивается конституционным механизмом, который исходит из методологического индивидуализма. Суть последнего в том, что индивиды делают свой сознательный выбор в экономике или политике, стремясь к достижению своих целей в рамках определенных ограничений, вытекающих из социальных норм и традиций.

Различие понимания права, которое можно свести к двум основным концепциям: традиционное (обыденное) и строго юридическое, сложилось исторически. В ХVII – первой половине ХVIII столетия право отождествлялось с законом и понималось как совокупность устанавливаемых государством общепринятых правил. Теоретики абсолютной монархии считали, что каждый человек уступает свои права-свободы монарху, чтобы получить взамен защиту своей жизни и благосостояния. О государственном признании личности (ее "естественных" свобод) еще не было и речи.

Во второй половине ХVIII в., в век Просвещения, в русле антидеспотического политического мышления получила развитие вторая концепция права. "Просветительские учения, – пишет Э.Ю. Соловьев, – выросли и развились на почве кризиса феодально-абсолютистской государственности. Кризис этот обнаружил, что запретительная, указная и моралистская законность, от которой так много ждали в начале Нового времени, не только не способствует оздоровлению общества, но и оказывает разрушительное воздействие на экономическую жизнь, психологию и нравы"[73].

В истории был, однако, и другой подход к интерпретации права. Проблема права ставилась и решалась в рамках моральной философии как этическая проблема. На эту принципиальную морально-этическую ориентацию в правоведении, которая предполагает изначальную и безусловную аксиоматическую соотнесенность понятия права с понятием свободы, обращает внимание Э.Ю. Соловьев. "Право для философов-классиков – это мораль, регламентирующая правителя. Оно обсуждается как система категорически обязательных норм, которая позволила бы регулировать самое регулирующую, распорядительную и запретительную практику общества и государства. Разумеется, – продолжает Э.Ю. Соловьев, – и частный индивид должен действовать в духе права. Но строго говоря, такая внутренняя, этически значимая задача встает перед ним лишь тогда, когда он оказывается по отношению к другим в положении человека "сильного", доминирующего, уполномоченного или призванного разрешить межличностные конфликты. Нетрудно убедиться, что понимание права как нормативной сдержки, которая выставляется не на пути любого и всякого, а на пути распоряжающегося, судящего и властвующего субъекта, во-первых, сразу сообщало правовому закону гарантийный и эмансипирующий смысл, а во-вторых, уже содержало в себе зародыш идеи правового (т.е. подзаконного, нормо-ограниченного) государства"[74].

Свое классическое выражение эта позиция нашла в философии И. Канта. В своем замечательном эссе "О поговорке "может быть, это и верно в теории, но не годится для практики" (1793) Кант определяет право как "ограничение свободы каждого условием согласия ее со свободой всех других, насколько это возможно по некоторому общему закону; а публичное право есть совокупность внешних законов, которые делают возможным такое полное согласие"[75].

Отсюда Кант выводит основы гражданского устройства, которое есть отношение между свободными людьми, но подчиненными принудительным законам, потому что этого требует сам разум. Причем он не принимает во внимание эмпирических целей. Люди думают по-разному, так что их воля не может быть подведена ни под какой общий принцип, ни под какой внешний закон, который находился бы в согласии со свободой каждого.

Объединение граждан, по Канту, возможно на основе "правового порядка". Это такое состояние общества, при котором над каждым отдельным гражданином господствует общая, всеми признаваемая воля. "Таким образом, – заключает философ, – гражданское состояние, рассматриваемое только как состояние правовое, основано на следующих априорных принципах: 1) свободе каждого члена общества как человека; 2) равенстве его с каждым другим как подданного; 3) самостоятельности каждого члена общности как гражданина"[76]. Эти принципы не столько законы, которые дает уже образовавшееся государство, сколько законы для образования государства. В соответствии с этими принципами, которые выражают одну из важнейших идей Канта о безусловном достоинстве каждой человеческой личности и соотнесенность поступков людей со своей собственной волей, он подвергает резкой критике идеологию политического патернализма.

Право самым непосредственным образом связано с такими фундаментальными ценностями человеческого общежития как свобода и ответственность. Если свобода выражает право выбора решений по своей воле и способов поведения, то ответственность характеризует соблюдение определенных социальных норм и требований учета интересов других людей, следование общественным ожиданиям.

Право, на наш взгляд, выражает прежде всего не столько факт подчинения индивидов общественным отношениям, сколько меру независимости и самодеятельности индивидов в обществе, их естественные права и свободы (то, что в юридической литературе характеризуется сферой субъективного права).

В том случае, когда право институализируется, приобретает всеобщую форму, "освященное" государственной властью, оно превращается в систему законов. Государство придает праву законную силу, превращает его в юридическую норму. Еще К. Маркс писал, что законодательная власть не создает законов, ее задача в том, чтобы открывать объективные законы в самой жизни и соответственно их формировать, не навязывая исторической необходимости свои произвольные решения. Так как государство есть та форма, которая опосредует общие установления, придает им политическую форму, возникает иллюзия, будто закон основывается на воле, на свободной власти, и к так понимаемому закону государства сводят и само право.

Не прост вопрос относительно предметности права: бытие или долженствование, реальность или нормативность.

Если мы исходим из бытия, реальности, утверждая, что норма является действенной, то это предполагает ее императивный, обязательный характер. Последнее же предполагает, что ее истоки в государственных органах, имеющих право, обладающих законной властью порождать нормы имеющими обязательный характер. В свою очередь, необходимо выяснить законный статус данных органов. Поиски ответа приводят к выводу, что законный статус определяется юридической нормой, также является законной. А откуда происходит эта вышестоящая норма? Так ступенька за ступенькой мы доходим до высшей власти, легитимность которой придает норма, выше которой норм не существует, и которая поэтому является фундаментальной нормой, являясь фундаментом легитимности всех норм системы. Поиски оснований легитимности не могут продолжаться до бесконечности. Поэтому ряд западных юристов и вводит понятие "фундаментальной нормы", легитимность которой просто предполагается в качестве таковой. Высшей и последней она предполагается "поскольку не может быть создана властью, чья компетентность должна была бы покоиться на норме еще более высокой".

Парадокс заключается в том, что строго методологически необходимость подобного рода фундаментальной нормы весьма сомнительная. Единственная функция, которую должна выполнять фундаментальная норма – легитимировать власть, не нуждающуюся ни в какой юридической легитимации, поскольку она сама по себе законна, а законна она сама по себе потому, что эффективна.

Право, правовые нормы являются имманентными элементами нашего духовного состояния. Тенденция к жесткой регламентации и регулированию всех общественных отношений посредством юридических законов, по справедливому замечанию Б. Костяковского, отличительный признак не правового, но полицейского государства.

Право, которое в своей сущности основывается на свободе, придает обществу ту качественную определенность, которая отличает общество гражданское от общества тоталитарного. Право воплощает в себе идеи гуманизма, свободы, демократии. Становление гражданского общества невозможно, если оно не осуществляется через право и правовое государство, если не происходит обуздание государственной власти, уважение законов и прав человека.

Правовое государство и гражданское общество

Понятие правового государства не отрицает его властный характер. Право и власть – две стихии государства. В рамках правового государства власти пытались придать все более и более правовой облик. Известный русский юрист С.А. Котляровский, обобщая многочисленную юридическую и политологическую литературу по проблеме правового государства, приходит к выводу, что правовое государство характеризуется господством законодательной власти, осуществляемой при участии народного представительства в подзаконности управления, ответственности правительства, в независимости и самостоятельности суда, обеспечении за отдельными гражданами публичных прав. "Правовое государство, – заключает автор, – не тождественно с конституционным, хотя в современных условиях осуществление конституционного строя есть необходимая его предпосылка. Особое значение здесь имеет верховенство закона и ответственности, связанная с актами" государственного властвования – ответственность, которая постепенно расширяется и углубляется. Этими началами обеспечивается сохранение наиболее существенного в правовом смысле – того, что государство, само субъект права, признает и других субъектов права, не только частного, но и публичного, – признает это качество за отдельными своими членами и за их соединениями"[77].

Западно-европейская теоретическая традиция в понимании правового государства во многом основывается на философии Канта, в которой понятие правового государства скорее имеет моральную значимость, чем юридическую. В этом плане всякое государство является правовым, подразумевая под правом моральную правильность, а не юридические корни. "Государство, – писал Кант в своей знаменитой "Метафизике нравов",– это объединение множества людей, подчиненных правовым законам"[78].

Эта позиция получила аргументированное обоснование в работе С. А. Котляровского: "Правовое государство выражает только известный уклон, устремление, запечатлевшееся в государственном строении и деятельности. Правовое государство относится к миру идей, но идей неизменно осуществляющихся и преобразующих факты. Смысл его совершенно метаюридической, и юрист-догматик чистой воды имеет право им не интересоваться. Он справедливо чувствует, что, начиная размышлять о правовом государстве, он принужден оказаться в подозрительной для него близости к моралисту, философу, историку – во всяком случае за пределами строгой юриспруденции"[79].

Идея правового государства и его основных конструктов – принципа конституционализма, верховенства закона, разделение властей, защита естественных прав человека и т.д. имеет весьма долгую историю. Свое классическое выражение они получили в эпоху раннебуржуазных идеологий.

Идея правового государства как антипод деспотизму и произволу, абсолютизму и диктатуре существовала в головах лучших мыслителей общественной мысли – Платона, Аристотеля, Канта и других. Более того, в ряде демократических государств идея правового государства получила практическое воплощение и конституционное закрепление. Последнее обстоятельство долгое время было едва ли не главным аргументом оппонентов правового государства: борцы за чистоту социалистической ориентации всячески препятствовали распространению имманентной, по их мнению, буржуазному обществу идеи. Да и само социалистическое государство представлялось вершиной правопорядка и законности. Оно не иначе как общенародное государство, пo-новому демократическое, по-новому диктаторское, государство революционной законности.

Идею правового государства поддерживали и обосновывали многие представители демократических сил и у нас в стране. Так, после революции 1905 г. стал выходить под редакцией П. Струве журнал "Полярная звезда", где выступала демократически настроенная интеллигенция. В одном из номеров был опубликован проект декларации прав российского гражданина как основы правового государства известного философа С. Франка. "Так называемое правовое государство, – писал он, – отличается в этом отношении от государства полицейского или деспотического только тем, что оно само себя ограничивает рядом постоянных норм, которые оно в своих собственных интересах решается соблюдать"[80].

В этом положении, на наш взгляд, выражена одна из важнейших особенностей сущности правового государства – самоограничение государства. Государство, обладая абсолютной монополией на принуждение, выступает гарантом норм права в то время как моральные и другие нормы обеспечиваются обществом. От силы к праву – формула, которая выражает направление развития государственной организации к правовому государству. Правовое государство есть политическая власть, которая признает безусловное верховенство закона.

В основе концепции правового государства на поверхности лежит проблема соотношения права и государства, что обусловлено самим словосочетанием. Между тем, трудно предположить существование государства без правопорядка, без правовой системы. В этом смысле объявление главным признаком правового государства верховенства закона является необходимым, но недостаточным. Даже общество с тоталитарным режимом попадает под определение правового государства, хотя здесь закон не выражает волю народа, но представляет собой оружие произвола властей.

Известный немецкий юрист и политолог К. Шмидт проводит различие между правовым и законодательным государством. То, что начиная с XIX в. в государствах континентальной Европы понималось, по его мнению, как "правовое государство", в действительности было всего лишь законодательным государством, а именно – парламентским законодательным государством. "Законодательное государство – это государственная система, в которой доминируют нормы, поддающиеся измерению и определению, безличные и поэтому общие, загодя установленные и поэтому мыслимые надолго: система, в которой закон и применение закона, законодатель и исполнительные органы разделены. В нем "правят законы", а не люди, власть или должности; еще точнее, законы не правят, а ограничиваются тем, что имеют значение норм. Не существует более господства и грубой власти; тот, кто отправляет власть и господство, действует "на основе закона" или "во имя закона". Он всегда лишь компетентно применяет уже действующую норму"[81].

Необходимо принципиальное изменение сущности государства как машины, как главного орудия построения общества. Инструментальный подход не только обедняет назначение государства, но при определенных условиях может служить теоретическим обоснованием узурпации государства в интересах одного класса, группы и даже отдельной личности.

В своих работах известный юрист С.С. Алексеев говорит не просто о правовом государстве, но о "правовом гражданском обществе". И это, на наш взгляд, принципиальный момент. В конечном итоге, всякое государство учреждает определенную систему правовых отношений и поэтому является правовым. Другое дело, когда речь идет о правовом гражданском обществе. "Правовое гражданское общество, – пишет С.С. Алексеев, – феномен современной цивилизации, предполагающий достаточный уровень технологически развитой экономики, товарно-рыночного хозяйства, удовлетворения потребительского спроса населения, что дает богатство обществу, создает обстановку достатка и удовлетворенности результатами труда и быта"[82]. Но главное заключается в том, что правовое гражданское общество представляет собой оптимальную "социальную конструкцию", призванную и способную на деле, через свои отработанные институты реализовать идеалы свободы, демократии, гуманитарные начала в отношении каждого человека, любой "автономной" личности.

III. ЦИВИЛИЗАЦИЯ И УПРАВЛЕНИЕ

Становление современного российского чиновника

В истории цивилизации есть некие алгоритмы, которые постоянно воспроизводятся. Речь идет о таких моделях поведения, которые характеризуют общецивилизационные процессы. К этим процессам относятся некие устойчивые конфигурации  соотношения общества и управления, чиновника и правителя, власти и населения. Получается так, что история постоянно повторяется, воспроизводится в новейшей цивилизации. Те модели управленческого поведения, которые сложились еще на заре цивилизации, возрождаются в новых реалиях, обретают новые очертания, облекаются национально-исторической спецификой, но, тем не менее, сохраняют нечто устойчивое, непреходящее – парадигмальное, общецивилизационное начало. К этим началам по праву можно отнести профессиональную культуру чиновника как устойчивый ''пребывающий в веках и поколениях'' социальный феномен, его подлинное содержание и реальное социальное бытие, которое мало отличается от исходного, вне зависимости от смены исторических, экономических, этнографических, идеологических декораций. Опыт древневосточных цивилизаций, формирование института современной бюрократии, ''болячки'' нынешнего российского управления с завидным постоянством воспроизводят одни и те же формы, традиции, нравы, ценностные установки.

Проблема профессиональной культуры управленца-чиновника возникает вместе со становлением человеческой цивилизации. В самых древних текстах уже встречаются упоминания о регламентации деятельности представителей социального управления. В документах древневосточной и древнекитайской  цивилизации, античности и средневековья излагаются воззрения многих мыслителей, которые можно классифицировать как первые попытки определить круг обязанностей чиновников и их необходимые профессиональные и человеческие качества. В этих  воззрениях содержатся положения, которые вобрали в себя многовековые традиции управления, глубокие обобщения, интуитивные прозрения, а также квинтэссенцию зачастую горького исторического опыта и здравого смысла многих поколений  (все это будет еще не раз воспроизводиться на новом историческом ''материале'', в новых исторических формах).

Возникновение, становление и функционирование социального управления вызвало к жизни огромный пласт мыслительной традиции по изучению, регламентации, развитию чиновничества как особого социального слоя, профессионально занятого в сфере государственно-политического управления и специализированно осуществляющего функции реализации всеобщей властно-политической воли применительно ко всей социальной системе. В текстах правителей, философов и священнослужителей рассматриваются многие общие и специальные вопросы профессиональной компетентности, знаний, умений, навыков чиновника.

Так, в древнеегипетских манускриптах, в древневавилонских законах царя Хаммурапи устанавливаются нормы поведения для всех подданных властителя, в том числе и для представителей тогдашнего чиновничества. Древневосточные представления об управленческой деятельности государственного чиновника отличались провиденциализмом и обожествлением фигуры правителя – главенствующей в сложившейся практике восточного деспотизма.

По-своему интересным и поучительным оказалось изучение профессиональной культуры чиновника древнекитайскими мудрецами. Если в начале речь шла о ''воле небес'', то потом пришлось заговорить о реальных вещах, о том, как выжить управляющему и управляемому в условиях, когда формируется изначальная (непреходящая) социетальная система управления.

В первоначальных древнекитайских мифах обожествляемый император провозглашался верховным правителем Поднебесной, а все должностные лица и весь государственный аппарат являлись всего лишь одушевленными орудиями, инструментами в реализации его личной неограниченной власти. В своей тысячелетней истории  управленческая практика древнекитайского общества подвергалась взыскательному анализу со стороны многих выдающихся мыслителей. На основе этого анализа сложились три ведущие школы (даосизм, конфуцианство, легисты), которые предлагали свое видение управленческих процессов. Эти школы вели между собой постоянную полемику. Каждая исходила из своего понимания предназначения управления и толкования ведущих факторов социальной организации.

Уже в произведениях Лао-цзы, основоположника даосизма, пересматриваются традиционно-теологические представления о природе власти императора, которая становится в зависимость от Дао (судьбы, рока, божественной воли, естественной закономерности жизнедеятельности). Лао-цзы утверждает независимость естественного хода вещей и тем самым предостерегает от крайностей управленческого самовластия, антинародного активизма властителей и богатых. В даосизме по существу утверждается такое понимание социальной жизни, которое означает как бы отказ от прогресса в его современном понимании, культуры в целом и повсеместное возвращение к естественности. Даосизм выражает консервативно-охранительные тенденции – ''назад к истокам'' – и упование на естественный ход вещей. По сути, даосизм – предтеча, исток консерватизма как общецивилизационной мировоззренческой установки.

Даосизм – это упование на судьбу, но инфернальность (''злой рок'') управления надо как-то пережить, воспринять и найти силы, чтобы ему подчиниться. Поэтому на смену даосизму приходят школы морального оправдания власти (основоположник – Конфуций, которого в древнекитайской философии называли Учителем. Это имя сохраняется за Конфуцием и до наших дней), а также знаменитые школы легистов – предтечи авторитарных, тоталитарно-репрессивных, рационально-прагматических систем управления.

Конфуций на первый план выдвигает моральные факторы управления и социальной организации. В отличие от даосизма в конфуцианстве утверждается необходимость развития и совершенствования государственно-управленческих отношений. Ведущая роль в этих процессах отводится морально-этическим нормам. Конфуций обосновывал патриархально-патер-налистское понимание государства как одной большой семьи во главе с императором – ''сыном неба''. В качестве ведущего принципа управления он называл соблюдение добродетели, которая позволяла бы ограничить практику деспотического управления. Конфуций был сторонником ненасильственных методов управления и призывал правителей, чиновников и подданных строить свои взаимоотношения на началах добродетели: ''Зачем, управляя государством, убивать людей? Если Вы будете стремиться к добру, то и народ будет добрым. Мораль благородного мужа (подобна) ветру; мораль низкого человека (подобна) траве. Трава наклоняется туда, куда дует ветер''. Основная добродетель подданных состоит в преданности правителю, в послушании и почтительности ко всем старшим. Достижение внутреннего мира между социальными верхами и низами общества – основа стабилизации правления. Приверженность нравственным принципам при этом является более значимым, чем формальное следование рациональным нормам и законам.

Резкая критика конфуцианства содержится в работах основателя школы ''законников'', легистов Шан Яна. В основном его трактате ''Шан цзюнь шу'' (''Книга правителя области Шан'') обосновывается идея управления, опирающегося на законы (фа) и суровые наказания. Этому идеалу ''законнического'' государства не свойственны представления о каких-либо правах подданных, об обязательности закона для всех. По сути, закон выступает лишь как голая приказная форма, которую можно заполнить любым произвольным содержанием (повелением) и снабдить любой санкцией. Согласно Шан Яну, законодатель не только не связан законами, но и может переступить их в своем законодательном творчестве: ''Мудрый творит законы, а глупый ограничен ими''. Легисты считали, что жестокие законы являются основным средством управления, наведения ''порядка''. Под ''порядком'' понимается полнейшее подчинение и безволие подданных, позволяющее центральной деспотической власти управлять ими в своих интересах.

История управления в древнекитайском обществе показывает, что официальная идеология управления со временем совместила в себе как положения легизма, так и кофуцианства. Легизм являлся действительной сущностью, содержанием управления, а конфуцианство обеспечивало идеологическое ''прикрытие'' господствующим жестоким управленческим практикам (в современном Китае прежние традиции сохранились – недавно в рамках ''борьбы за качество экспортной продукции'' были осуждены на смертную казнь несколько руководителей государственных текстильных предприятий). Но для нас важно то, что различные трактовки управления отдают предпочтение одной из трех детерминант в практике принятия государственных решений: судьбы (в лице правителя, властно-политической воли), закона (на современном языке – права, рациональности, законосообразности), морали (легитимности, взаимно принятой идеологии  мирного сосуществования власти и народа).

Большой вклад в западноевропейское понимание управленческой деятельности внесла древнегреческая и древнеримская цивилизация. В законах Солона, Ликурга, древнеримских кодексах, в работах Платона, Аристотеля, Сенеки, Цицерона содержатся многочисленные суждения античных авторов по этим вопросам.

Античная мысль изначально была более гуманна, рациональна и демократична. Она позиционировала себя в качестве культа разума, рациональности и законосообразности в вопросах социального управления. Именно в этом ключе писал Аристотель, который уповал на нормы разума и права в государственной деятельности. Он говорил, что не может быть делом закона властвование не только по праву, но и вопреки праву: стремление же к насильственному подчинению, конечно, противоречит идеи права.

Идеи Аристотеля легли в основу концепции Цицерона, который апеллировал к природе, к ее разуму и законам. Под природой он понимал единство космоса, социума и человека. Всей этой природе изначально присущи разум и законосообразность, определенный порядок. Государственный деятель предстает в работах Цицерона активным и мудрым должностным лицом, для которого требования разума и законосообразности становятся жизненным императивом. Цицерон учил тому, что лицо, ведающее делами государства, должно быть мудрым, справедливым, воздержанным и красноречивым. Такой человек должен быть сведущим в учениях о государстве и придерживаться законов, без знания и исполнения которых никто не может быть справедлив.

История управления показывает, что со временем начинает набирать силу две мощные тенденции – рационализации (бюрократизации) и гуманизации (''очеловечивания'') управления. Эти тенденции существенно влияют на парадигму управления. Власть становится не столько репрессивной и морально оправданной (''всякая власть от бога''), сколько более рациональной и даже более гуманной по сравнению с опытом патриархального общества. Но самое главное, что по мере отхода от традиционного, патриархального общества резко возрастает роль власти, управления в жизни общества. Чем более общество социально организовано, тем выше в нем роль управления. Тем выше требования, предъявляемые к управлению – и по объему работы, и по ее качеству (и с технологической, и с ''имиджевой'' стороны). Патриархальный крестьянин большинство своих вопросов решал сам и руководствовался при этом здравым смыслом, традициями, естественным ''круговоротом'' жизни. Современный человек делегирует свои полномочия по решению важнейших личных и общественных вопросов в усложнившейся системе социальных отношений органам власти и управления. Он должен им доверять, воспринимать их легитимными, эффективными и рационально организованными.

Мишель Фуко в своей знаменитой работе ''Надзирать и наказывать'' показывает, как власть постепенно становится всепроникающей и для человека и для общества, становится  неотделимой и желанной ценностью для всего социума. Центральный тезис Фуко состоит в следующем: если до Модерна власть как бы боролась с ''внешним телом'' человека, жестоко и неумолимо ломая его сопротивление, то потом она ''вселяется'' в его кровь и плоть, подчиняет себе его стремления, эмоции, разум. ''Тело'' патриархального человека было как бы жестко ''впаяно'' в традиционные формы жизни, накрепко ''приросло'' к земле, общине, устойчивому миропорядку земледельца, скотовода, ремесленника. Такого человека надо было вначале ''оторвать'' от земли, поместить его уже в социальный микрокосмос, чтобы можно было им управлять и манипулировать. (Американский писатель Курт Воннегут в своем знаменитом романе ''Колыбель для кошки'' нашел очень точную метафору для иллюстрации такого сюжета – если котенок где-то бегает по своим делам, он еще сам по себе. Но если его повыше посадить в сплетенную корзинку – он будет уже в Вашей власти). От внешнего насильственного подчинения человека (как патриархального ''тела'') власть, управление стремится перейти к рационально оправданным, ''духовным'' формам господства над личностью, внутреннее ''тело'' которой уже всецело помещено в отношения ''микрофизики'' власти. Для этого надо было пробить скорлупу ''патриархальщины'' и полностью вобрать человека на свою властно-политическую орбиту.

До патриархального человека власти трудно было ''достучаться'', слишком он был ''толстокожим'' в своем патриархальном бытии. Поэтому власть применяла к такому человеку ''адекватные'' меры воздействия. Фуко для иллюстрации этого тезиса (''чтобы было с чем сравнивать'') преподносит нашему современному сознанию совершенно ужасающие подробности казней тех времен. Чего стоит знаменитое начало его книги ''Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы'': ''Второго марта 1757 г. Дамьена приговорили к ''публичному покаянию перед центральными вратами Парижского Собора''; его ''надлежало привести туда в телеге, в одной рубашке, с горящей свечой весом в два фунта в руках'', затем ''в той же телеге доставить на Гревскую площадь и после раздирания раскаленными щипцами сосцов, рук, бедер и икр возвести на сооруженную там плаху, причем в правой руке он должен держать нож, коим намеревался свершить цареубийство; руку сию следует обжечь горящей серой, а в места, разодранные щипцами плеснуть варево из жидкого свинца, кипящего масла, смолы, расплавденного воска и расплавленной же серы, затем же разодрать и расчленить его тело четырьмя лошадями, туловище и оторванные конечности предать огню, сжечь дотла, а пепел развеять по ветру''[83].

Не менее ''гуманно'' в патриархальные времена власть относилась к своим подданным и в России. Для приобщения к западноевропейской цивилизации надо было огромную массу людей оторвать от их деревенских ''корней'', заставить повиноваться палочной армейской, флотской, строительной дисциплине. Знаменитые запреты ''бородоношения'', директивное внедрение ''цивильного'' европейского платья были отнюдь не самым главным средством для инициирования процессов модернизации. В частности, в эпоху Петра Великого власть применяла разнообразный реестр различных мер своего ''убеждения'' подданных: смертная казнь делилась на обыкновенную и квалифицированную. К первой относились: отсечение головы, повешение, расстрел (аркебузирование). Квалифицированными видам считались: четвертование, колесование, сожжение, залитие горла расплавленным металлом, закапывание заживо в землю, повешение за ребро на железном кресте, вонзавшемся осужденному между ребрами (потом крюк вместе с преступником подвешивался к виселице).

Такими методами в не столь давней (западноевропейской, и отечественной) истории утверждалось управление современного образца, которое стремится избавиться от рудиментов патриархального общества и властвовать в органичной ему социальной среде – в индустриальной цивилизации.

Как показывает исторический опыт, для такого типа цивилизации адекватной оказывается именно рационально-бюрократическая модель управления, охватывающая всю социальную систему, практически все формы жизнедеятельности человека.

Современность утверждает формализованную, насквозь прагматичную, но предсказуемую, понятную, цивилизованную власть бюрократии, которая воплощается в деятельности чиновника-управленца.

С эпохой Модерна фигура чиновника-управленца становится одним из эпицентров общественно-политической мысли. В работах Макиавелли, Гоббса, Локка, Монтескье и многих других видных мыслителей вопросы профессиональной культуры чиновника-управленца лишаются священного ореола и подвергаются всестороннему анализу в общем контексте развития социально-политических институтов современной цивилизации, вплоть до инструментальной технологической аранжировки, что особенно характерно для Макиавелли. В его работах профессия управленца-чиновника впервые начинает рассматриваться именно с точки зрения профессионализма. Для Макиавелли важно рассмотреть эту сферу деятельности человека с ее операциональной стороны для достижения максимальной результативности при минимизации эмоций, средств и затрат.

Наиболее развернутый, завершенный анализ предназначения деятельности чиновника-государственного служащего принадлежит великому немецкому философу Гегелю. Для него государство становится результатом развития всей предшествующей истории и предстает в виде эпохального синтеза объективной и субъективной стороны в развитии современной цивилизации. Предпринятый Гегелем экскурс в историю человеческой мысли и цивилизации завершается апофеозом государственности и ее непосредственных носителей – адептов государственно-политической пирамиды.

Наступление Новейшего времени ознаменовано возникновением марксистской критической теории бюрократии. Именно с Маркса в современной общественной мысли складывается традиция критического отношения к бюрократии и государственному управлению в целом. К. Маркс с его откровенно негативным отношением к государственному управлению характеризует институт бюрократии как  абсолютное зло. Для бюрократии характерны подмена всеобщего интереса частным интересом власти и конкретного чиновника (''присвоение государства'' чиновничеством), органическая неспособность бюрократии решать конкретные вопросы, отсутствие у нее государственного разума, иррациональное восприятие действительности, усиливающийся отрыв от нее, субъективизм, заведомая  предвзятость, своекорыстный произвол, непрозрачная  иерархичность и корпоративность, карьеризм, формализм и т.д. В итоге, по Марксу, сущность бюрократии ее отчуждение от общества.

В работах Маркса и его многочисленных последователей не только создана негативно-критическая модель бюрократии, но и намечен проект ее преодоления. Суть этого проекта – замена формализованных государственно-правовых форм управлениями некими иными ''прозрачными'', моральными массово-демократическими нормами социальной организации. Маркс надеялся, что морально-политическое единение общество изживет, ''снимет'' институт бюрократии. Тем самым, говоря технологично, разрабатывался проект совместного подавления (силами политического руководства и народных масс) сопротивления бюрократии.

Наиболее категоричен в своем критическом отношении к  бюрократии его советский последователь Л.Д. Троцкий. В своей работе ''Неизбежность новой революции'' Троцкий в ультимативной форме ставит вопрос об отмене бюрократии: ''Чиновник ли съест рабочее государство или же рабочий класс справится с чиновником? Так стоит сейчас вопрос, от решения которого зависит судьба СССР. Огромное большинство советских рабочих уже и сейчас враждебно бюрократии, крестьянские массы ненавидят ее здоровой плебейской ненавистью. Без планового хозяйства Советский Союз был бы отброшен на десятки лет назад. В этом смысле бюрократия продолжает выполнять необходимую функцию. Но она выполняет ее так, что подготавливает взрыв всей системы, который может полностью смести результаты революции. Рабочие – реалисты. Нисколько не обманывая себя насчет правящей касты, по крайней мере ближайших к ним нижайших ее ярусов, они видят в ней пока что сторожа некоторой части своих собственных завоеваний. Они неизбежно прогонят нечестного, наглого и ненадежного сторожа, как только увидят другую возможность: для этого нужно, чтоб на Западе или на Востоке открылся революционный просвет. Советская бюрократия не сдаст без боя своих позиций. Развитие явно ведет на путь революции. Во всяком случае, снять бюрократию можно только революционной силой и, как всегда, с тем меньшими жертвами, чем смелее и решительнее будет наступление''. Троцкий считал, что после свержения буржуазии следующей целью рабочего класса станет бюрократия. Коммунистическая партия, по его мнению, должна подготовить это наступление и стать во главе масс в благоприятной исторической ситуации.

Пожалуй, полнее всего исследование моделей управления вообще и моделей бюрократии в частности в зависимости от стадий общественного развития удалось осмыслить немецкому социологу Максу Веберу. Его идеи легли в основу современной теории управления, бюрократии, функционирования государственных институтов. Созданная им методология ''понимающей'', ''целерациональной'' социологии во многом и предопределила современную парадигму в понимании сущности, содержания, ведущих тенденций в развитии социальных институтов управления.

В современной социально-исторической мысли (во многом благодаря Веберу) достаточно общепринятой является типология развития человеческой цивилизации, которая включает три основные стадии развития: патриархальную, индустриальную и постиндустриальную. Несмотря на всю схематичность этой типологии, она предоставляет исследователю социальных институтов и процессов достаточно понятную и работающую объяснительную схему. В соответствии с этой схемой выделяются и основные общественно-исторические рубежи в развитии социальных институтов управления. Эта модель задает основные параметры для теоретической реконструкции доминирующих образцов профессиональной культуры чиновника.

В многообразном творческом наследии Вебера особое место занимает анализ моделей профессиональной управленческой деятельности, исследование роли профессионализма, духовно-ценностных ориентаций чиновника. На основе своей методологии ''идеальных типов'' он задал современную социологическую парадигму исследования бюрократии как особого социального института управления. Методология ''идеальных типов'' подразумевает создание таких теоретических конструктов, которые позволяют выделить господствующие социально-исторические персонажи. Такими персонажам могут быть, к примеру, ''рыцарь'', ''буржуа'', ''бунтарь'' и т.д. В своем конкретно-историческом воплощении эти ''идеальные типы'' имеют массу индивидуальных черт и особенностей, т.е. эти теоретические модели на самом деле являются релевантными (пригодными, уместными), работающими объяснительными схемами, позволяющими выделить главное и существенное в огромном массиве социально-исторического материала. В своей типологии М. Вебер достаточно жестко привязал доминирующие – ''идеальные'' – типы чиновников, управленцев к соответствующим стадиям общественного развития.

Патриархальной стадии соответствует так называемая патримониальная бюрократия, которая является производной от существующих социальных отношений и институтов. Главенствующий принцип авторитаризма, принципы личной преданности чиновника начальнику, правителю, фаворитизма, чинопочитания, кастовости, присвоения должности, отсутствие социальных гарантий, правовая незащищенность чиновника – вот основные слагаемые профессиональной культуры чиновника в патримониальной бюрократии. Согласно Веберу, преданность патримониального чиновника своей должности "...представляет собой не безличное обязательство по отношению к безличным целям, определяющим ее содержание; это скорее преданность слуги, основанная на чисто личном отношении к правителю и на обязанности сохранять верность, которая в принципе не имеет ограничений". Приказания правителя всегда обладают в такой структуре власти приоритетом перед любыми формальными правилами, которые могут произвольно нарушаться или вообще игнорироваться.

Становление индустриального общества порождает тип рациональной бюрократии. Это институт, основанный на господстве формальных, безличных правил и процедур, норм и инструкций, жесткой регламентации, иерархичности, узкой специализации и профессиональной компетенции должностных лиц. Чиновник здесь социально защищен. Вебер детально исследует тип рациональной бюрократии, показывает, что одним из следствий бюрократизации оказывается утверждение в отношениях между людьми духа ''формаль-ной безличности'', когда во имя официального порядка устраняются все чисто личные и эмоциональные элементы. Рациональная бюрократия руководствуется объективными критериями, а не личными симпатиями и предпочтениями. Объективность, бесстрастность, формализм – таковы характеристики бюрократии, заложенные в идеальном типе легально-рациональной бюрократии.

Верность чиновника служебному долгу не предполагает безусловной личной преданности по отношению к руководителю, как это имеет место в патримониальных властных структурах. По Веберу, деятельность чиновника подчинена вроде бы безличным и чисто функциональным задачам. Но при этом безличные цели обычно подкрепляются культурными ценностями, воплощенными в той или иной управленческой структуре, в которой действует чиновник. Организация может выступать в некотором роде заменой индивидуального господина в качестве объекта преданности. При этом чиновник полностью зависит от той организации, которой он служит. Вебер отмечает, что профессиональный чиновник привязан к своей деятельности во всем своем экономическом и идеологическом существовании. В большинстве случаев он всего лишь винтик непрерывно действующего механизма, который предписывает ему направление движения.

На смену индустриальному обществу приходит постиндустриальное. Современная модель бюрократии становится как бы ''поствеберовской''. Можно отметить, современная социологическая наука во многом до сих пор движется в рамках веберовской парадигмы, многие влиятельные социологические школы современности (феноменологическая, коммуникативно-рациональная и т. д.) позиционируют себя именно в отношении к веберовской социологии как своеобразной точке отсчета. Это приводит к тому, что в объяснительных схемах современной социологии идеалу ''веберовского'' рационального бюрократа противопоставляется модель ''поствеберовского'' чиновника – государственного ''социального менеджера''. Эта модель вбирает в себя принципы эффективности, упорядоченности, организованности, идущие от веберовского идеала, но в тоже время она ''стремится'' избежать крайностей излишней формализованности, засилья правил и процедур, неконтролируемого роста бюрократии. Такая модель по-разному характеризуется в современной социологической науке по управлению. Интегральной характеристикой данной модели является пока что непривычное для российского управленческого менталитета обозначение – государственный ''социальный менеджеризм''. В этой характеристике учтены многие особенности современного управления, в частности, гибкость, прозрачность, большая ориентация на результаты, на клиента, самоуправляемые команды, горизонтальные связи и сотрудничество, влияние рынка и норм нравственности и т.д. Здесь эффективность государственного управления определяется не столько добросовестным исполнением чиновником функций, правил и процедур, сколько уровнем жизни населения и отлаженными механизмами диалога власти и населения.

Применимы ли три этих модели для анализа специфики управления российского чиновника? Сегодня в литературе можно встретить крайние точки зрения на вопрос о приемлемости для нас западного опыта (извечная российская дискуссия между западниками и славянофилами). Подчеркивание специфики исторического российского опыта, его отличия от западноевропейской модели приводит к тому, что изучение этой проблемы переводится в плоскость известного изречения – ''умом Россию не понять…'' Думается, что это непродуктивный путь. Российское общество – как, впрочем, и всякое общество – обладает своей спецификой, но это отнюдь не отменяет действие общеисторических и общесоциальных закономерностей.

Анализ новейшей социально-философской, политологической литературы, теория и практика управления показывают, что современное российское общество является обществом транзитивного (переходного) типа, при котором  в социуме сосуществуют отдельные унаследованные прежние формы патриархального общества (в основном, ментального характера), а также компоненты индустриальной стадии развития и элементы зарождающегося постиндустриального общества. Такая эклектика пронизывает все сферы общественного бытия и сознания. Не свободно от этой эклектики и управление на всех его уровнях, во всех его аспектах. Управление производно от общественной  системы и по своей социальной сути является большей частью функциональным. Именно в управлении наиболее явно выражается транзитивный характер современного этапа развития российского общества.

На наш взгляд, современная профессиональная культура российского чиновника представляет собой синтез различных ее социально-исторических типов (патримониальной, рациональной и ''социально-менеджерской''). Это обусловлено общесоциологическими детерминантами, общими характеристиками переживаемого современного этапа. В силу этого современному российскому социальному управлению соответствует такой доминирующий тип (''идеальный тип'') чиновника, который характеризуется именно как авторитарно-функциональный, в котором сочетаются черты авторитарно-патри-мониальной бюрократии и рационально-функциональной в духе веберовской рациональной бюрократии, естественно, с определенными вариациями, вызванными российской спецификой управления.

Такой доминирующий тип чиновника наиболее адекватен сложившейся практике управления. Он хорошо ''усвоил'' многие незыблемые традиции российской государственности, исторические уроки сталинско-брежневской номенклатуры, кадрового лихолетья реформаторского периода. Тот ''социальный реванш'' бюрократии (или, в более мягком варианте – ''возвращение'' государства в общественную жизнь), о котором сейчас так много говорят и пишут, стал возможным потому, что современный доминирующий тип чиновника вполне освоился в нынешней социальной ситуации.

Он обладает таким необходимым ''запасом прочности'', чтобы быть способным выдержать как ''правила игры'', принятые в нашем обществе по отношению к управленческому аппарату, так и внутренние корпоративные нормы и предписания (к примеру, практика безусловного ''равнения на первого'', а уже потом на должностные инструкции). В то же время для такого типа чиновника обязательной характеристикой является то, что он – грамотный, компетентный специалист, который не уступает своему западноевропейскому коллеге в профессиональной компетентности и функциональной загруженности. Но наш чиновник несравненно более искушен в аппаратных ''играх'', и посему его более заботит заповедь ''не подставиться'', а не простое безупречное следование должностным инструкциям и букве закона. С одной стороны, на чиновника воздействует целый ряд аппаратно-управленческих факторов. Он должен придерживаться определенных ''правил игры'' в рамках существующей системы управления, поддерживать ее традиции и нормы. На чиновника ощутимо ''давит'' то, что сами чиновники емко и образно называют ''функционал'', т.е. это функциональные обязанности, которые задаются, в конечном счете, социальной системой в целом и которые чиновник обязан выполнять, даже иной раз, вопреки воле начальства и сложившимся нормам и традициям. С другой стороны, чиновник должен отвечать ожиданиям населения. Он, по определению, должен обслуживать интересы этого клиента. При всем этом, чиновник представляет собой не просто некое должностное лицо. Это живой грамотный человек, который обладает профессиональной компетентностью, своими профессиональными и жизненными ценностями, который ориентирован на те или иные цели в своей работе и, исходя из меры своей личной востребованности и реализованности, будет работать с той или иной степенью эффективности. Он носитель и субъект профессиональной культуры. Она реализуется благодаря его повседневной профессиональной жизнедеятельности.

Многое ли изменили в жизнедеятельности чиновника процессы реформирования социальной системы и их весьма неоднозначно оцениваемые результаты? Что значит, к примеру, для управленца-профессионала быть заложником в политической борьбе, в которой он может потерять свою должность и все ей сопутствующее в зависимости от результатов очередных выборов на пост главы региона, муниципалитета? Может ли этому доминирующему типу российского чиновника быть присуща однозначная социально-менеджерская ориентация на клиента, на население? Существует ли прямая и эффективная взаимосвязь между профессиональным ростом чиновника и его успехами в работе с населением? Может для российской практике управления пока более актуальной является переход от патримониальной к рациональной бюрократии? Как проявляют себя общецивилизационные закономерности в становлении современного российского чиновника? Исследование этого феномена – одна из серьезнейших задач, стоящих перед теоретиками и практиками управления.

IV. ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПОВЕДЕНИЕ

1. Политическое поведение индивидов и социальных групп
как предмет политологического изучения

Политическое поведение, деятельность, участие – одна из ключевых проблем, в которой, как в фокусе, концентрируются многие другие. Она имеет множество аспектов. Один из них – исследование политического поведения на уровне индивидов и социальных групп, ибо без выхода на этот уровень политологическое знание оказывается весьма абстрактным и ценность его снижается.

Индивид включен в различные социальные группы, принадлежность к которым позволяет ему эффективнее реализовывать его потребности, интересы, политические предпочтения, действовать в современном, насыщенном противоречиями мире. А с другой стороны, группа детерминирует, социализирует включенных в нее индивидов посредством свойственных ей психологических, культурных, политических и других механизмов. Групповое сознание и поведение формируется под воздействием таких процедур, как социальная категоризация и стереотипизация, включающая ранжирование социальных групп по их назначению для индивида, сравнение, групповое отличие и др.

Интересы группы, сами они – объективная реальность сегодняшнего мира. Артикуляция интересов этих групп, своевременное их включение в политику – путь к стабильности и согласию в обществе. Напротив, сознательное блокирование, ущемление и т.п. групповых интересов ведут к прямо противоположным результатам.

Идентификация с теми или иными группами, партиями, движениями позволяет людям объединяться с единомышленниками и дистанцироваться от других. Она является "важнейшим средством мобилизации социальных агентов"[84]. Групповая идентификация мотивирует, мобилизирует благодаря ее определенности, конкретности.

Существует множество способов не дать объективным интересам различных групп людей консолидироваться, выхолостить их.

Один из таких способов – тривиализация, упрощение, превращение важного в банальное, чуть ли не само собой разумеещееся[85].

Интересы групп или близкие к ним по смыслу группы интересов могут быть как размытыми, анемическими, так и хорошо организованными, отчетливо сформулированными. Американские политологи Г. Алмонд и Г. Пауэлл выделяют четыре типа групп интересов по степени их организации и специализации: анемические группы, характеризующиеся стихийностью и недолговечностью; неассоциативные – неформальные, непостоянные, неорганизованные; институциональные группы; ассоциативные группы интересов с высоким уровнем специализации и организации[86]. Высокий уровень организации и специализации интересов позволяет выражающим их политическим силам быстрее и эффективнее включать их в политическую систему. Двуединая задача любой социальной группы – как политически осознавать свои интересы, так и добиваться включения их в политическую систему. Из этой двуединой задачи проистекает множество других: разработка программы, концепции, выражающей интересы тех или иных трупп, поиск союзников и т.д. Так, поиск союзников – это весьма тонкая и трудная политическая проблема. Можно привести такой пример. Улучшение положения женщин сегодня некоторыми мужчинами воспринимается как угроза их собственным правам и привилегиям, хотя, казалось бы, такого не должно быть.

Одна из политических иллюзий – различные групповые интересы едва ли не автоматически представляются в политической системе. Путь ее "презентации" лежит лишь через групповую активность, овладение соответствующими механизмами, технологиями и т.д. Другая иллюзия: массы только и созданы для того, чтобы их "поднимать и вести". "И Гитлер, и Ленин утверждали необходимость заручиться поддержкой масс, в равной степени не верили в способность масс организовываться самостоятельно; нацисты, как и коммунисты, вовсе не считали, что должны представлять массы, и были уверены, что массы созданы, чтобы их поднимать и вести"[87]. Этот вывод английского историка, может быть не бесспорный, подчеркивает значение проблемы адекватного политического выражения потребностей и интересов народных масс. Могут ли они это сделать сами? Если не .могут, то каковы должны быть взаимоотношения между массами и теми, кто стремится выразить их интересы и т.д.

Таким образом, между индивидами и обществом находится весьма важное опосредующее звено, не сводимое к сумме составляющих индивидов.

"Вместо взгляда на человека как стоящего вне группы и противодействующего ей его рассматривают сейчас как находящегося в группе и принадлежащего обществу"[88]. Такой вывод оказался глубоко оправданным, его утверждение, обоснование потребовало значительных усилий. Но оно нуждается в развитии, конкретизации, обогащении и подкреплении новыми данными.

Для политической науки такой подход также имеет огромное значение, ибо она изучает межгрупповое взаимодействие, влияние групп на индивидуальное политическое поведение и т.д.

Группа – известное число людей, объединенных общими интересами или общим делом[89]. Это уходящее в глубину веков высказывание по своей сути верно, и лишь в деталях, частностях конкретизировано, уточнено современными учеными.

Группы подразделяются на множество конкретных видов: классовые, социальные, экономические, социально-демографические, политические; устойчивые и временные; большие и небольшие; формальные и неформальные и т.д.

Недооценка "культурных, социальных, экономических различий между группами"[90], а тем более их игнорирование означает недооценку, игнорирование дифференциации, специфики требований и политических предпочтений, которые имеются у этих групп. На первый взгляд, блокирование потребностей, интересов групп позволяет "лучше" управлять. Но на деле это оборачивается ростом социальной напряженности, конфликтности в обществе или апатией, порождающей одну из самых трудных проблем управления – кризис мотивации. Выявление, использование, учет в политике, политических курсах многообразных видов социальной, экономической, культурной дифференциации – основа основ политического консенсуса и процветающего, динамично развивающегося общества.

Один из классиков политологии М. Вебер выделил три аспекта социальной стратификации, дифференциации. Первый аспект – классовый. Он связан не только с контролем над средствами производства, формами собственности, но и с профессиональными и квалификационными различиями. Второй аспект – статусные различия. Статус характеризуется не только объективными показателями – размерами доходов, уровнем, престижностью полученного образования и т.д.,– но и субъективной оценкой своего положения, его сопоставимостью с положением других социальных групп. Статусная иерархия – реальный факт жизни современного общества. Борьба за более высокий статус, престиж – один из ключевых факторов, определяющих содержание современного политического процесса. Наконец, третий аспект социальной стратификации – институциональные различия, связанные с принадлежностью групп людей к тем или иным партиям, политическим движениям, религиям.

Классовый аспект социальной стратификации – важнейший ее вид, хотя и не единственный. Однако нельзя упрощать классовые различия, сводить их к "борьбе" классов, что не позволяет реалистически оценивать многие другие аспекты классовых взаимоотношений – сотрудничество между классами, наличие общих интересов и т.д. Так, чрезмерный акцент на классовую борьбу, гипертрофирование политической проблематики, связанной с нею, не позволили марксизму исторически верно оценить роль "среднего класса", тенденции и перспективы его развития. История, в общем, подтвердила правоту вывода Аристотеля о том, что в силу отсутствия средних граждан неимущие подавляют своей многочисленностью и "государство оказывается в злополучном состоянии и быстро идет к гибели"[91]. Одна из важнейших задач политики в нашем обществе – содействие становлению среднего класса как фундамента стабильной и динамично развивающейся политической системы.

В нестабильном обществе наблюдается доминирование одних социальных групп над другими, накапливание "неравенств". "В экономически развитом обществе создается иная система распределения неравенства: субъект, имеющий низкий ранг в отношении одного политического ресурса, обладает хорошим шансом достичь успеха в отношении другого и частично компенсировать отсутствие первого. Такую модель неравенств в индустриальном обществе определяют как систему дисперсионных (рассеянных) неравенств, а само расхождение рангов одного и того же субъекта в различных социальных иерархиях обычно называют социальной декомпозицией"[92]. Социальная декомпозиция, например, высокий уровень образования и низкий профессиональный статус, высокий доход и неадекватный ему престиж и т.п., порождает проблемы. "Но на групповом уровне и в рамках социальной структуры декомпозиция означает преодоление доминантных отношений и жесткой статусной иерархии". Пирамидальная фигура стратификационной структуры российского общества по мере осуществления реформ будет преобразовываться в ромбообразную, что создает возможность социальной мобильности для людей, находящихся на низких ступенях социальной лестницы.

В современной политической науке разрабатываются и другие подходы к групповой дифференциации, ибо она многомерна, и только постигая эту многогранность, опираясь на нее, как я уже отмечал, политика становится действенной, эффективной. Ряд политологов (М. Дювержье, Л. Санистебан) участников политического действия, его агентов разделяют на 3 группы: классовые, территориальные и корпоративные. Наряду с классовыми "в настоящее время, возможно, не меньшую роль в качестве агентов политического действия играют территориальные и корпоративные группы"[93]. Такой подход, на наш взгляд, заслуживает поддержки. Процесс децентрализации власти в демократизирующемся обществе приводит к возрастанию роли регионов, областей, районов, других территориальных образований. От политиков во многом зависит будет ли этот процесс протекать на основе консенсуса, стремления к компромиссам и взаимопониманию или он приобретет черты конфронтационности, тоталитарного противоборства. Велика в современном обществе роль и корпоративных, ведомственных и других аналогичных им интересов. Ряд отечественных и зарубежных авторов выделяют такое явление, как бюрократический корпоративизм. Он "может существовать и реально существует не как антитеза тоталитаризму и авторитаризму, а как их составная часть", как "подсистема". Любой корпоративизм – ведомственный, региональный, профессиональный – "несет на себе опасность доминирования групповых интересов над интересами общества в целом"[94]. Яркий пример этого – бюрократический корпоративизм. Посредством него осуществляется тотальный контроль над всем обществом в интересах сравнительно небольшой группы людей.

Традиционный объект политологического анализа – большие и малые группы. К большим группам относятся классы, слои, этносы. Для малых групп в отличие от больших характерна "непосредственность взаимодействия, личных контактов ее членов между собой"[95].

Малые социальные группы играют важную роль в политической жизни. Так, становление малого и среднего предпринимательства, выступающего в роли противовеса крупному, не позволяющему ему быть монополистом, связано с использованием психологических, коммуникативных и других ресурсов малых групп. В них контакты между людьми осуществляются более оперативно, эффективно.

Политическая практика российского и других обществ подтверждает важность противодействия компрометации, дискредитации глубоко насущных потребностей и интересов различных социальных групп, что содействует пробуждению в них конструктивных форм политического поведения.

Современная политическая наука стремится к изучению многообразия видов и форм политического поведения, ибо сконцентрированность внимания на одних формах и видах и игнорирование других имеют самые негативные последствия и для теории, и для практики.

Политология уделяет постоянное внимание электоральному поведению. Это не случайно, ибо от поведения, политических предпочтений, избирателей зависит судьба партий и политических лидеров.

Весьма актуальны для современного общества проблемы конвенционального и неконвенционального, конструктивного и деконструктивного, легитимного и нелегитимного, имитационного и подлинного, стихийного и управляемого и некоторых других видов политического поведения. "К конвенциональным формам участия относят такие формы деятельности, как нормальные и легитимные (законные), к неконвенциональным – как выходящие за рамки официально разрешенных санкционированных"[96]. К одной из форм первого типа относится электоральное поведение, которое для многих граждан является основной формой политического участия. Другие формы конвенционального политического поведения – посещение политических собраний, митингов, участие в работе клубов, различных общественных организаций и т.д. К неконвенциональным формам политического поведения относятся бойкот, захват помещений или заложников, покушение на жизнь или безопасность политических лидеров и т.п.

Основа основ конвенционального поведения – право, опора на него, что позволяет реализовывать взаимные требования участников политического процесса друг к другу: граждан к государству, государства к его подданным и т.д. Выдающиеся отечественные юристы Л.И. Петраржицкий, С.А. Котляревский и другие подчеркивали в функционировании правового государства роль "правовой совести"[97]. Для многих из нас такое сочетание кажется неожиданным. Но конвенциональность, легитимность политического поведения в современном цивилизованном обществе во многом держится на правовой совести.

Важны и другие виды политического поведения. Так, выделение имитационного действия имеет существенное значение для понимания и противодействия манипулированию. В одном из его сущностных выражений оно имитация, уподобление в целях нанесения ущерба, урона политическому противнику или просто другим людям

Для конструктивного политического поведения характерны такие черты: 1) направленность на реализацию общественно значимых норм и ценностей;2) действие в рамках закона; 3) консенсуальность, стремление к согласию и компромиссам; 4) соотнесенность целей и средств; 5) умение противостоять, противодействовать различного рода антитехнологиям, тому же манипулированию, отказ от них в собственной политической практике и, конечно, столь сложный феномен, как конструктивное политическое поведение, трудно поддается моделированию, но моделирование позволяет лучше разбираться в том, "кто есть кто".

В деструктивном политическом поведении исключительно велика роль не столько реальных потребностей, сколько произрастающих из них амбиций, вытесненных желаний, комплексов, иллюзий, стереотипов и т.п. Стереотипы в деструктивном политическом поведении оборачиваются прежде всего своей негативной стороной, перспективы человеческой деятельности "зажаты и заморожены" в стереотипе.

Иллюзорное, мифологическое сознание не имеет понятия о том, что такое иллюзия, миф. Поэтому политический и любой другой научный анализ деструктивного поведения высвечивает его затемненные участки и тем самым выполняет важную профилактическую, "гигиеническую" функцию.

Стереотипы, иллюзии, предрассудки в современном обществе приобрели большую силу. Многие из них являются серьезнейшим препятствием на пути реформирования, обновления России. На наш взгляд, среди интеллигенции распространена такая иллюзия: духовная деятельность способна сама, минуя управление, необходимость овладения политическими технологиями, направить общество по правильному пути. Такого рода иллюзии – благоприятная почва для политического благодушия, иждивенчества.

Политическое поведение обусловлено множеством факторов, внутренне противоречиво. Поэтому нельзя чрезмерно рационалистически подходить к его анализу, ибо оно наполнено загадками, неопределенностями, парадоксами. Так, многие проблемы пробуждения мотивации политического поведения носят глубинный, "подсознательный" характер. Проникновение в глубины иррационального всегда было и, наверно, будет оставаться сложной философской, политологической проблемой. Наука вряд ли может претендовать на монополию в изучении этих вопросов. В рассматриваемой сфере политической деятельности велика роль политического искусства, интуиции, далеко не всегда рационально объяснимого умения постигать психологию людей. Такой знаток массовой психологии, как А. Гитлер, признавался: "Массе нужен человек с кирасирскими сапогами, который говорит: этот путь правилен[98]. А тот, кто способен внушить правильность того или иного пути, не обязательно знает или сознательно избирает правильное направление.

Если взять электоральное поведение, то оно зачастую укладывается в такую модель: неудовлетворенность положением дел приводит к изменениям политических предпочтений избирателей, появлению новых политических лидеров. Они проводят желательную для электората политику, выражают его требования, и политическая ситуация стабилизируется. Но в ряде случаев избиратели ведут себя по-другому. Неудовлетворенные экономической и политической ситуацией, они вовсе не ищут тех, кто может лучше представить и реализовать их интересы, а прямо переходят к поддержке оппозиционных сил независимо от того, каковы они. Можно, конечно, морализировать по поводу такого поведения избирателей, даже возмущаться им. Но лучше видеть мир таким, каков он есть. Примером второго вида электорального поведения может служить, считают американские политологи С. Бакстер и М. Лансинг, поведение избирателей во время президентских выборов в США в 1980 г. Большинство поддержало Р. Рейгана не потому, что были его сторонниками, а потому, что являлись противниками Д. Картера, "негативный образ Картера не был связан с позитивным образом Рейгана"[99].

Несмотря на сложности, непредсказуемость электорального поведения, оно достаточно прогнозируемо, и современная политическая наука научилась весьма точно предсказывать поведение избирателей.

Политическое поведение детерминировано и самомотивировано. Детерминация и самомотивация политического поведения, изучение его в целом – проблемное поле, на котором встречаются представители различных наук – психологии, философы, экономисты, политологи, социологи. В отечественном обществоведении это поле возделано пока слабо по ряду причин. Но отечественная политология и политология в целом имеют особый интерес к этому полю. Как пробудить интерес, причем здоровый, к активной политической деятельности, добиться представленности интересов различных социальных групп в политической системе, гармонизировать различными политическими средствами группы интересов и т.д. – все эти вопросы не могут глубоко, постоянно не интересовать политологов.

Политология в изучении названных проблем опирается на знания, выводы, которые содержатся в других науках. Вместе с тем, изучая характер политического поведения, его мотивацию, особенности ее проявления у различных социальных групп, она обогащает теорию мотивации и человеческого поведения своими выводами. Для политической деятельности исключительно важен поиск оптимальной мотивации человеческого поведения, "в результате которой обе стороны оказываются удовлетворенными"[100]. Для отечественного менталитета с его склонностью к крайностям, конфронтации реализация такой задачи особенно трудна, но, вместе с тем, чрезвычайно актуальна. Односторонние победы в политике очень часто оборачиваются общим поражением. Среди рекомендаций по оптимизации мотивации группового поведения специалисты в этой области называют: 1) помощь группе в достижении общего успеха; 2) необходимость укрепления доверия членов группы друг к другу и, прежде всего, к ее лидеру; 3) культивирование чувства принадлежности к группе, вовлечение ее членов в общегрупповые мероприятия; 4) принадлежность к группе должна доставлять радость и удовлетворять потребность ее членов в престиже; 5) поддержку веры в реальность, осуществимость стоящей перед группой цели[101].

В принципе любая группа нуждается в лидерах, поэтому создание таких взаимоотношений в группе, при которых, с одной стороны, не подавляется мотивация к лидерству, а с другой – лидеры группы оказываются под ее контролем, имеет принципиальное значение.

Поскольку в отечественной политологии многие вопросы политического поведения индивидов и социальных групп, его мотивации не стали пока предметом широких научных исследований, это вынуждает опираться прежде всего на работы зарубежных авторов. В первую очередь, остановимся на таких вопросах, как мотивация политического поведения и ее важнейшие слагаемые, роль потребностей, в частности, властных, информационных и некоторых других, имеющих ярко выраженную политическую окраску, каковы особенности политической мотивации в зависимости от принадлежности политических индивидов к различным классовым, социальным и социально-демографическим группам и некоторых других. Названные проблемы важны не только для теории, но и для практики. Так, кризис мотивации как рассогласование между потребностями в мотивах, с одной стороны, и предложением мотива, с другой, – со стороны политической системы – это не только теоретическая, но и наиважнейшая практическая проблема.

Кризис мотивации может быть преодолен, если она опирается на обоснованные теорией и подтвержденные практикой принципы ее эффектного использования. Среди этих принципов, на наш взгляд, можно выделить следующее. Во-первых, опора на максимально полное раскрытие потенциала всех элементов мотивации, их системы. Недооценка любого из элементов ведет к снижению мотивационных возможностей всей системы мотиваторов. Так, в ней важны не только потребности, но и ожидания людей, их представления о самих себе, о том, что можно, а что нельзя. В этих вопросах, как, впрочем, и в других, недопустимо манипулирование информацией. Сталинский режим безжалостно эксплуатировал ожидания миллионов людей, но в официальной социальной и политической теории того времени ни о самом манипулировании, ни об эксплуатации ожиданий народа не могло быть и речи. В тоталитарном обществе политика рассматривается прежде всего как инструмент захвата и удержания власти, что ведет к выхолащиванию и деформации ее объективного содержания.

Мотивация политического участия, исходящая из целей и задач тоталитарной политики, приобретает сугубо прагматический, утилитарный характер, опирается на крайне ограниченный набор мотиваторов – чувство страха, вины и тому подобные. Политика в ее истинном смысле для решения всего спектра стоящих перед нею задач требует поиска и использования всех ресурсов мотивации.

Отсюда, во-вторых, проистекает необходимость поиска новых ресурсов и возможностей мотивации – экономических, культурных, психологических, политических. Так, понимающая власть, а такой ее вид выделяется некоторыми западными политологами[102], концептуально исходит из того, что нужно смотреть на политические проблемы как бы изнутри, глазами не только управляющих, но и управляемых. Это позволяет лучше понять субъективный мир человека, имеющий принципиальное значение для пробуждения его мотивации.

В-третьих, необходимо учитывать специфику мотиваторов применительно к различным слоям общества, доминирующим у них потребностям, превалирующим ожиданиям и т.д. Доминантные потребности у различных групп общества далеко не идентичны.

В-четвертых, поскольку люди в соответствии с законом результата стремятся повторить поведение, которое ассоциируется у них с удовлетворением потребностей, и избегают такого, которое отождествляется с недостаточным удовлетворением или отсутствием его, достижение позитивного результата – важнейший мотивирующий фактор, основа основ мотивации. "Люди ищут предварения и контроля над достижением позитивных результатов"[103]. Эту особенность человеческой природы нельзя безнаказанно игнорировать никому, никаким политическим силам.

Из данного вывода проистекает пятый, пополняющий и развивающий предыдущий: чем более важен результат, чем более базисные, глубинные потребности, возможности удовлетворения он стимулирует, тем в большей мере результат мотивирует поведение индивидов и социальных групп.

В-шестых, результативность, эффективность мотивации и контроль над нею органично взаимосвязаны. Мотивация тем эффективнее, чем действеннее контроль по ее реализации. Как следствие поиска контроля, "люди идентифицируют себя с другими, контролирующими их желания и результаты, то есть люди идентифицируют мотивационные действующие силы и их критерии"[104]. Кончено, этот вывод нельзя абсолютизировать. В идеале человек должен быть самомотивируем и самодетерминирован. В действительности же пока политическая власть должна пробуждать, мобилизовывать энергию людей. Чем более компетентна политическая власть, тем в большей мере она реализует, раскрывает мотивационный потенциал, заложенный в политической системе. Идентификация субъектов, агентов мотивации с теми, кто ее контролирует, лежит в основе этого процесса.

Таким образом, политическое поведение индивидов и социальных групп – одна из ключевых проблем в современной политической науке.

1.2. Детерминация и мотивация политического поведения,
важнейшие слагаемые мотивации, их специфика и роль

Детерминация поведения, в том числе и политического, складывается из многих слагаемых. А. Маслоу – известный американский психолог и социолог – выделяет такие ее элементы:

1) внутренняя мотивация;

2) внешнее культурное воздействие;

3) непосредственная ситуация, в которой действуют тот или иной индивид.[105]

"Мотивация – только один вид детерминант поведения. Поведение почти всегда мотивируемо и в то же время почти всегда биологически культурно, структурно детерминировано"[106].

В. Рэндол – английский политолог – выделяет также три группы факторов: половые стереотипы, ситуационные, структурные[107]. То есть он исходит по существу из той схемы, что и Маслоу, конкретизируя ее применительно к целям и задачам своего исследования.

Мотивация выступает, таким образом, в роли одного из важнейших слагаемых политического поведения индивидов и социальных групп. Она выражение внутренней готовности личности и социальных групп действовать по собственному волеизъявлению, а не по принуждению, давлению извне. Становление демократического общества неразрывно связано с заменой одних, внешне ориентированных стимулов политического поведения на другие, внутренне ориентированные побуждения, то есть мотивы.

Мотив – "реальная субъективная основа поведения"[108]. Такая точка зрения разделяется многими отечественными и зарубежными исследованиями этих проблем. Мотивация трудно уловима в силу ее ярко выраженного субъективного характера, хотя и имеющего объективные основания. Тем не менее, без разгадок проблем мотивации, во всяком случае, без" стремления к этому политология резко снижает свой потенциал.

Чтобы получить более конкретное представление о содержании мотивации, необходимо проанализировать структуру мотивации, ее важнейшие элементы, мотиваторы как непосредственные побудители человеческого поведения. Важно различать непосредственные побудители и то, что благоприятствует их действию. Чистое, светлое, хорошо оборудованное помещение для учебных занятий, конечно, благоприятствует изучению политологии или какой-то другой науки. Но утверждать, что оно мотиватор ее изучения было бы все-таки непростительной ошибкой с точки зрения мотивационной теории.

Во второй половине 50-х годов Ф. Герцерберг провел разделение мотивирующих и гигиенических факторов: "Наличие гигиенических факторов всего лишь не дает развиться неудовлетворительности работой"[109]. Для того, чтобы добиться мотивации, руководитель должен обеспечить наличие не только гигиенических, но и мотивирующих факторов. Таких тонкостей немало в современной теории мотивации. Но наша первоочередная задача – не упустить главное.

Структура мотивации – дискуссионная, недостаточно изученная в современном обществоведении проблема. Остановимся на таких важнейших элементах мотивации политического поведения индивидов и социальных групп как потребности, ожидания, социально, нравственно, политически оправданные средства их осуществления, и некоторых других.

На наш взгляд, следует поддержать тех ученых, которые в качестве основного структурного элемента мотивации выделяют потребности, а точнее, их систему. "Всякое мотивационное поведение имеет тенденцию быть обусловленным несколькими или всеми базисными потребностями скорее, чем только одно из них"[110]. К потребностям непосредственно примыкают, прямо взаимодействуют с ними такие мотиваторы, как предпочтение, интересы, ценности, ценностные ориентации, диспозиции. Они – в известном смысле трансформированные, модифицированные потребности, составляют потребностный уровень мотивации. Так, политические предпочтения (policy preferances) – это потребности, но уже трансформированные в "отчетливо выраженные требования к политическим курсам"[111]. Их роль в мотивации политического поведения исключительно велика, так как политические предпочтения – это выбор, они конкретно предписывают тем, кто его сделал, соответствующие действия и т.д.

Политические диспозиции, аттитьюты – это потребности, соотнесенные с ситуацией их удовлетворения, реализации. Они – установка, готовность к определенным действиям.

С политическими предпочтениями органично связаны и адекватные им интересы. В них потребности соотносятся со средствами их реализации. Интересы, чтобы выполнить свою мотивирующую, побуждающую функцию, не должны быть оторванными от реальных потребностей индивидов и социальных групп. Слишком трудно осуществимые цели могут только отпугнуть индивидов и социальные группы. Сложнейшая задача политического управления – трансформировать потребности в адекватные им интересы.

При раскрытии мотивационного потенциала системы потребностей, в том числе в детерминации политического поведения, следует обратить первостепенное внимание на их иерархию, верно определить приоритеты, то есть первоочередные по своей значимости потребности.

Приоритеты носят ценностный характер. Их выбор определяется не только сугубо объективными экономическими, политическими, и другими причинами, но и культурными, психологическими, мировоззренческими установками участников политического процесса.

Принцип иерархичности потребностей обоснован и разработан А. Маслоу. Этот принцип является одним из базисных элементов современной теории мотивации. Маслоу выделил пять уровней иерархии потребностей: 1) физиологические потребности в еде, одежде, жилище; 2) потребность в безопасности; 3) потребность в любви, принадлежности и т.п., их нередко называют социальными потребностями[112]; 4) потребность в оценке и самооценке, реализация которой ведет к чувству уважения к себе, ощущению собственной значимости и т.д., ее обобщенно называют потребностью в уважении; 5) потребность в самоактуализации. Маслоу выделял еще шестой уровень иерархии потребностей – "желание знать и понимать"[113] и эстетические потребности. Но в более сжатом виде его концепция иерархии потребностей излагается как пятиуровневая. Наиболее высокий уровень иерархии – уровень самоактуализации. Самоактуализированные индивиды видят мир таким, каков он есть, а не таким, как они хотели бы его видеть. Они в большей мере сконцентрированы "на проблемах, чем на самих себе"[114] и т.п.

Образно говоря, не пройдя первый этап иерархии, нельзя подняться на второй и т.п. Конечно, предложенную Маслоу модель не следует упрощать. Возможны исключения из нее. Но основная тенденция, если говорить о массовом поведении, схвачена верно.

Политика, различные структуры власти должны стремиться к возвышению политической мотивации людей, их различных групп, подъему на более высокий уровень иерархии потребностей. Очень важно для возвышения мотивации изменить характер фрустрации, неудовлетворенности потребностей. Неудовлетворенность, по возможности, должна быть перенесена с нижних этажей иерархии потребностей на более высокие. Неудовлетворенность физиологических потребностей, потребности в безопасности, являющихся фундаментом человеческого существования, социально, политически наиболее опасна. Наше общество в его нынешнем состоянии может служить подтверждением этой истины.

Забегание вперед, экономический и политический романтизм, когда речь идет о человеческих потребностях, чреваты самыми негативными последствиями. Вместе с тем, Маслоу ни в коем случае нельзя отнести к тем, кто недооценивает роль высших потребностей. Они субъективно воспринимаются, считает он, как менее насущные, но развивают личность, часто приносят счастье, внутренне обогащают человека.

Первые четыре уровня иерархии потребностей – это потребности дефицита, недостатка. Лишь пятый уровень – это уровень избытка, полноты проявления заложенных в человеке возможностей. Мотивируемый дефицитом, недостатком индивид "слишком погружен в себя, чтобы понять потребности и желания других''[115]. Политические процессы не могут слишком далеко уходить от экономических. Неудовлетворенность первичных, базисных потребностей тормозит процесс превращения людей из объектов в субъекты, в том числе и в сфере политики.

Для политики исключительно важны поиск и использование оптимального сочетания тех или иных элементов системы потребностей как мотиваторов. Одна из крайностей в решении этой проблемы – "стремление все свести к низким мотивам"[116]. Этим недостатком, по мнению Б.В. Вышеславцева, грешат и марксизм и фрейдизм. Первый, считает он, все сводит к "интересам", второй – к сексуальным влечениям. Однако "спекуляция на понижение" ничем не лучше спекуляции на возвышение, фальшивую идеализацию человека и его потребностей.

Поскольку потребности – основа основ мотивации политического поведения индивидов и социальных групп, раскрытие их мотивационного потенциала – важнейшая задача политики на всех ее уровнях. Каковы возможные направления решения этой проблемы?

Во-первых, это своевременное осознание различными политическими субъектами уже назревших или назревающих потребностей, всего спектра, и использование их мотивационного потенциала в политике, реальных политических курсах. Потребностями, объединяющими общество в единое целое, являются социальные потребности. Они надстраиваются над индивидуальными, но полностью не покрываются последними. На смену тоталитарной социальности, основанной на насилии, неуважении к человеку, грубо уравнительном понимании равенства должна прийти новая социальность. Так, сталинский политический режим вынужден был осуществлять модернизацию общества и естественно нуждался в социально-политической поддержке со стороны наиболее многочисленной части общества – со стороны женщин. Но он извратил идею социального равенства мобилизованных возможностей мужчин и женщин. На женщин была взвалена огромная ноша семейных и производственных обязанностей[117]. До сих пор мы не можем в силу различных причин преодолеть отрицательные последствия такой практики.

Осознание и утверждение в жизни нашего общества новой социальности, нового содержания социальных потребностей ограничено связано с осознание и утверждением значимости многих других потребностей, например, потребности в достижениях.

Американский специалист по теории управления Р. Ходжест отмечает, что основными характеристиками лиц, обладающих потребностью в достижениях, являются способность к умеренному разумному риску, личная ответственность, умение доводить дело до конца, увлеченность поставленной задачей. Человек, способный к высоким достижениям, "одержим поставленной целью до тех пор, пока она не осуществится"[118]. Реальные политические курсы должны содействовать развитию этих качеств у всех групп населения, особенно у тех, для которых они имеют первостепенное значение, например, у предпринимателей, менеджеров, творческой интеллигенции. Востребованность этих качеств в сфере экономики, культуры расширяет возможности и стимулы для участия в политической деятельности.

Второе направление – это разблокирование уже сложившихся, прежде всего базисных, потребностей, которые прежняя политическая система зачастую подавляла, выражаясь языком З. Фрейда, вытесняла в "андеграунд", подполье, подземелье человеческой психики и культуры. Глубоко укоренившаяся нереализованность базисных потребностей индивидов и социальных групп – основа деформации их социального и политического статуса, общепризнанной роли в обществе. Поэтому совершенно обоснованно, на наш взгляд, некоторые ученые и публицисты сегодня пытаются привлечь внимание к таким явлениям в жизни нашего общества, как маргинальная интеллигенция ("маргиленция"), женская маргинальность, люмпенское сознание, люмпенизированное предпринимательство и т.д. Дело не только в том, как обозначить эти явления, хотя и это важно. Дело в самой сути: нереализованность базисных потребностей порождает серьезные политические проблемы. Напротив, "любое удовлетворение истинной потребности имеет тенденцию улучшения, усиления и оздоровления развития индивида"[119], а значить, и общества. Так, ограничение доступа к информации – это серьезная социологическая, политологическая проблема. Ее нерешенность формирует ограниченного, социально, политически неразвитого человека. Если исходить из интересов тоталитарной системы, то такой человек удобен, но он перестает быть гражданином и, зачастую, полноценным специалистом. Политические и экономические реформы сегодня наполняются "андеграундовским" содержанием не только из-за ошибок в их проведении, но и потому, что необходимо время для выхода "андеграунда" на поверхность, чтобы он изжил себя, а культура стала удовлетворяющей потребности, ибо она "создается не только ради человеческих потребностей, но именно ими"[120].

Необходимо разблокировать многие потребности, в частности, преодолеть лицемерно-ханжеское отношение к некоторым из них. Возьмем потребность во власти, являющуюся одной из ключевых в структуре, системе мотивации политического поведения. Политические партии и многие другие участники политического процесса борются прежде всего за власть, соответствующее ее использование, распределение и перераспределение. Это реальность политической жизни. Потребность во власти – в принципе, нормальная человеческая потребность. Если здесь есть проблемы, то они связаны с тем, каким содержанием наполняется рассматриваемая потребность. Необходимо преодолевать фетишизацию этой потребности, искажение ее реального смысла. "В людях с большей или меньшей интенсивностью живет внутренняя потребность во власти. Поэтому тот, (или те), кто в большей или меньшей степени лишен власти или над ним кто-то другой осуществляет свою власть, стремится достичь равновесия власти, увеличить собственную власть и снизить власть другой стороны" – отмечает венгерский политолог Я. Рудаш[121]. Если исходить из того, что потребность во власти – важнейшая экзистенциальная потребность, то пробуждение мотивов, связанных с ее завоеванием, удержанием или более справедливым распределением – одна из ключевых политологических проблем. Причем власть не дается раз и навсегда. Властные отношения постоянно воспроизводятся во многом в зависимости от того, какова конкретная мотивация участников политического процесса, ее направленность и т.п.

Таким образом, потребность во власти обуславливает соответствующую мотивацию – желание обладать властью, испытывать чувство удовлетворения от этого, стремление к лидерству, влиянию, престижу и т.д. Вместе с тем, потребность во власти может реализоваться в социально негативных формах и соответствующей им мотивации – в злоупотреблении властью, пренебрежении интересами управляемых и т.д.

Мотив власти – "интерес в целях влияния на других людей, вызывающий сильные эмоции в отношении людей, связанные с поддержанием собственной репутации или престижа"[122]. Схожие с данной точкой зрения суждения высказываются и другими авторами. Мотив власти – "желание власти или чувств, связанные с ее обладанием"[123].

Первый шаг в реализации потребности во власти – стать видимым, заметным для других. Многообразны пути и средства этого в современном обществе: трибуна, телекамера, неординарный поступок, привлекающий внимание общественности и т.д. Исследования, проведенные американскими психологами среди студенток колледжей, показали, что те из них, кто имеет высокий уровень потребности власти, стремятся выделиться двумя путями: писать письма в газету колледжа и фиксировать свои фамилии и имена на дверях комнат, в которых они проживают[124].

Потребность во власти связана не только со стремлением выделиться, произвести впечатление, но и завоеванием престижа. Эта потребность и соответственно характер мотивации политического поведения существенно зависят от таких факторов, как пол, возраст, групповая принадлежность, политический менталитет и т.д.

Мотив власти может быть наполнен различным содержанием. Один вид властной мотивации – эгоистическое доминирование. Другой "responsiblе nurturence", ответственное выравнивание тех, на кого направлена власть. Второй вид мотивации включает социальную направленность, предоставление другим людям помощи, поддержки, контакты с ними. В тоталитарном обществе доминирует первый вид властной и, более широко, политической мотивации, в демократическом – второй ее вид. Так, многие американки – представительницы среднего класса предпочитают помогать другим, и это рассматривается ими как удовлетворение потребности во власти[125]. В тоталитарном обществе удовлетворение потребности во власти, сама власть отождествляется прежде всего с господством над другими людьми, диктатурой. И это, может быть, самое, тяжелое наследие тоталитаризма.

Огромная роль в решении этих проблем принадлежит социализа­ции, воспитанию, в том числе и семье. На формирование эгоистической либо альтруистической мотивации поведения детей существенное влияние оказывает состав семьи, например, наличие в ней младших сестер или братьев. Они выступают в роли облагораживающего фактора, гуманизирующего властную мотивацию старших сестер и братьев. Наличие или отсутствие детей сказывается и на характере властной мотивации у супругов. Дети делают их мотивацию более социально ориентированной, связанной с будущим.

Названные два вида властной мотивации – эгоистической и альтруистической – это "идеальные" типы. В действительности они зачастую взаимопереплетаются, образуя сложное, противоречивое единство.

Разблокирование, реализация многих других потребностей, воздействующих на мотивацию политического поведения, также актуальны, заслуживают внимания. Возьмем такую имеющуюся яркую политическую окрашенность потребность, как потребность в присоединении (affillative needs). Те, у кого она развита, в большей мере вовлекаются в соответствующее поведение, менее деструктивны или асоциальны и проводят меньше времени в одиночестве[126].

К потребности в присоединении близка потребность в социальной и политической идентификации, групповой принадлежности. Потребность во власти, политическая мотивация во многом детерминируется наличием или отсутствием этой потребности, ибо "страх слабости", стремление преодолеть одиночество – важные мотиваторы человеческого поведения. Разблокирование потребностей это также преодоление социально, экономически, политически неоправданных, отживших форм их удовлетворения. Одна из замечательных английских пословиц гласит: "Люди, живущие в стеклянных домах, не должны бросаться камнями". Человеческая цивилизация при все ее мощи хрупка, уязвима. Ставка на силовое решение политических и иных проблем сегодня чревата все более и более непредсказуемыми последствиями.

Процесс мотивации противоречив. Те или иные мотиваторы могут исчерпать себя. Своевременно выявить эту тенденцию, найти новые формы реализации потребностей, которые окажутся привлекательными для людей, также весьма важно.

Чтобы потребности, различные формы удовлетворения могли реализовать заложенный в них потенциал, они не должны быть насильственно внедряемыми. Процесс их социализации и по форме, и по содержанию должен опираться на волеизъявление, предпочтения и весь мир субъективности участников политического процесса.

Если потребности – основа основ мотивации политического поведения, то в самих потребностях ключевая мотивирующая роль принадлежит механизму их удовлетворения. Если люди не получают тех вещей, которые они хотят иметь и чувствуют, что должны их иметь, то как отдельные индивиды, так и социальные группы становятся неудовлетворен, отмечает английский политолог А. Марш. Неудовлетворенность порождает требования, которые, если они не реализуются, ведут к возмущению и агрессии, а затем к акциям политического протеста[127].

В самом механизме их удовлетворения исключительно велика роль, считает Марш, относительной лишенности (депривации) того, как она воспринимается. Относительная депривация обязательно предполагает соотношение своих бед, утрат с бедами, утратами, лишениями других людей, признание непривлекательности, ущербности своего положения в сравнении с положением других. Важно не только то, чем люди не удовлетворены объективно, но и то, как они эту неудовлетворенность воспринимают субъективно. Мотивация, как мы уже отмечали, оценивает свою неудовлетворенность, самым непосредственным образом влияет на поведение.

В структуру политической мотивации в качестве одного из основных слагаемых входят и ожидания людей, различных социальных групп, общества в целом. Так, пол может быть правильно понят и как ожидания в отношении самого себя, так и в отношении других[128]. В равной степени ожидания важны не только для полов, но и для других общностей людей. Несбыточность ожиданий ведет к отказу от них, поиску новых, более реалистических. Если потребности в большей мере отражают настоящее, то ожидание – будущее. Не стоит говорить о том, что для пробуждения человеческой активности важны мотиваторы, связанные как с настоящим, так и с будущим. Мифология "светлого" будущего скомпрометирована если не всегда, то надолго. В этой мифологии много ложного, будущее противопоставляется настоящему, последнее постоянно приносится в жертву первому, вследствие чего столь желанное будущее так и не может прийти. Но мотиваторы, связанные с будущим, реальны. Люди жили и будут всегда жить не только ради самих себя, но и ради будущего, ради своих детей, других поколений. Преодоление кризиса мотивации – это во многом преодоление кризиса ожиданий, неуверенности в будущем, которая сегодня в той или иной мере присуща многим людям нашего общества. Причина – реальные сложности, трудности проводимых в стране реформ. В этих условиях только достижение политической стабильности, предсказуемость политики, ее соответствие интересам большинства людей позволит им обрести уверенность в будущем, реалистические ожидания, связанные с будущим, – один из самых сильных мотиваторов человеческого поведения.

К ожиданиям людей примыкает и такой мотиватор, как представления индивидов и социальных групп о самих себе. "Мотивация имеет отношение к формированию представления о себе[129] и связанных с этим ожиданий. Тоталитаризм формирует завышенные ожидания, исключительные притязания на власть, обладание материальными и духовными благами у одних и заниженные оценки и самооценки, комплексы, ориентацию на минимум – у других. Обретение реалистических ожиданий, оценок и самооценок – исключительно сложная проблема и в политическом, и в психологическом, и в культурном аспектах. Но видеть и остро чувствовать ее сегодня – значит сделать эту проблему менее острой завтра. В частности, "когда высоко оценивающим себя субъектам угрожает опасность принадлежать к группам с низким статусом, они прибегают к внутригрупповому фаворитизму''[130]. Внутригрупповой фаворитизм – это защита объективных интересов тех или иных групп. Вместе с тем, он может приобретать крайне опасные для политической стабильности общества формы амбициозности, субъективизма и т.п.

Наконец, в структуру мотивации политического поведения входят и средства реализации поставленных целей. Мотивация любой ценой, любыми средствами ради достижения поставленных целей не раз уже заводила наше общество в политический тупик. Такая мотивация позволяла в иных случаях добиваться кратковременного успеха. Но в конечном счете, ставка на нее оборачивается поражением, а то и политической катастрофой. Как ни оцениваешь того или иного политического деятеля, нельзя снимать ответственности с политиков и политических партий за такого рода действия. В частности, ряд исследователей обращает внимание на то, что В.И. Ленин "не стремился представить последствия для России и будущего социализма тех методов, которые насаждал в процессе осуществления самой революции''[131]. Так, разгон Учредительного собрания был мотивирован верностью интересам пролетариата. Но в итоге "дело" пролетариата только пострадало. Для него и других слоев российского общества реальностью стала трагедия взаимоуничтожения в гражданской войне.

Названными элементами, которые относятся к числу ключевых, система мотиваторов не может быть исчерпана. В нее входят и такие недостаточно изученные элементы, как предрассудки, иллюзии, мифы и некоторые другие. Исключение их из мотивационного поля не позволяет в полной мере выявить структуру мотивации, ее движущие силы – "движители". Предрассудки, мифы, иллюзии – превращенные, а порой извращенные формы выражения, проявления потребностей. Политические иллюзии возникают прежде всего на основе неудовлетворенности самых насущных, жгучих потребностей в свободе, равенстве, социальной справедливости и им может быть присуща большая мобилизующая, мотивирующая сила. То же самое можно сказать и о мифах. "Мифу присуща своя особенная достоверность, которая опира­ется не на доказательства, но на силу и убедительность непосредственного переживания"[132]. Такой выдающийся мыслитель как С.Н. Булгаков, подчеркивает роль слова в мифе. Благодаря выраженности в слове в полной мере раскрывается мотивационный потенциал мифа, ибо душа не может удовлетвориться "духовной недошенностью чувств"[133].

Ремифологизация, возрождение различного рода мифов и мифоло-гемгерта культуры XX в. Возьмем знаменитый платоновский роман "Чевенгур". В нем хорошо показано, как благодаря мифам о строительстве коммунизма расстрел буржуазии у чевенгурцев – не месть, не убийство, а способ приспособления к пролетарскому миру.

Роль мифов, иллюзий, различного рода призраков в политическом и ином поведении людей велика. Так, то, что происходило в гражданскую войну в нашей стране, один из героев повести В. Набокова "Подвиг" выразил такими словами: "Одни бьются за призрак прошлого, другие – за призрак будущего".

Другой пример – уже из истории Германии. Как известно, в ней был в свое время создан миф о Гитлере, его реальных и мнимых выдающихся качествах как вождя немецкого народа. Однако иллюзорный образ "фюрера" обернулся против него самого как только последний поверил в то, что образ этот и есть реальность, а он сам уже не подвластен действию объективных законов человеческой истории. Миф как побудитель, мотиватор человеческого поведения хотя и реален, но его подъемную силу все-таки нельзя преувеличивать, а тем более фетишизировать. Таким образом, система мотивов как бы концентрирует в себе и потребности, и ожидания людей, и социально, нравственно, политически приемлемые средства осуществления желанных целей, и представления индивидов и социальных групп о самих себе, о ситуации, в которой их потребности и интересы могут быть реализованы. Сама система мотивов состоит из множества разнородных элементов, которые приводятся в действие в зависимости от конкретной ситуации и наиболее полно проявляются благодаря этой ситуации. "Надежда – хороший завтрак, но плохой ужин", – писал Ф. Бэкон. В структуре полноценно действующей мотивации должно найтись место, выражаясь образно, и завтраку, и ужину, настоящему и будущему, реальному и воображаемому. "Я убежден, что почти все людские поступки совершаются под натиском воображения. Ибо самый ясный разум в конце концов сдается и следует, словно своим собственным, тем правилам, которые оно своевольно и повсеместно вводит"[134].

Но мотивы и мотивация не только детерминированы, они самодетерминированы. Самообусловленность, самодетерминированность, иррациональность мотивации политического поведения остается одной из самых больших его загадок, которые наука будет стремиться разгадывать пока существует сложный, противоречивый мир политики и политического бытия.

1.3. Виды, ресурсы и фазы развития мотивации

Наряду с ответами на такие вопросы, что такое мотивация, какова ее структура, механизм развития, важны ответы на многие другие вопросы политического поведения и его мотивации.

Типология мотивации может быть построена на основании выделения различных видов политического поведения, характера, содержания мотивов и т.д.

Одной из типологий мотивации, имеющей большое значение для анализа политического поведения, является уже упоминавшееся  разделение мотивов на эгоцентрические и социоцентрические[135]. Власть ДЛЯ народа связана, как правило, с социоцентрической ориентацией, власть НАД ним – эгоцентрической. Важнейшая черта личности с демократическим характером, демократической личности – "власть над проблемами и задачами скорее, чем над людьми"[136]. Напротив, авторитарная личность использует власть, во-первых, для удовлетворения собственных психологических потребностей, и, во-вторых, когда ей бросают вызов, имеет склонность использовать власть в грубой, жестокой и даже садистской форме.

Длительное насилие подготавливает и формирует тип личности, важнейшая особенность которого – чувство вины и, соответственно, жертвенность как способ самоутверждения. "Чем привычнее насилие, тем сильнее убежденность в его заслуженности и стремление искупить свою вину. И уже хорош тот, кто жертвует, страдает, ибо это очищает его от вины"[137]. Чувство вины и неразрывно связаны с ним жертвенность как мотиватор политического поведения могут быть присущи не только индивидам, но и социальным группам. Жертвенность, чувство вины часто используются как средства политического влияния и господства над людьми. Такого рода политическая практика заслуживает осуждения. Мотивационный потенциал политического поведения, основанный на манипуляторных целях и средствах, ограничен. Однако этот потенциал не следует недооценивать.

Вместе с тем, жертвенность, чувство вины могут быть конструктивными, социально, нравственно оправданными средствами пробуждения политической активности. Если мы не извлечем серьезных уроков из того кризиса, в котором оказалось наше общество, если не научимся противодействовать политическим девиациям, особенно тогда, когда они набирают силу, новые кризисы не заставят себя ждать. Перекладывать вину за положение, в котором оказалось наше общество, только на отдельных людей, значит, упрощать проблемы, не использовать мотивационного потенциала, содержащегося в сознательном отношении человека к своим ошибкам, в стремлении отвечать за содеянное. Поэтому проблема покаяния, пробуждения совести и совестливости так актуальна для нашего общества.

Изменение ситуации к лучшему, проведение в стране реформ, вряд ли могут быть безболезненным. Поэтому реформы требуют определенных жертв. Исключительно острой для нашего общества является справедливое распределение тяжести реформ, тех жертв, с которыми они связаны между различными слоями общества.

Поскольку в качестве основных видов политического поведения выделяются конструктивное и деструктивное, вполне оправданно выделить и соответствующие виды мотивации. Думается, глубоко правы те исследователи, которые подчеркивают, что "деструктивность – вторичное или отклоняющееся поведение, а не первичная мотивация"[138]. Отклоняющееся поведение – это, в конечном счете, защитное поведение. Любая глубоко гуманная политика должна, на мой взгляд, исходить из этого тезиса, видеть истоки отклоняющегося поведения прежде всего в ее ошибках, неумении использовать конструктивный мотивационный потенциал, заложенный как в отдельных индивидах, так и различных общностях людей.

При всей важности выделения многообразных видов мотивации нельзя забывать об их иерархии. В случае столкновения, борьбы мотивов побеждает, как правило, более сильный. Президентские выборы для многих американцев, как и для многих россиян, более высокий мотиватор, стимул для участия в них, чем выборы на уровне штатов или в местные органы власти. Правильное определение иерархии мотивов и неразрывно связанных с ними предпочтение – одна из самых серьезных проблем политики и политологии.

Конструктивная политическая мотивация неразрывно связана с верой во власть, ее созидательные возможности, с тем, что поддержка власти обернется благом для тех, кто ее поддерживает. В свою очередь, деструктивная мотивация основана на боязни власти, страхе перед ней. Конечно, страх перед властью, как свидетельствует опыт нашей страны и других стран, ограничен в своих возможностях и ресурсах.

В демократическом обществе мотивация политического участия включает как мотивы, связанные с поддержкой власти, лояльным отношением к ней, так и дистанционирования от власти, критического отношения к ней, противодействия власти в тех случаях, когда она не соблюдает закон и законность.

В конкретных исторических условиях те или иные виды мотивации актуализируются, приобретают особую значимость. Для нашего общества, всех групп его огромное значение имеет мотивация, связанная с преодолением тоталитаризма, культа насилия, жестокости, безответственности власти, неразвитости гражданского сознания.

В современных конкретных условиях США ряд американских политологов также подчеркивает значение мотивации, противодействующей как тоталитаризму, так и консерватизму для пробуждения политической активности, например, женщин. "Женское движение должно драматизировать разрыв между риторикой и реальностью, обнажая непра­вильные факты жизни женщин и добиваться мотивации для реализации тех целей, которые женщины избирают"[139]. Пробуждение антитоталитарной мотивации – отнюдь не автоматический процесс. Он требует искусства, творческого подхода, не только критичности, но, прежде всего, констуктивности, созидательности. Разрушение старого без созидания нового может быть дорогой только в политический тупик.

Применительно к различным видам политического поведения выделяются и более конкретные его мотивы. Так, ряд исследователей электорального поведения называют такие мотивы участия в голосовании: интерес к проводимой избирательной компании, заинтересованность в результатах выборов, чувство политической эффективности[140]. Последнее неразрывно связано с отношением индивида к политической системе, включенностью в нее. Если последняя отсутствует, трудно рассчитывать на то, что избиратель испытывает чувство политической эффективности.

Особым видом мотивации политического поведения является язык, весь спектр его выразительности, мобилизационных возможностей. В этом аспекте он почти не рассматривается, не анализируется в отечественном обществоведении. В раскрытии мотивационного потенциала языка особая роль принадлежит специалистам гуманитарных областей человеческого знания.

Слово – мотиватор, а точнее, мотиватор мотиваторов. Любой мотив, доведенный до словесного, вербального выражения, получает дополнительную побудительную силу. Если, конечно, слово живое, а не мертворожденное.

Роль точно выраженной мысли, умело найденного слова в пробуждении мотивации политических действий подтверждается прежде всего самой политической практикой. Так, многие следователи – и зарубежные, и отечественные – отмечают, что Ленину и возглавляемой им партии в 1917 г. удалось точно сформулировать лозунги – мир, земля, хлеб, рабочий контроль, "чтобы преобразовать недовольство в революционную энергию"[141]. Однако в последующем большевики отказались от реализации тех целей, благодаря провозглашению которых они пришли к власти. Это и явилось важнейшей причиной наступившего кризиса политической мотивации многих слоев российского общества. Чтобы удержаться у власти, правящая партия вынуждена была прибегать к насилию, террору, причем в невиданных ранее масштабах.

Нельзя не отметить, что язык – не зеркальное отражение окружающего нас мира. Он в известной мере вторит ему. Язык может стимулировать политическое поведение, направленное на поддержание статус кво, как "замаскировать то, что ставит его под сомнение"[142], так и, напротив, пробудить возмущение существующим порядком.

Принудительная – и в этом смысле мотивирующая – роль слова общеизвестна. "Если дитя названо, например, Наполеоном, то с детства от него будет ожидаться прямое отрицание его личностью наполеонства"[143]. П.А. Флоренский подчеркивает в слове как мотиваторе значение его энергетики. Оно "заряжается от производящих его органов особой энергией, назовем ли ее нервною, одом или астралом"[144].

Роль языка велика на всех этапах, фазах развития мотивационного процесса. Язык не только социологичен, выражает определенные групповые нормы, взаимоотношений между людьми, он политологичен. Чиновника, даже весьма высокого ранга, мы нередко безошибочно узнаем по чрезвычайной любви к канцеляризмам: "отслеживать", "задействовать" и т.п., которые используются там, где они совершенно неуместны. В идеале такого, конечно, не должно быть.

"Чем в сущности определяется принадлежность человека к той группе, к которой добровольно принадлежит он?" – такой вопрос в свое время задавал еще Н.Г. Чернышевский. И отвечал: "Его чувством: "эти люди – мои люди" и чувствами каждого о нем: "он – наш человек". Самое прочное основание этого чувства – одинаковость языка: "мои люди, говорящие моим языком"; "человек, говорящий нашим языком – наш человек"[145].

Тоталитарный язык – это язык приказа, слепого повиновения, преклонения перед вышестоящей властью, вождем ("мы так вам верили, товарищ Сталин, как, может быть, не верили себе") и пренебрежения к нижестоящей власти, язык страха и жертвенности, беспощадной эксплуатации чувств и психики человека.

Демократический политический язык и соответствующая мотивация политического поведения основаны на иных принципах. Становление демократического общества и овладение адекватным ему языком – два неразрывно взаимосвязанных процесса. Для успеха реформ в России и других странах СНГ необходимо наряду с решением иных задач "мобилизовать существующие дискурсы, чтобы сказать то, что я хочу сказать "[146], то что хотят сказать разнообразные группы и слои общества. Новые дискурсы, слова, понятия позволят выразить новые символы, значения, "новые метафоры, новые образы, благодаря которым мы сможем жить нашими собственными жизнями"[147].

На смену образу власти карающей, подавляющей, унижающей и т.п., должен прийти и утвердиться в жизни образ власти понимающей, социально ориентированной, защищающей.

Язык как особый вид мотивации свою мобилизующую роль может в полной мере выполнить, если станет более адекватно отражать реалии и противоречия политического бытия. Сегодня политический язык засорен словами-фикциями, словами, затемняющими или искажающими суть отражаемых ими явлений, выхолащивающими их. "Подобно ласке, высасывающей птичьи яйца и не оставляющей при этом никаких следов, такие слова лишают содержания термин, который они предваряют, оставляя его с виду нетронутым"[148]. Хайек провел детальный анализ и нашел, что с термином "социальный" используется более 160 существительных. Среди них – нужды, потребности, интересы, блага, защита и т.п.

Многие из социальных потребностей хрупки, не лежат на поверхности, а таятся в глубинах человеческого существования. Не выразить их, не "перевести" требования этих потребностей на понятный всем, доступный язык – значит обречь их на небытие, а общество заставить расплачиваться за пренебрежение ими.

Наряду с типологией мотивации существенная роль в политическом поведении принадлежит поиску и использованию ресурсов. Важно разграничивать мотивацию как непосредственное побуждение к соответствующим действиям и ее ресурсы[149]. На наш взгляд, – это принципиальное разграничение, проводимое в работах ряда зарубежных политологов. Среди ресурсов мотивации выделяют такие виды, как социоэкономические (например, образование, уровень занятости), психологические (самооценка индивидами и социальными группами самих себя), культурные, политические и некоторые другие. Разграничение собственно мотивации и ее ресурсов позволит углубить и конкретизировать анализ политического поведения. Исследования, проведенные американскими социологами, показывают, что, например, женщины конвертируют социально-политические ресурсы в политическую вовлеченность почти в такой же мере, как и мужчины. Но у женщин социоэкономических и других ресурсов, как правило, значительно меньше, чем у мужчин. "Традиционные женские роли препятствуют развитию одного из наиболее важных психологических ресурсов – чувства уверенности в себе"[150]. Этот вывод справедлив в отношении не только женщин, но и многих других групп. Сама вера в успех – стимул, мотив достижения успеха и, напротив, неверие в свои силы, возможности приводит к прямо противоположным результатам. Этот тезис подтверждается многочисленными фактами как мировой, так и отечественной политической истории.

Мотивация процессуальна, проходит определенные стадии, фазы в своем развитии. Мотивация политического поведения в этом смысле не является исключением. Среди фаз мотивации выделяются: 1) осознание побуждения личностью; 2) принятие его; 3) реализация мотива в поведении; 4) закрепление мотива в характере человека и его превращение в свойство личности; 5) актуализация потенциального побуждения[151]. В той или иной мере эти фазы характерны и для группового политического поведения, хотя оно не сводится к индивидуальному и включает ряд дополнительных фаз, в частности, связанных с принятием или непринятием группой индивидуальной мотивации, в тех или иных ее формах.

Для политического поведения индивидов и социальных групп особенно важны такие фазы его мотивации, как артикуляция, осознание его побуждений, всей системы реальных и потенциальных мотиваторов; создание соответствующих технологий, позволяющих потребностям и интересам различных социальных групп быть включенными в политическую систему, представленными в ней; закрепление мотивов, тех требований, которые из них проистекают, в свойствах личностей, особенно политических лидеров, через деятельность которых объективные потребности и интересы различных групп удовлетворяются; собственно реализация уже осознанных индивидуальных предпочтений и ожиданий в политической деятельности и разных ее уровнях – глобальном, региональном, локальном.

Так, дефицит ярких политических лидеров, а то и просто их отсутствие не позволяют многим социальным группам довести их приоритеты, политические предпочтения до сознания других групп, обрести союзников в борьбе за удовлетворение своих целей и т.д. А отсутствие позитивных результатов в политической деятельности, как я уже отмечал, не стимулирует, не мотивирует ее.

1.4. Групповая стратификация:
ее учет и использование в политике

У различных социальных групп – больших и малых – наряду с общими есть и специфические политические проблемы. Возьмем предпринимательство. Оно возникает при наличии двух явлений: организационно-хозяйственного новаторства и экономической свободы[152]. Осуществление экономической свободы органично связано с завоеванием политической. И предприниматели, и другие слои общества должны добиваться согласия в этом вопросе.

Предпринимательство нуждается в политической поддержке и в полной мере сможет проявить себя, если государство поймет его интересы, будет содействовать такой экономической, политической ситуации в обществе, когда инвестиции в производство станут прибыльными. Отсутствие эффективной поддержки предпринимательства чревато тем, что оно не в состоянии раскрыть свой экономический потенциал как субъекта, "движителя" хозяйственной деятельности. А другие субъекты – государство, трудовые коллективы в экономической сфере обладают весьма ограниченным потенциалом, нуждаются в других партнерах и, прежде всего, в предпринимателях. Таким образом, одна из самых насущных проблем становления предпринимательства в нашей стране – это его политическая поддержка со стороны государства, обеспечение необходимой политической свободы для предпринимательской деятельности.

Другая не менее важная проблема связана уже с самим предпринимательством. Каким оно должно быть, чтобы выполнить стоящие перед ним задачи? Рассматривать проблемы предпринимательства как сугубо экономические, хозяйственные – значит осложнить процесс утверждения его в жизни России или даже вообще обречь этот процесс не неудачу. Из этого обстоятельства проистекает необходимость соответствующих действий со стороны предпринимателей, важность осознания ими своих политических интересов, их взаимосвязи с интересами других слоев и групп современного российского общества.

История крупных состояний в России свидетельствует: на протяжении веков существовали лишь те из них, владельцы которых пеклись не только о получении и приумножении своих доходов, но и о благосостоянии тех, трудом которых они создавались. Поэтому утверждение отечественного предпринимательства органичено связано со становлением альтруистической, социально ориентированной мотивации как детерминанты предпринимательского поведения. Это не означает умаления других мотиваторов, черт личности, без которых не может быть предпринимательства, таких, как инициативность, упорство и настойчивость в достижении поставленных целей, способность убеждать и устанавливать связи, независимость и уверенность в себе и т.д.

Предпринимательский тип личности – это "пассионарный" тип, системообразующая черта которого – огромное внутреннее стремление к преобразующей деятельности. Но оно должно сочетаться с другими чертами, отражающими особенности российской ментальности. Перед российским предпринимательством остро стоит проблема лидеров, их отбора, создания своего "имиджа", способного положительно повлиять на изменение отношения общества к предпринимательству.

Сегодня в сознании многих, слишком многих отечественный предприниматель – это маргинал, вор, преступник. У такого образа много причин. Он создавался десятилетиями. В его разрушении огромная роль принадлежит культуре предпринимательской деятельности, становлению и утверждению предпринимательской этики, которая прочно вошла в жизнь западного предпринимательства.

Становление отечественного предпринимательства может быть успешным, если будут происходить соответствующие изменения в культурной, политической среде, духовном климате всего общества. Можно привести такой пример: в США среди 110 тысяч видов игрушек, которыми играют дети (у нас их выпускается намного меньше, примерно 20 тысяч видов), все больший удельный вес занимают те, которые разви­вают предпринимательские навыки, способность управлять сложной техникой, помогают ребенку проявить свою индивидуальность и т.д. Аналогичные процессы происходят и в других развитых странах, например, в Японии. У нас по многим причинам они идут крайне медленно, и игра в войну остается наиболее привлекательным занятием для многих российских мальчишек.

Культурная среда современного общества во все большей мере выполняет мотивирующие, принуждающие функции, что благоприятствует раскрытию производительного потенциала, заложенного в каждом человеке. "Каким человек может быть, он и должен быть"[153]. Для социокультурной среды американского общества характерна установка на пробуждение активности человека с самых ранних лет его жизни, негативное отношение к иждивенчеству, "сосунковости" во всех формах ее проявления. Механистически переносить американский или любой другой опыт на российскую почву нельзя, но замедленность включения в активную полезную деятельность, например, молодежи стала серьезной и экономической, и политической проблемой для российского общества. Ее нерешенность самым негативным образом сказывается на становлении отечественного предпринимательства.

В новой социокультурной среде, начинающей формироваться в нашем обществе, обязательно должно найтись место таким ее элементам, которые благоприятны для "пассионарного", активного типа личности. Так, предпринимательство связано со способностью переносить повышенные нервные и психологические нагрузки, противостоять экономической и политической агрессии других. Цель политики, культуры – как смягчать конкуренцию, цивилизовать ее, так и пробуждать, стимулировать, если она начинает угасать. Решение такой задачи является актуальным для политики и культуры на всех уровнях – федеральном, региональном, локальном.

Рыночная экономика, переход к ней резко обнажают разрыв между тем, что человек думает о себе, и тем, что он из себя представляет в действительности. Обретение новой идентичности – процесс весьма болезненный. Государство выступает и должно выступать в роли амортизатора этого процесса. Чем эти проблемы более остры, тем смягчающая, стабилизирующая политическая роль государства должна быть большей. Нередко в заботах – реальных и мнимых – о "высших" приоритетах политики государство забывает об интересах миллионов рядовых граждан.

Новая идентификация – преодоление, изживание нереалистических ожиданий, притязаний, ничем не подкрепленных амбиций, которые сами по себе имеют право на существование, но в условиях рыночной экономики лишаются благоприятной почвы для проявления. С другой стороны, рыночная экономика – противовес серости, забитости, экономической и иной безответственности.

Формирование, становление рыночной экономики связано с полицентризмом, отказом от диктатуры одного класса, одной политической силы над другими. Идеи диктатуры пустили глубокие корни в российском обществе. Полный отказ от них вероятнее всего может произойти при смене поколений, социализации их в новых исторический условиях. Однако идея многомерного полицентризма уже сегодня начинает реализоваться.

Особого внимания заслуживают политические проблемы интеллигенции, активизация и усиление ее роли в жизни российского общества.

В тоталитарном обществе интеллигенция превращается в придаток политической системы, в ее "винтик". Тоталитаризм, исторические особенности становления и развития российской интеллигенции нало­жили свою печать на ее облик, мировоззрение. Еще авторы "Вех" – сборника статей о русской интеллигенции, опубликованного в начале ХХ в.,– обратили внимание на то, что убогость, духовная нищета российской жизни не дает укорениться любви к культуре, "убивает инстинкт культуры", что самым негативным образом сказывается на интеллигенции. Она утрачивает "инстинкт истины", правду-истину подменяет правдой-справедливостью, а любовь к уравнительной справедливости "почти что уничтожила интерес к истине", как отмечал один из авторов "Вех" Н. Бердяев[154]. А отсюда проистекает склонность отечественной интеллигенции к нигилистическому морализированию. Можно не соглашаться с теми или иными суждениями авторов "Вех", не нельзя не признать: они честно, искренне, с глубокой тревогой за судьбу интеллигенции и всего русского общества обнажили болезни интеллигенции, предложили свои средства их лечения. От нигилистического морализма к религиозному гуманизму – таким виделся авторам "Вех" магистральный путь обретения русской интеллигенцией подлинной духовности.

Российская интеллигенция, чтобы успешно выполнять стоящие перед ней задачи духовного лидера общества должна освобождаться от амбивалентности, политического безволия, некомпетентности, морализаторства, недостаточного осознания своих объективных интересов, их непредставленности в политической системе. Переход к рыночной экономике открывает благоприятные возможности для сближения русской интеллигенции с западной, все большего превращения ее в интеллектуальную элиту, которая сможет выступать серьезным противовесом агрессивному люмпенству, бездуховности, получившим столь широкое распространение в российском обществе. Осознание своего статуса, стремлению к повышению своей компетентности, знаний и умений – этому российская интеллигенция также может учиться у западной. Однако это не должно означать утраты российской интеллигенцией ее этнической специфики. Традиционные черты российской ментальности – отзывчивость на чужую беду, идеалы служения обществу и другие вполне могут быть сохранены в новом облике российской интеллигенции.

Однако этот облик может стать реальностью, если данный процесс станет двусторонним. Не только интеллигенция должна стремиться к обретению самой себя, но и другие классы, слои и группы общества, прежде всего социально продвинутые, должны поддерживать интеллигенцию в этом ее стремлении, в пробуждении у нее новой мотивации и соответствующего содержания, направленности политической деятельности. В демократическом обществе возрастает значение внутренних ориентиров, самодетерминации политического поведения. Их использование – проблема прежде всего самой интеллигенции.

Возьмем проблемы конструктивного отношения интеллигенции к власти и, соответственно, пробуждения у нее мотивации такого поведения. "Я видел и вижу один из коренных недочетов нашей интеллигенции в том, что она придавала слишком исключительное значения государственной власти вообще: это проявлялось ею и тогда, когда все надежды возлагала на нее, и тогда, когда все зло видела в ней. В первом случае она изо всех сил звала на поддержку власти, во втором на борьбу с ней"[155]. К суждениям такого мыслителя, как Сорокин, нельзя не прислушаться. Интеллигенция должна уметь поддерживать власть, осознавать роль эффективно функционирующей политической системы и для нее самой. А с другой стороны, она должна уметь выступать с критикой политической системы, реально существующей власти, быть неотъемлемой составной частью гражданского общества, выступающего в качестве равноправного партнера во взаимоотношениях с властью. В частности, Сорокин подчеркивает опасность "состояния в казенных рядах", что убивает и инициативу, и творчество, без которых нет подлинной интеллигенции.

В нынешней отечественной политике пока, на наш взгляд, явно недооценивается роль ставки на интеллект не только интеллигенции, но и всего народа. "Россия оригинальна тем, что в ней всего можно ожидать наихудшего, когда дело идет о высшей культуре. Наш утилитаризм начинает далеко превосходить европейский, ибо корни идеальной культуры были у нас моложе и слабее, и их оказалось прогрессу легче вырвать, чем на Западе, где идеальные потребности религии, поэзии, рыцарства и т.п. накопились за тысячу лет"[156]. Эти строки были написаны еще в 1875 г., но они звучат от этого не менее актуально.

Область высоких технологий, овладение ими – та сфера, в которой Россия должна утверждаться, чтобы занять достойное место в содружестве цивилизованных народов. Мы разделяем точку зрения некоторых ученых, например, академика Н. Моисеева: в ряде традиционных для нас видов экономической деятельности возможности нашего утверждения на мировом рынке сегодня и даже в перспективе не очень велики. Так, у нас на 100 дней короче вегетативный период созревания зерновых; а передовые сельскохозяйственные технологии рассчитаны на более длительные сроки. Значит, надо создавать свои собственные. Создание технологий непосредственно зависит от усилий интеллигенции, лиц, занятых творческим, умственным трудом; необходимо поднять престиж и оплату их труда, изменить отношение к культуре, науке, образованию – это серьезнейшие политические проблемы.

Особый отряд интеллигенции – управленческая интеллигенция, к которой могут быть отнесены государственные служащие. На смену прежнему поколению "аппаратчиков" должно прийти новое поколение управленцев – знатоков своей профессии, нравственно порядочных, способных не на словах, а на деле руководствоваться интересами людей, государства и служить им.

Подготовка такого рода управленцев – отнюдь не автоматический процесс. Он требует и новой, глубоко продуманной системы подготовки кадров, повышения их квалификации, заботы об уровне жизни, условиях труда, прежде всего рядовых управленцев.

Сколько бы мы не клеймили взяточничество, голым морализованием оно вряд ли может быть преодолено. Значит, необходима действенная система контроля за трудом управленцев и система стимулирования эффективности их труда, позволяющая чиновникам законными средствами и способами поддерживать социально приемлемый для этой категории людей уровень жизни. Государственные служащие – это особая группа представителей политической власти и в центре, и на местах. Важно подчеркнуть возрастание роли внутренней мотивации их поведения, ответственности за престиж власти, эффективности ее функционирования. У этой группы имеются большие психологические, культурные, политические и другие ресурсы.

В работах уральских социологов и политологов, например, Б.Ю. Берзина, привлечено внимание к такой проблеме, как политическое самосознание этой группы, складывающееся из таких слагаемых, как самосознание, самоотношение, самореализация. Сегодня значительная часть государственных служащих не заинтересована в том, чтобы учиться, повышать уровень своих знаний, компетентность. Это связано с нереалистической, завышенной оценкой собственных знаний и умений. Отсюда проистекает важность роли образа своего "Я", модели и самомодели чиновника.

Понимание других людей, их интересов, умение общаться с ними, пробуждать у них энергию и инициативу, давать им разумный выход, верность идеалам служения человеку и государству – характерные черты модели государственного служащего.

Еще один вид различий и связанных с ними особенностей политического поведения – это социально-демографические различия: между полами, возрастами и т.д. Возьмем в качестве примеров уральский регион. Показатели средней продолжительности жизни мужчин в регионе, как в целом по стране, остаются крайне низкими. Даже в крупных и сверхкрупных городах они редко превышали в 1986–87 гг. 66–летний рубеж[157].

Начиная с 30-х гг. "характерным для Урала становится повышения уровня женской занятости в отраслях тяжелой промышленности"[158]. Как оценить этот процесс? Благодаря ему женщина приобретает экономическую независимость, но сегодня, на наш  взгляд, все отчетливее видны изъяны этого процесса. Недооценка социально-демографических различий, так же, как и социально-половых, растворение их в классовых снижает мотивационный потенциал всего общества.

Сегодня в западной политической и других науках обоснованно проводится различие между понятиями "gender" и "sex". Если первое – это социальный пол, то второе – биологический пол.

"Женщиной не рождаются, а становятся" в силу многих экономических, социальных и политических причин, в том числе – различных возможностей доступа к власти. Это различие проводиться и в работах отечественных ученых[159].

При всей важности разграничения пола на социальный и биологический он – целостное явление. Пол – это органическое единство социального и биологического, материального и духовного. Отрыв одного от другого приводит к деформации, искажению его объективного содержания. "Сексуальность еще не есть пол и даже может стать отрицателем его высшего начала, но она в тоже время и неотделима от пола, который не существует без нее, как огонь без горючего материала"[160]. На наш взгляд, приведенные слова точно и образно выражают двуединую природу пола.

Проблема взаимоотношений между полами относится к числу "вечных" человеческих проблем, которой уделило серьезное внимание множество самых блистательных умов, как мужских, так и женских. "Мужчинам живется намного лучше, чем женщинам: во-первых, они позже женятся, во-вторых, раньше умирают" (Мадзини). "Женщины способны на все, мужчины – на все остальное" (А. Ренье). "Женская догадка обладает большей точностью, чем мужская уверенность" (Р. Киплинг). Знамением нашего времени является то, что проблемы взаимоотношения полов престали быть мужской прерогативой. Активное участие в их решении самих женщин позволяет увидеть эти проблемы в новом свете и находить более эффективные пути и средства гармонизации взаимоотношений между полами.

Возникает такой вопрос – обоснованно, оправданно ли дифференцировать политическое поведение полов? Может быть, разумнее отказаться от этого. Ведь часто половые различия "размыты", поглощены другими – классовыми, возрастными, культурными и т.д. Думается, что оправданно. Признание таких различий – лишь констанция реальных фактов, реальной дифференциации. Ее камуфлирование, "маргинализация" половых различий приводит к игнорированию интересов женщин "в моральных и политических разногласиях"[161]. Женщины включаются в общее понятие человечества. А раз они включены в него, то их конкретные требования можно и не принимать во внимание. Такого рода софизмы в изобилии созданы и широко используются в политической практике. Идея универсализма мужского и женского политического поведения по существу оборачивается "фальшивым универсализмом". За ним скрывается стремление сделать обобщение из опыта прежде всего одной социальной группы и распространить его на другую.

Кому выгодна такого рода идеологическая и политическая практика? От нее страдают не только женщины, но и мужчины. "Самим фактом придания женщине статуса неполноценного существа, чего-то меньшего, чем личность, мужчина приобретает облик жестокого чудовища. В результате возникают образы недо- и сверхчеловеков; в обоих случаях отсутствует личность – нормальное человеческое существо"[162]. С приведенным суждением согласится, наверное, не каждый. Но знание одним полом оценок и взглядов другого – важная предпосылка взаимопонимания между ними.

Один из резервов отечественной политики – возрождение и утверждение идеалов гармонии между полами, поиск их практической реализации в групповом и индивидуальном мужском, особенно мужском, и женском политическом поведении. Тоталитаризм, прежняя политическая система выхолостили эти идеалы, используя мифы о социальном и политическом равенстве мужчин и женщин, универсальной человеческой природе и многие другие средства камуфлирования реально существующей и иерархии полов.

Идеи феминизма, возникшие и получившие широкое распространение на Западе, могут прижиться на российской почве, если примут форму освобождения от тоталитаризма, возрождения мужского начала через "культивирование женского"[163]. Такого рода идеи имеют корни в отечественной культуре. В противовес трактовке женщин как "политического аутсайдера", которая имела и имеет сторонников, Ф.М. Достоевский, Г.В. Соловьев и их последователи отстаивали принципиально иной подход. "... Истинный человек в полноте своей идеальной личности, очевидно, не может быть только мужчиной или только женщиной и должен быть высшим единством обоих"[164]. Соловьев разработал учение о Божественной Премудрости, или Софии, которое было затем развито П.А. Флоренским и С.Н. Булгаковым. Софийных учений было много в истории – гностицизм, мистика. Религиозные мыслители отразили в этой концепции своеобразие своего этноса, исторических судеб народа, его идеалы и представления о будущем. Софийность – многомерное понятие. София – это "вечная женственность", "художница при Боге", его образ и Идея, Красота, посредница радости, объединяющее начало. София – некое "третье бытие", соединяющее в себе и Божественную и творческую природу"[165].

Непредставленность женского начала в мире, тем более его подавленность – это зло.

"Мужское начало, солнечное, гениальное, логическое является значительным, ему принадлежит тема, мотив, импульс, с ним связано узрение софийных сущностей, созерцание идей. Но им лишь начинается, а не завершается творческий акт; самое же творчество износится темным женственным лоном, "землею души", – пишет С.Н. Булгаков. Опасно мнимое равенство, которое "неизбежно сопрягается с поруганием женственности, с низведением пола к простому различию самца и самки"[166].

В соответствии с традициями отечественной культуры София – в глубинных корнях ее – не только предмет созерцания, как у древних греков, в ней выражен другой аспект – "ЦЕЛОМУДРИЯ", "ДУХОВНОГО СОВЕРШЕН-СТВА и ВНУТРЕННИЙ КРАСОТЫ"[167]. Не стоит говорить о том, насколько важно в нашем посттоталитарном обществе возрождение идеалов софийности, утверждение их на практике.

Социополовым различиям, учету их воздействия на политическое поведение должно найтись достойное и весьма заметное место в отечественной политологии. Но нужно подчеркнуть тонкость этих различий. Это можно хорошо проиллюстрировать на примере широко распространенного тезиса, что женщины в их политическом поведении более консервативны, чем мужчины. Этот тезис, считает ряд авторитетных исследователей этих проблем, можно принять только в том случае, если он касается каких-то нефундаментальных черт и характеризует какие-то временные черты женского поведения[168].

Во-первых, "женское базовое ощущение "Я" более родственно с другими, более привязано к ним, тогда как мужское базовое ощущение "Я" – "отдельность"[169]. Представляется вполне обоснованным суждение английской исследовательницы Д. Гримшоу. Женское начало в целом, и в политике в частности,– связующее и объединяющее начало. Если оно блокируется, не реализуется, социум не получает необходимой устойчивости и стабильности. Как сохранить, а тем более укрепить это начало в условиях перехода к рынку? "То, что противостоит миру семьи, домашних добродетелей, заботе и самопожертвованию женщин, не просто мир войны, политики или государственного насилия. Это еще и мир рынка. Концепция рынка исключает альтруизм и не допускает, что целью деятельности человека может быть благополучие другого"[170]. Можно ли с этим согласиться? Думается, что не уместна столь однозначная позиция. Рыночная экономика может сочетать принципы альтруизма и эгоизма. Из приведенного различия проистекает множество других.

Во-вторых, для женщин в целом характерна тенденция противостоять насилию. Она у них выражена гораздо в большей мере, чем у мужчин. Чем более образованна женщина, тем более характерна для нее "голубиная позиция"[171]. Женщины предпочитают избирать решения, которые потенциально ненасильственны.

Мужчины с сильно выраженными властными потребностями более склонны, чем женщины с такими же властными побуждениями выражать их в агрессивном, недемократическом поведении. Как следствие этого, мужчины в большей мере сталкиваются с проблемами, связанными с поддержанием нормальных взаимоотношений с другими людьми[172]. Специфику властной мотивации у различных полов нельзя игнорировать, ибо она " наиболее адекватно отражает различие между полами"[173]. Женевское политическое поведение – амортизатор, "гармонизатор" мужского. В то же время мужское политическое участие придает женскому инициативность, последовательность, дальновидность. Более реалистический подход к решению этих проблем позволяет повысить эффективность политического участия обоих полов, смягчить политический климат в нашем обществе.

В-третьих, женщины больше внимания уделяют проблемам охраны окружающей среды, что связано с охраной жизни, защитой всего живого. Эта их черта, проявляющаяся и в политическом поведении, является конкретизация предыдущей и в особых комментариях не нуждается.

В-четвертых, как показывают многочисленные исследования, в общем женщины имеют более низкую самооценку, чем мужчины. Изменения в этой сфере происходят, но медленно. Установка на то, что женщины – это "второй" пол, глубоко укоренена в современном обществе, опирается на вековые традиции. Ее проявления многообразны. Так, политические нужды женщин чаще осуществлялись, считают специалисты, занимающиеся изучением этих проблем, в ответ на потребности других, чем на потребности, выраженные самими женщинами[174]. То, что женщины слишком часто остаются в политической тени, далеко не всегда оборачивается благом как для них самих, так и для общества в целом.

В-пятых, женское политическое поведение более импульсивно, иррационально, чем мужское, и может выступать в качестве противовеса заорганизованности, скалькулированности политического действия. Не случайно, когда речь идет о женском политическом поведении, то выделяется политическое действие ad hos, на данный случай или в связи с ним. Женское политическое участие легче пробуждается, мотивируется, когда налицо конкретная ситуация, требующая незамедлительных действий.

В-шестых, из предыдущей черты женского политического поведения проистекает следующая его особенность. Женский менталитет подвластен внушению и обаянию сильной личности, зачастую отдает предпочтение авторитетному лидеру, который способен убедить в правильности своих действий, обладает харизмой. Большая политическая внушаемость женщин по сравнению с мужчинами часто создает благоприятные возможности для манипулярного использования таких эмоций, как, например, страх, потребность в любви и т.д.

Конечно, и мужчины, и женщины как группы социально, демографически неоднородны. Их политическое поведение зачастую гораздо в большей мере зависит от внутригрупповой нежели межгрупповой дифференциации. На "тендерный разрыв" на выборах в 1980 и 1982 гг. в США наибольшее влияние оказали не просто женщины, а работающие женщины, в возрасте старше 30 лет[175].

Между мужчинами и женщинами одного образовательного уровня гораздо больше общего, чем между мужчинами и женщинами с различным образованием.

Наряду с социополовыми существенны и возрастные различия между различными группами людей. Каждое поколение, принимающее участие в политической деятельности, сталкивается со специфическими трудностями, проблемами. Важно их реалистически оценивать, уметь делать необходимые выводы из ошибок, заблуждений, порой трагических, одних поколений для политической социализации других.

Среди возрастных групп выделяются такие специфические группы, как молодежь, люди среднего возраста, пенсионеры. Молодежь наиболее восприимчива к новому, антидогматична. Новые политические ценности утверждаются прежде всего через нее. Вместе с тем, молодежь наиболее радикальна. Среди революционеров и революционных движений молодежь, люди сравнительно молодые всегда составляли весьма заметную, а во многих случаях самую многочисленную, прослойку. С возрастом радикальность человека, как правило, ослабевает, и он становится более консервативным. Важно склонность, предрасположенность молодежи к радикализму, к соответствующей политической мотивации уравновешивать другими политическими ценностями и мотивами.

Молодость – пора духовных исканий, самоопределения личности. Для нынешнего поколения российской молодежи характерно то, что ее духовное и политическое самоопределение происходит в весьма сложных условиях. Идет процесс ломки прежних норм, идеалов, ценностей и утверждение новых, что сопровождается кризисом прежней мотивации и необходимостью обретения новой. Как относиться к распаду бывшего Союза, к частной собственности, к тому, что образование становится платным и менее доступным для молодежи? Ответы на эти вопросы не просты, особенно, если они связаны с судьбой человека.

Рыночная экономика, переход к ней – это смена парадигм мышления. Этот "процесс не может протекать безболезненно. Но его болезненность может быть значительно ослаблена, если потребности и интересы всех групп общества, в том числе молодежи, будут политически осмыслены применительно к новым условиям. Прежняя политическая система сформировала тип личности, сориентированной на внешние факторы, помощь со стороны государства, недооценивающей роль собственных усилий, собственной активности. Разрушение прежних стереотипов особенно успешно протекают в молодости. Способность к развитию, постоянному совершенствованию с христианской точки зрения – важнейшая черта зрелого, взрослого человека[176] и, думаем, с общечеловеческой также.

Люди среднего возраста – это ценнейший капитал любого общества. Человек в этом возрасте приобретает необходимый политический опыт, зрелость и сохраняет жизненную энергию для их практического использования. Одна из проблем мотивации политического, экономического и других видов поведения этой группы – преждевременное ее свертывание, затухание. А между тем, временные границы принадлежности к среднему возрасту по мере увеличения продолжительности жизни, повышения ее уровня расширяются. Если несколько веков назад 30-летний человек являлся типичным представителем среднего поколения, то сегодня это еще молодой человек, а к среднему возрасту относятся 40–50-летние люди. Поиск форм политического участия этой группы, адекватных ее опыту, знаниям, политическим предпочтениям и представлениям о самих себе, является актуальной политической проблемой.

Еще одна группа – пенсионеры. Для их политических ориентации и представлений характерна "опрокинутость" в прошлое, и они в политическом плане являются той силой, которая соединяет настоящее и будущее с прошлым. Политический опыт нашей и других стран свидетельствует об опасности разрыва с прошлым, актуальности "связи" поколений и времен. Поэтому отражение в реальных политических курсах интересов пенсионеров, их специальная защита – важнейший элемент цивилизованной политики.

Маргинальные группы, их политическое поведение также должны стать постоянным предметом политического изучения по многим причинам. "Маргинализация как распад социальных связей прежде всего идентифицируется с тем рубежом, за которым начинается размывание тотальности всех базовых норм самого социального целого и размывание господства одного типа связей над всеми традиционно присущими этому целому[177]. Маргинальность, таким образом, это ослабление, деформация нормальных, социально необходимых связей как между индивидами, так и между различными группами.

Маргинальность – сложное, многогранное явление. Среди маргиналов выделяются этномаргиналы, биомаргиналы, социомаргиналы, политические маргиналы, экономические и криминальные маргиналы и т.д.

Маргинализация – реальный процесс в современном обществе. Те или иные группы периодически оказывают или могут оказаться в маргинальном, промежуточном состоянии. Промежуточность, оттеснение на обочину жизни и т.п. в переходные периоды становится уделом большего числа людей, прежде всего, слабо социально защищенных, неуверенных в себе, страдающих тяжелыми недугами. Но маргинальность не только минус. Без переходов определенной части людей в маргинальное состояние, и обретения ими новой идентификации – политической, экономической, социальной – структурные и иные изменения невозможны. Важно, однако, чтобы процесс маргинализации не выходил из-под разумного и социально оправданного контроля, не становился необратимым.

Ряд исследователей считают, что "маргинальность вообще является одной из конструктирующих (разумеется, не единственных) черт всякого предпринимательства"[178]. Так, этнические меньшинства образуют изолированную среду. И "эта среда, в свою очередь, благоприятствует занятию предпринимательством. Своеобразная полуизоляция тоже, оказывается, имеет определенную выгоду"[179].

Думается, нельзя ни мифологизировать, романтизировать маргиналов, ни изображать их как фатально враждебных прогрессу. Важная задача политической деятельности – искать средства включения, вхождения маргиналов в нормальную жизнь, во всяком случае, где это оправданно, реально возможно.

Одна из причин маргинальности состоит в том, что социальное, экономическое положение соответствующих групп населения оказывается "остаточной" категорией политики. Вместе с тем, маргинальность – следствие отношения различных социальных групп к политике как остаточному явлению[180]. Преодоление негативного отношения к политике, власти, независимо от их реального содержания – это во многом проблема становления, формирования позитивной политической мотивации, конструктивного политического поведения.

В переходный период, в котором мы сегодня находимся, действуют различные типы личности: классический (традиционный), маргинальный (постсоветский) и современный. Исследователи маргинального типа личности сегодняшнего переходного периода выделяют такие его черты, как ограниченная динамика ценностных ориентаций, склонность к формированию образа врага, слабое освоение информации, высокие материальные притязания при традиционном отношении к труду и отсутствие установки на интенсивный труд, упрощенное представление о рынке как потребительском рае и предпринимательстве как легком способе обогащения, социальная зависимость, отрыв прав и свобод личности от ее обязанностей, спонтанная политическая активность и т.д.[181]. На наш взгляд, это чрезмерно расширительная трактовка маргинального типа личности, и стоит серьезно задуматься над тем, какие же из этих черт носят системообразующий характер. Но в целом стремление выделить ключевые черты личности маргинала заслуживает поддержки.

Зная особенности маргинального типа личности применительно к различным социальным группам, мы можем политическими и другими средствами воздействовать на происходящие здесь процессы, нейтрализовать их или, наоборот, стимулировать. Так, женская экономическая маргинальность (безработица) сегодня – исключительно острая проблема для нашего общества. Женщины, в том числе и в нашем регионе, составляют до 3/4 безработных. Однако, как показывает опыт западных стран, число женщин, имеющих оплачиваемую работу с 1980 г., в этих странах увеличивается в среднем на 2 % в год[182]. Как следствие этих процессов женщины составили в 1993 г. 46 % рабочей силы в США по сравнению с 17 % сто лет назад. Женщины все чаще работают продавцами, кассирами, секретарями в офисах, нянями, воспитателями и т.д. "Женские" рабочие места в последние два десятилетия расширялись, а "мужские" сокращались. Объективные экономические тенденции развития современного общества позволяют достаточно успешно решать проблемы женской маргинальности. Другое дело, что названной проблемой они отнюдь не исчерпываются.

Политология – и об этом не следует забывать – своеобразный ориентир для практической политики. Если наука трудно решаемые вопросы, в том числе связанные с маргинализацией, маргиналами, не ставит, не анализирует их, то она не выполняет своего предназначения, своей социальной роли.

Реальный спектр социальных и других групп, принимающих участие в политике, а также решаемые ими проблемы, значительно шире рассмотренных. Но даже этот весьма ограниченный круг вопросов, проанализированных нами, имеет огромное значение для овладения проблематикой современной политической науки.

V. РУССКИЙ ПОПУЛИЗМ: ИСТОКИ, СМЫСЛ, СУДЬБА

Радетели блага народного

В России слово "популизм" иностранец. Нетрудно догадаться, что происходит оно от латинского "рopulus" народ. Но при первой же попытке применить данное понятие к отечественным реалиям можно столкнуться с его крайней неопределенностью. "Народ" в России слово святое. Кто у нас не клялся именем народным? Западники и славянофилы, анархисты и нигилисты, народники и эсеры, представители большевизма, современные национал-патриоты и коммунисты, наконец, демократы везде мы встретим преклонение перед народом. Увы, ситуация эта не доморощенное явление. В западной социологии, где исследование популизма имеет давнюю традицию, смысл данного понятия сталь же не прояснен. С тех пор, как в 90-х гг. прошлого века оно попало в американский политический словарь, диапазон его применения в разных странах оказался чрезвычайно широк. Для некоторых авторов популизм стал синонимом аграрничества. Другие же именуют популистами политиков, которые становятся лидерами народа в борьбе против специальных привилегий. Более того, термин этот с одинаковым успехом используют как при характеристике движения "зеленых" в Западной Европе, так и при исследовании толстовства, антисемитизма, маоизма, маккартизма, студенческих движений и движения потребителей в США.

И все же в такой многоликости вырисовываются некоторые общие черты, позволяющие говорить о наличии определенного качества. Усматривая причины появления популизма в столкновении мелких производителей с законами индустриального общества, зарубежная историография связывает его со стремлением к упрощению решения сложных проблем, а также с восприятием истории как серии заговоров. В своих же крайних формах популизм связан с изоляционизмом, ксенофобией и воинствующим антисемитизмом. Популизм ассоциируется с мистическим ощущением, что против народа плетется сеть тайных интриг со стороны враждебных внешних сил и правительства ("врагов народа"). Отсюда ему свойственна приверженность идеологии ж практике тотального отрицания. Популизм весь "анти": антикапиталистический, антиурбанистский, проникнутый чувством враждебности. Цель этого негативизма "благо народа", всегда слабого, нуждающегося в защите от официальных властей, интеллектуальной элиты и организованного пролетария. Зарубежные исследователи подчеркивают и стремление популистов к идеализации прошлого (крестьянской общины и фермерского хозяйства), сочетающееся с тягой к морализаторству, с использованием национальной одежды и символики. Вместе с тем, у многих популистских ориентаций не отнять и конструктивных идей: кооперации, стремления к демократизму и уважению естественных прав и свобод человека.

Все эти характеристики, разумеется, есть результат определенной идеализации, так как едва ли можно назвать конкретную партию классически популистского толка. Популизм никогда и не оформлялся в отдельную партию или движение, не выдвигал своих вождей. Скорее всего, он есть движение в движении, латентно вызревающее на почве национальной культуры, но постоянно прорывающееся наружу настроение, определенная психология и вера. Он проявляется спонтанно в поступках и взглядах отдельных лиц; в ориентациях политических группировок, в окрашенности теорий и учений. Симптоматично, что никто из политических деятелей не идентифицирует себя с популистом. Бытие в качестве популиста это всегда бытие для другого. Поэтому популизм, как правило, представлен в оценке, исходящей от рефлексирующего над политической жизнью сознания. В то же время его нельзя отнести и к явлениям субъективистского толка. Исследователь не может в данном случае воспользоваться "бритвой Оккама" и распрощаться с термином "популизм", не рискуя отсечь качественно определенное явление, не охватываемое другими понятиями и определениями. Что же касается данного исследования, необходимо подчеркнуть: не будучи сторонником сугубо негативной оценки популизма как упрощенчества, будем рассматривать его в качестве такой интенции действий, в которой находит выражение стремление использовать имя народа и его исторический потенциал в политических целях на основе заимствования мотивов, образов и устремлений народа. Причем данная интенция характеризуется различной мерой адекватности умонастроениям части народа и мерой доступности теоретических положений неполитических заявлений широким народным слоям.

Россия кающаяся

А не лучше ли отбросить все пространные рассуждения о популизме и воспользоваться устоявшимся словом "народничество"? Думается, что и здесь произойдет подмена понятий. Мне кажется, что известным на Западе исследователям русского популизма Ф. Вентури и И. Берлину не удалось в полной мере уйти от этой ловушки: Ф. Вентури в своем фундаментальном историческом обзоре начинает анализ идей популизма с А.И. Герцена и заканчивает поражением народничества после 1881 г. И. Берлин, хотя и расширяет исторические рамки движения до народников-экономистов 1890-х гг., лишь мимоходом затрагивает деятельность партии эсеров, а о большевистском популизме умалчивает вообще. Невольно создается впечатление, что в начале XX столетия история русского популизма заканчивается навсегда.

Народничество, во-первых, не единственный представитель русского популизма. И Ф. Вентури, безусловно, прав, когда включает в свое исследование нигилизм 60-х гг., заявлявший о "долге" служения народу или бакунинский анархизм, допускавший существование "народного инстинкта" протеста. Во-вторых, не все содержание народничества можно без остатка свести к популизму. Ряд теоретических воззрений народников, как блестяще показали оба упомянутых автора, восходит к западным влияниям (системы Фурье, Сен-Симона, Прудена, Сисмонди, Руссо и др.). Не рискуем также назвать популистскими философские взгляды народников, хотя бы в части, касающейся натурфилософии и тех жарких споров, что разворачивались вокруг проблем добра и зла, счастья, смерти и бессмертия.

Думается, что в русской истории XIXначала XX вв. популизм чрезвычайно многолик. Можно сказать, что в России он стал как особого рода качеством практического движения, так и своеобразной ментальностью, мироощущением и частью самосознания большинства образованных граждан. Популизм стал особым смысловым ориентиром, породившим такие специфические явления как передвижничество и лубочную живопись в изобразительном искусстве, скоморошество Козьмы Пруткова и огромный вес темы народной жизни в литературной прозе, героизацию мужика в поэзии. Все считали своим долгом подчеркнуть приверженность народу. Уже в первой трети XIX столетия характерной приметой времени, по меткому наблюдению маркиза де Кюстина, становятся официальные приемы при дворе, на которых специально отобранная толпа бородатых крепостных крестьян изображала ликующий народ. В то же время непоказной крестьянин бунтовал, а дороги России полнились каликами перехожими, погорельцами и разбойным людом. Часть дворян со времен А.Н. Радищева не могла закрывать глаза на произвол. По стране пошел "кающийся дворянин", стремящийся искупить свой "долг" перед народом. В последующем деревня всецело завладела мыслями и чувствами интеллигенции. Славянофилы выдавали свое учение о церкви и государстве за откровение народной мудрости и в знак солидарности с народом надевали кафтаны и мурмолки, но и другие движения тоже ссылались на идеалы деревни, их приверженцы надевали крестьянское платье и звали к хождению в народ.

Так или иначе, синдром покаяния коснулся всех без исключения слоев общества, представители которых вдруг осознали свою оторванность от народа. И если учесть, что в русском языке слово "народ" имеет глубокое философское содержание, уходящее своими корнями к древнейшим представлениям пращуров о Роде как вместилище бытия, то можно предположить, что данное осознание было сравнимо с шоком, который непременно овладеет любым человеком, вдруг оказавшимся в бытийственном вакууме. Род у славян символ целостного мировоззрения, включающего в себя представления о природе, урожае, божествах: "Род оказывается всеобъемлющим божеством Вселенной со всеми ее мирами: верхним, небесным, откуда идет дождь и летят молнии, средним миром природы и рождения и нижним с его "огненным родством" (Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1981. С. 453). Ощущение себя в качестве не  народа раскрепостило бессознательную боязнь остракизма. Отсюда такое стремление подчеркнуть свою связь с Родом, свою принадлежность к национальным, глубоко народным корням, возродить традицию русской соборности.

Но, хотя принцип народности принимался всеми движениями, он не везде выполнял системообразузощую роль. Среди множества политических ориентаций сила покаяния находила выражение в разной мере. В официальной позиции превалировал принцип самодержавия, а народность выполняла хотя и необходимую, но подчиненную роль. Вспомним триаду Уварова: самодержавие, православие, народность. В случае с западниками и славянофилами на первый план выходит либо вопрос корелляции Запада и Востока, либо национальная проблема. Мужицкий кафтан славянофилов оказывался здесь не столько народной одеждой, сколько национальным костюмом. Лишь у народников вперед выдвигается "партия народа" в лице крестьянина, противостоящего "партии царя". Лишь они принимают наиболее близко к сердцу идеи, рожденные в простонародной среде, Лишь они фанатично верят в их справедливость и видят в них альтернативу всем иным реформистским устремлениям. Дело доходит до того, что чуть ли не закладываются основы особой дисциплины науки о народе. Крестьянин становится основной смыслообразующей категорией, вокруг которой формируется все мировоззрение.

Сказанное позволяет сузить предметное поле предлагаемого исследования и сосредоточиться вслед за зарубежными учеными на наиболее представительном популистском течении народничестве.

С этой точки зрения не вполне приемлемо определение русского популизма; данное Ф. Вентури, согласно которому он родился из герценовского пессимизма и бакуниской экзальтации "как вера в крестьянскую революцию, поддержанную правящим классом той частью интеллигенции, которая способна защитить интересы и традиции крестьян, и добровольно слиться с ними". Странно было бы связывать зарождение популизма с каким-то лицом, но если это необходимо, то в отношении России можно сказать, что популизм родился, скорее всего, из радищевского покаяния и пессимизма. Также нельзя связать русский популизм исключительно с революционаризмом. На наш взгляд, анализ должен затронуть и менее представительные, но популистски окрашенные движения славянофилов (они одни из первых придали слову народ" категориальное звучание, провели различие между понятиями "нация" и "народ"), экономистов-народников 80-х90-х гг. и эсеров. Наш подход позволяет с полным основанием поставить вопрос и о большевистском популизме, о популизме современных политических деятелей. В таком случае неизменным остается лишь то, что в роли опекунов народа в российской истории всегда выступали элитарные слои, интеллектуалы, испытывавшие некое подобие покаяния за роковой отрыв от почвы, от народа или остро нуждавшиеся в его поддержке.

Узреть "Беловодье"

Русский популизм порождение XIX столетия. Однако при его рассмотрении мы не можем обойти такого специфического явления, как Раскол. Думается, что генетически популизм в России уходит к нему. Раскол стянул и объединил все линии роста народной культуры, развивавшейся в первую очередь в лоне апокрифической переработки христианства. Им была воспринята наивная мудрость сынов персти, дерзнувших проникнуть в тайны Правды и традицию "отреченных книг". Он не проигнорировал Правды "единого общества" Ермолая Еразма и Правды "общности имуществ" Феодосия Косого Правды, изреченной словами мудрецов, озвучивавших голос народа. Из всего этого раскол заимствовал и пронес через умы староверов не абстрактные рассудочные идеалы, а чувственно-предметные образы, заземлявшие абстракции христианства. Народный идеал Правды совершенного состояния Рода, включающего понятия "божьей земли", святыни труда и братства, идеал, созвучный вековым мечтам о мужицкой монархии, царе от нищеты, единообщественности он возвел в ранг Евангелия. Но подлинное значение Раскола состоит в том, что с него в сознании россиян возникает вопрос: в чем истоки и самобытность русской жизни? При всей видимости религиозных разногласий раскол был массовым национально-демократическим движением. Так оценивали его значение и русские сторонники "народного дела". Один из них историк А.П. Щапов писал: "Никто тогда не думал, не гадал, что это будет могучая, страшная общинная оппозиция податного земства, массы народной против всего государственного строя церковного и гражданского". Он вылился в "одну оппозиционную общинно-согласную, церковно- и гражданско-народную доктрину ...". Причем это была оппозиционность особого рода. Раскол не выступал против государства и православной церкви вообще. Его гнев был направлен на "прелесть латинскую".

Желанное для Раскола это возврат к исконно русскому укладу жизни. Характерно, что видные представители движения апеллировали прежде всего к государственности и вере первых русских князей. Таковы, например, "Поморские ответы" братьев Денисовых. Таково недоумение протопопа Аввакума: "Если мы раскольники и еретики, то и все святые отцы наши и прежние цари благочестивые и святейшие патриархи таковы суть". Сердцевиной раскольничьих устремлений становится мирское согласие, земство, община и народ, понимаемый как вселенская церковь. Расколу принадлежит право "первооткрывателя" русской общины и русского крестьянина, личность которого он довел до обожествления. Главное в мирском согласии это самородные зачатки "особно-областной" свободы и федеративного устройства, вечевого самоуправления и самоценности человека, соборность, гласность, выборность, высокий уровень нравственности и свободы.

Русский популизм представляет собой вариации на данные темы. Почвенничество, противостояние централизованной власти, доведенный до апофеоза крестьянин все это свойственно ему. И все же он отличается от своего прародителя. Раскольничьи идеалы не были отвлеченными мечтами. Предметом вожделений там была сама действительность русской жизни, пережитая и принятая близко к сердцу. Староверы мечтали об общине, которая отнюдь не процветала в допетровские времена и, тем более, не предоставляла своему обитателю широких свобод. Земным воплощением их идеала была страна Выгореция, жители которой по уровню образованности, нравственности и организации хозяйства намного опередили свое время. Однако ближайшее знакомство с внутренним устройством Выгореции (или аналогичным по духу федосеевским общежительством) показывает приверженность раскольников разветвленной начальствующей иерархии, аскетическому деланию, отвержению своей воли и суровым нравам. Но чем глубже заходил процесс разложения существовавших самоуправленческих форм, тем в большей мере русская старина представала в качестве "золотого века". Здесь-то и начинается популистская утопия. За два с небольшим столетия был проделан путь от действительности к мечте. И тогда аскетизм предстал воплощением высокой нравственности, бедность равенством и благоденствием, деспотизм высшим проявлением свободы. Результатом пройденного пути явилось противостояние идеала русского мира обществу европейского образца, олицетворенному в российской государственности послепетровской эпохи.

Раскол был устремлен в непосредственно данное историческое время и пространство, а его сторонники-староверы ощущали себя частью народа (тела Христова общего народа правоверного). Поэтому они стремились вернуться к "истинной жизни" даже во времена Антихриста-Петра, сплотившего вокруг себя "мертвые трупы" отступников. Старые общины существовали рядом и достаточно было их сохранить. Если же это не удавалось, то староверы устремлялись в Сибирь, на Север, где основывали скиты и пустыни. Отдельные такие попытки не прекращались вплоть до XX столетия. Тысячи староверов задумывались над призывами осваивать свободные земли на Дальнем Востоке, устремлялись в Канаду и т.д. Но в XIX в. старая община была уже достаточно разрушена, отсюда наследница русского раскола старообрядческая церковь уже не могла рассматривать ее как непосредственную данность. В ней мы видим церковь кающуюся в утрате народных корней. Она ставит проблему возрождения общины "апостольского века", когда церковное управление было открытым, публичным, а миряне составляли живую и деятельную силу в церкви и ее делах. Таким образом, происходит перенос идеала в ретроспективу. Старообрядцы, которых популистски настроенный русский революционаризм всегда рассматривал естественным союзником народа, устремляют свои взоры в созданную ими свою страну Утопию.

Параллельно радикально настроенная интеллигенция, следуя за эсхатологическими и хилиазмическими умонастроениями крестьян, начинает поиск идиллического мира "Беловодья". Стремление это красноречиво очерчено И.И. Каблицем (И. Юзовым): "Способность нашего народа к самоуправлению можно усмотреть во всех его привычках и действиях. Потребность в нем сказывается и в том, что он уделяет ему большую долю внимания при создании таких идеальных образов практической жизни, которыми он время от времени утешает свою скорбь и которые очень часто побуждают его странствовать и отыскивать так называемое "Беловодье". Это "Беловодье" земной рай русского крестьянина. Там нет ни убийств, ни воровства, ибо нет бедности, там нет ни налогов, ни чиновников, так как жители его не подчиняются никакому государству. Эта самоуправляемая обжина, которая существовала не только в воображении крестьян, но и действительно обитала среди гор Алтая, может служить образцом того самоуправления, которое желал бы иметь русский народ". Легко убедиться, что светский популизм устремился в перспективу. И если носители народной идеи правоверные крестьянские массы и идеологи организации народной утопии по типу Выгореции были непосредственными участниками своего полуфантастического мира, жили такими, какими они были на самом деле, и не нуждались в каком-либо перевоплощении для исполнения "новой" роли, то интеллигенция, пережившая стадию покаяния, перешагнула принципиально непреодолимую для народа грань, за которой начинался претендующий на рационалистичность "русский социализм" в понимании Герцена, Огарева и др. Невольно интеллектуал становился актером, вынужденным (не его вина, что в обществе не все крестьяне) изображать из себя слугу народа и выразителя его взглядов.

Беловодская легенда, зародившаяся в среде бегунов и духоборов, зафиксирована впервые в 1807 г. Министерством внутренних дел со слов некого Бобылева, утверждавшего, что неведомая страна лежит на островах Тихого океана и отыскать ее можно, двигаясь от Бухтармы через Китай. Ввиду неразвитости коммуникаций и неполноты географических данных, предоставленные сведения были восприняты всерьез не только простонародьем, но и самим правительством. Легенда владела умами россиян вплоть до начала нового столетия. По своему характеру она может быть отнесена к разряду сказаний о земном рае, которыми издавна была богата русская земля (легенда о рахмановом острове, о Китеж-граде и т.д.). Каблиц довольно емко выразил ее содержание. Конечно, современные литературоведческие и исторические исследования могут дать более детальное представление о ней. Однако, подробно прослеживая подоплеку возникновения легенды, ее версии и варианты, они не дают реконструкции архитектоники мира "Беловодья". Между тем, такая реконструкция важна для наших целей. Думается, что внутреннее строение "Беловодья" может быть понято в контексте исканий русского популизма, спонтанно выразившего народные устремления в языке текстов, выступлений и прокламаций. В этом переложении языка народного сознания на язык рационалистичной идеологической прозы скрывается тайна русского популизма. Воссоздание образа "Беловодья" является одновременно и реконструкцией популистских представлений о социализме. Социализмом, особенно в 60-е гг. прошлого века, переболела значительная часть русской интеллигенции. Популизм тоже был насквозь социалистическим. Но, в отличие от иных представлений, мир "Беловодья" по мнению адептов популизма, вырастал произвольно из инстинктивных стремлений русского крестьянина к социализму и отражал его житейскую мудрость.

Идеальный мир "Беловодья" строился не столько на отрицании всего западного, сколько следовал идее самобытности российского жизненного уклада. В своих мечтах народники скептически относилась к возможности капитализации страны. Они отвергали ценности западного общества: были против централизма, частной собственности и индивидуализма, против жажды предпринимательства и эгоистической морали. Однако их социальный проект не был полной антитезой европейскому духу. Он предполагал централизм, предприимчивость и даже индивидуализм. Но все эти явления вписаны в иное измерение. Мирское согласие не чуждо отношений собственности, подчинения и централизма, но отношений таких, какие возможны в рамках общины, то есть строящихся снизу до верху на началах соборности. Народнический популизм насквозь индивидуалистичен, но если индивидуализм на Западе виделся русским популистам эгоистическим сумасшествием личности во имя собственного счастья, то здесь он понимается как принцип главенства интересов реальной личности при столкновении ее с обществом. Для революционера он означает еще и жертвенность во имя народа. Критически мыслящие личности, разумные эгоисты, одиночки-террористы и заговорщики, способные без колебания взойти на Голгофу вот разновидности индивидуализма, поставленного на службу народу. И индивидуализм означает счастье отдельной личности, но личности непременно каждой.

В благе личности они видели критерий ценности общины, самоуправления, разделения труда, капитализации, индустриализма и самого прогресса.

Только в силу качественного различия краеугольных жизненных ценностей дух бюргерства был чужд русскому популизму. Если для западной цивилизации такими ценностями выступали капитал прибыль, процент, рента, рациональная калькуляция, то эпицентром всей русской жизни для популистов была земля. "Народ русский, отмечал А.П. Щапов, до того практичен, до того склонен к реализму, к положительности, до того не способен оторваться от земли за облака, что землю взял за основу своего общинного устройства, социальную гражданственность назвал земским строе­нием, людей назвал земскими людьми, их собрания и думы земским советом, земскими соборами, статистические таблицы земляным делом". Отсюда такое внимание к крестьянскому вопросу, сельскому хозяйству. Отсюда такая мистическая вера в мужика.

Земля, земство, земляное устроение кредо большинства популистски ориентированных деятелей. Уже славянофилы (братья Аксаковы) обосновывали анархистское по содержанию положение: земля является представителем общественного: народного и личного начала в противоположность государству. В земле внутренняя правда. В государстве зло. В земле сила мнения. В государстве сила власти. И если государство хочет знать мнение земли, оно должно созывать Земский собор. С призывом соединения всех русских общин в большие группы и объединения групп в "общем народном, земляном деле'' выступал Герцен. "Настоящий Земский собор нам надо себе завоевать", вторил ему Огарев. На возрождение земства направлена и официальная политика после 1864 г. А его совершенствование находится в центре внимания народничества конца столетия. Лозунг созыва Учредительного собрания (читай Земского собора), популярный в начале XX в. по существу имеет такое же содержание.

Земля "Беловодья", таким образом, есть пространство, вместилище не знающей формы русской души, культурно-историческая среда обитания и основа мироздания, целиком определяющая натуру крестьянина с тех пор, как со времен языческой Макоши он начал ее обрабатывать. Она вмещает все: и общину, и народ, и плодородие, и дар бессознательного спонтанного творчества у крестьянина, и его специфическую веру, выраженную в символе Христа-землепашца.

Важно и то, что в отличие от староверческой Выгореции земля "Беловодья" видится здесь во всей ее широте. Протяженность на тысячи верст, охват различных климатических зон, соединенные с приверженностью русского крестьянина к оседлости. Вот основа, способствовавшая рафинированию в популизме осознания того, что край "Беловодья" это необозримый мир разнообразного хозяйственного уклада и форм. Разные земли русского исторического мира имели свою собственную историю. Дон, Алтай, Поморье самым существенным образом расходились в своем развитии. Таким образом, российский исторический космос распадался изнутри на множество самостоятельных миров. По этой причине приверженность к земельному устройству в популистских ориентациях органически переходила к отстаиванию общинного устройства жизни. В нем было замечено начало, общее для всех островков в безбрежном океане отечества. Причем, начало, возрождающееся даже в среде вольных хлебопашцев. Общинное устройство оказалось едва ли не единственным способом укоренения во вновь осваиваемых землях, где необходимо было трудиться без подсказки правительства, исходя из обстоятельств, то есть по собственному усмотрению на основе самоуправления. Не случайно В.В. Воронцов подчеркивал, что центральная власть просто не в состоянии была проконтролировать все подведомственные ей мирки, а отсюда в Малороссии, низовьях Волги, Заснежье, Ладоге, Вятке, Перми, Белозерье в прошлом самоуправление было полное и, кроме мирской сходки и мирского приговора, обыватели не знали никаких авторитетов и никаких постановлений. В многообразном историческом мире только самоуправляющиеся образования могли способствовать сохранению его целостности и быть альтернативой деспотическому правлению. Отсюда приверженность самоуправления перерастала в принцип федерализма. Не потому ли Герцен как разумеющийся констатирует тот факт, что "централизация противна славянскому духу, федерализация гораздо свойственнее его характеру", а истинное историческое существование славянского мира видит в союзе свободных и самобытных народов?

Именно в феномене общины популистская психология уловила остов, задающий архитектонику будущего общества. Для поборников народной идеи она предстала той заземленной формой хозяйствования и управления, в которой сочетается чувство коллективного собственника и личная ответственность, обложение со стороны государства и независимость, по существу исключающая негативизм частного предпринимательства. Явление обжины было легитимировано теми, кто увидел в ней прообраз свободного и независимого от экономических потрясений земельного микрокосма, образованного на началах добровольного союза свободных производителей, чья деятельность регулируется изнутри за счет беспринудительного договора между равноправными сторонами.

Характеризуя общину, Огарев писал: "При свободном развитии землевладение может достичь больших результатов земледельческой промышленности, потому что в его внутреннем смысле лежат две системы обработки: система сосредоточенной собственности, потому что община есть большой землевладетель, и система дробной собственности, потому что каждый крестьянин есть дробный собственник (заметьте не помещик), обе системы сливаются в одну свободную общину". Общественное пользование и владение землей и орудиями труда символизировало начало, дающее простор развитию личности. При нем собственность и труд слиты воедино, и в этом слиянии заключается гарантия личной свободы. Путь к ее достижению виделся в реализации принципа справедливости, зиждущегося на равном распределении. "Переход всей земли в руки сельского рабочего сословия... и равномерное ее распределение" это первый и важнейший пункт программы популистски ориентированной организации "Земля и воля". Данное требование неоднократно повторено в прокламациях и теоретических статьях народников. Восходит оно к глубоко народным корням к неподдающейся рациональному объяснению вере, вербально выражающейся в лаконичной фразе: "Земля ничья она от Бога!". А раз так, то общежительство имманентно русской жизни, причем, обшежительство, основанное на равном пользовании землей, без деления на сословия и чины, то есть без всего того, что размежевывает землю, раздробляет народ, а в конечном итоге, ведет к погибели Рода. Вера в ничейную землю, завещанную "старожильцами", обрабатывавшими ее по праву трудовой заимки, характерна для всего популизма народнического типа. Она, в свою очередь, наложила отпечаток на русский социализм, а именно, в какой-то мере определила его направленность на отношения распределительного характера с лозунгом "Отнять и поделить!".

Отсюда же следует, что от самой земли дано общине быть источником положительной народной нравственности. Община сильна миром и братством таким сообществом людей, которое не ограничивает взаимоотношения с простыми евангельскими истинами. Здесь каждый в своем поведении и образе мыслей должен стремиться к общему, заботиться о другом, не противопоставлять себя миру. В противном случае земля лишится коллективной питательной силы и обеднеет. Морализаторство, мистическая вера в народ, в коллектив как горнило высокой нравственности и разумности это тоже атрибут русского популизма. "В народе всегда выражается истина. Жизнь народа не может быть ложью", утверждал Герцен. "У русского народа, продолжал он, нет нравственности, кроме вытекающей инстинктивно, естественно из его коммунизма, эта нравственность глубоко народная; немногое, что известно ему из евангелия, поддерживает ее; явная несправедливость помещиков привязывает его еще больше к его правам и общинному устройству". Вспомним также незабвенные образы "новых людей" Рахметова и Андрея Кожухова, у которых вера в народ оплодотворяла их высоконравственную сущность и готовность к самопожертвованию, доходящую, по словам одного из создателей этих образов Степняка-Кравчинского, до степени высокого религиозного экстаза. Наконец, задумаемся над размышлениями столпа русского народничества конца прошлого столетия И. Юзова, всерьез заявлявшего об истинной интеллигентности русского народа, измеряемой не уровнем знаний, а степенью нравственности, которая выше любой другой, так как народ живет в мире. Не следует ли из данных рассуждений, что пребывание вне мира, вне общины, вне народа противоестественно, безнравственно и зло? Положительный идеал народной нравственности в популистской интерпретации тем самым подводил базу под оправдание беспощадности и безнравственности отечественного революционаризма в отношении так называемых врагов народа.

Естественно-исторические, жизненно-народные, идущие от самой земли основания превалируют и в рассуждениях вокруг народного права. В "Беловодье" не действует писанный закон, здесь правит народная самозаконность и самосуд. Это царство мужицкого демократизма, которому открыта правда вечная, совершенная и непревратная, представленная заветами предков и заповедями. Субстанция правды в Боге, сотворившем землю, а точнее в Боге-землепашце. Еще в середине 16 в. крестьянским идеологом Ермолаем-Еразмом была сформулирована простая истина: правда Богом даром сотворена. Поэтому в "Беловодье" нет мздоимства в суде, нет чиновников, урезающих правду. Народ живет по правде сам, а потому жизнь его не подлежит толкованию и, тем более, правовому регулированию извне. Не случайно Герцен восхищается тем, что народ уважает только те правила и установления, что отвечают его представлениям о законе и праве. Он восторгается, что крестьяне, доверяя друг другу, не знают контрактов и письменных предписаний. Убеждение в том, что опираясь на общину и обычное право, Россия выберется из плена Вавилонского, было присуще и популизму 80-х90-х гг., с той лишь разницей, что его представители не испытывали неудержимого герценовского энтузиазма. Анализируя итоги двадцати пореформенных лет, В. Воронцов писал, что новое законодательство непонятно народу, внутренне живущему всей жизнью. Поэтому он устремляет свой ностальгический взгляд к тем временам, когда большая часть России жила вне круга действий правительства.

В ту же канву земляного мышления умещаются размышления популистов о необходимости развития земледельческой народной промышленности. Специфическим для России был поиск ответа на вопрос; что важнее национальное богатство или народное благосостояние? Он волновал все народничество. Ход рассуженний был таков: пусть при общинном владении общая ценность продуктов производства меньше, чем при "владельческом" пользовании, зато народное благосостояние во столько же раз больше. Необходимые расчеты и доказательства в подкрепление данного тезиса привел Н.Г. Чернышевский. Он же впервые если не сформулировал, то ясно провел принцип примата распределения над производством: достаточно наладить разумное распределение и малого будет достаточно всем, чего нельзя сказать об индустриальной цивилизации, создающей огромное национальное богатство, сосредоточеннее в руках немногих. Данный принцип и явился решающим аргументом в пользу отстаивания главенства народного благосостояния.

Можно не сомневаться в справедливости многих идей, связанных с земельным, общинным устройством. За пределами данной общины-микро-косма для крестьянина начиналась область чужого ("чужая вотчина", "чужой монастырь"), там господствовал другой закон и иной уклад. Там доверие сменялось подозрительностью, а земледелец уже не выглядел интеллигентом. Вне мира он выглядел жуликом и бунтарем, чужеземцем в своем отечестве. Его способность незамутненной, по-детски ясной мысли исчезала. Оставалась только грубая иррациональная плоть непредсказуемый в своем поведении косматый мужик. Одним словом, общинная земля представляла собой ту ойкумену, где крестьянин только и мог проявить себя как личность. Вне ее мир был попросту репрессивен, и человек там не был свободен.

Здесь мы приблизились к конечной гавани страны "Беловодья". От Земли дорога подвела к Воле. Земля, земство, обжина, общежительство, народная нравственность и самозаконность, народо­правство и народное производство были выражением не только естества жизни русского крестьянина, но и воплощением его свободы. "В старину, продолжал свои размышления Щапов, гости посадские и крестьяне пользовались полным правом житейской свободы, жили на всей своей воле. Горожане назывались вольными мужиками, крестьяне тоже вольными, охочими людьми. Свобода была основой земского территориального устройства жизни. Принципом свободного перехода земских людей было правило: вольным воля! В самом названии усадьбы, оседлости, ассоциации вольного, свободного труда выразилась идея свободы: свободное торгово-промышленное поселение называли слободой от слова свобода... Вследствие сильной, несдержимой, полной воли развивался в народе могучий колонизационный дух, широкий разгул, простор воли.

Требуя для народа земли без выкупов и платежей, призывая к созыву Земского собора, выбранного всем земством, интеллигенция звала крестьянина к воле. В своих лозунгах она исходила из зоны ближайшего развития земледельца, то есть пропагандировала житейское представление о свободе. Воля значила, что народ должен управляться мирским согласием посредством выборных, а не приказных людей и не помещиков. Землей должен быть наделен каждый, а денежный обор, предназначенный на общее дело, не должен отчуждаться в пользу чиновников. Воля означала, что суд вершится людьми выборными, которым народ доверяет, вершится по совести и по разуму народному, а не людьми, неизвестно откуда присланными и судящими по закону, писанному непонятно для кого. Воля значила веру в Бога по совести. Она означала отсутствие насильственной рекрутчины и службу для охраны той местности, где человек живет. С волей связывалась надежда на отсутствие паспортов, на свободу передвижения и выбора занятий.

Единый русский народ, таким образом, должен проводить свою жизнь в наслаждении, а не в страданиях.

Итак, образ "Беловодья" перед нами налицо. Фундаментальными его ценностями являются Земля и Воля. Земледелие и вырастающая из него община составляют мир русского крестьянина. Как главное действующее лицо он сам управляет своими делами через мирское согласие, земство и Земский собор. Многочисленные островки российского мира объединены в единую федерацию свободных народов. Крестьянин не делает ставку на промышленность, но живет лучше, чем рабочий индустриального Запада, ибо наладил справедливую систему распределения. Залогом тому является природная нравственность, народный закон и механизмы общественной собственности. Народ свободен и счастлив.

Жить на земле

Популисты, находящиеся на другом полюсе политической жизни (форма непосредственного альтруистического служения народу), не верили в возможность революции снизу, не создавали тайных организаций и кружков, не писали прокламаций и не ходили в народ. Но, как это не парадоксально, они оказались ближе к нему. В народе они видели своеобразный социальный организм, воплощающий относительно высокий для своего времени уровень культуры и не терпящий насилия над собой. Поэтому лейтмотивом всей их деятельности стало не разрушение исторического мира России после-петровского времени, а его реформирование. Они звали не к счастью фиктивного последнего поколения, а к работе над устройством жизни реальной деревни.

Представители данной ''органической'' ориентации, были убеждены, что общественная жизнь, находящаяся под влиянием только лишь культурно-интеллигентских групп, получает уродливое развитие, и прежде всего потому, что издавна существует тесная связь между российской интеллигенцией и бюрократией. Во истину пророческими оказались их слова: "Проповедники "просвещенного бюрократизма", получив возможность осуществить свою программу на практике, мало чем будут отличаться от лихой памяти инквизиторов. Правда, содержание, вталкиваемое ими в народную жизнь, было бы совершенно иное, нежели оно было у инквизиторов, но их поведение относительно личности вполне тождественно".

Никто не вправе распоряжаться чужою судьбою, считали они и призывали оградить народ от назидательного покровительства социалистической интеллигенции. Свой долг они видели в изуче­нии народного мнения и совершенствовании на его основе суще­ствующего законодательства, землепользования, проведения структурных преобразований в области промышленности, изменения системы самоуправления в сторону действительно народного представительства и более эффективной работы гласных. Смысл этих мероприятий сводился к децентрализации, идущей одновременно сверху и снизу,  никоим образом не предполагающей искоренения каких бы то ни было социальных групп и сословий. Последнее, на их взгляд, означало бы неминуемое усиление государственной власти. Популисты 80-х90-х гг. стремились поэтому к трансформации социальной организации российского общества в качественно иное состояние путем углубления "сословной" дифференциации, идущей рука об руку о осознанием личностью своих неотъемлемых прав внутри каждого сословия. В этой связи они поддерживали идею создания политических партий или, пользуясь терминологией тех лет, "общественных организаций".

Следует также заметить, что в авторитарных настроениях социалистов популисты органической ориентации справедливо почувствовали неявное посягательство на проповедуемый со времен Герцена принцип федеративного устройства государства. В данном вопросе они не отгораживались от опыта европейской цивилизации и ссылались на исторические тенденции, прослеживавшиеся в Германии, Англии, Австрии, которые свидетельствовали о том, что федеративное начало представляет собой оптимальную форму политического устройства, дающего наиболее выгодные для народа и наиболее прочные гарантии для самих правительств против распада наций на сепаратные единицы. "Такова основная цель организованной федерации: в общем федеративном союзе, навязанном нам самою природою, сделать счастливым каждого из его отдельных членов и употребить совместность и кооперацию для блага личности", это было общее мнение. Однако их цель уже отличалась от герценовского идеала "союза свободных народов". Реализация замысла Федерации виделась опять-таки в контексте текущей политики Российской империи. Учитывая возрастающее стремление к обособленности в Финляндии, Прибалтийском крае и Малороссии, они настаивали на проведении более гибкой политики в отношении этих земель. Откровенно пропагандистский призыв "Молодой России" к немедленному выходу из империи Литвы и Польши для них мог показаться излишне экстремистским. Гораздо привлекательней им представлялся поиск порога экспансионистских устремлений России в отношении окраинных областей, так как чрезмерное экономическое и политическое влияние российского государства, особенно в Финляндии и Прибалтике, находящихся не более высоком уровне цивилизационного развития, могло бы обернуться регрессом для них.

Они были менее стеснены требованиями сугубо лозунгового, рассчитанного на широкую и немедленную поддержку масс, характера. По существу эта ветвь русского популизма эволюционировала в сторону гуманно-рационального понимания общества и постепенно переросла популистские рамки. В лице Н.К. Михайловского, В.Г. Короленко и других авторов "Русского богатства" в XX столетии мы уже видим мыслителей с широкими интересами и универсальным кругозором.

В то же время, успехи промышленного развития России и прогрессирующее разложение общины не подорвали устоев популистского мировоззрения. Резкое непринятие индустриализма и консолида­ция на этой основе сторонников поземельной общины привели к воплощению давно вызревавшего плана организации народной партия. Появившаяся в I902 г. партия социалистов-революционеров продолжала линию Герцена, Чернышевского, Михайловского и одновременно сохраняла революционористские традиции "Народной воли". Она имела довольно эклектическую программу, сочетавшую требования уважения прав и свобод личности, ее "всестороннего развития" с задачами революционного переворота; апелляцию к крестьянству и надежды на созыв Учредительного собрания с признанием ведущей роли пролетариата и необходимости установления его революционной диктатуры, Это, несомненно, был результат компромисса в политической борьбе и битве за народ, в которую активно включались марксисты. Что же касается принципиальных оценок перспектив развития страны, то позиции эсеров во многом совпадали с точкой зрения популистов 80-х90-х гг. И здесь можно проследить единую линию.

Сторонники поземельного мироустройства уже на исходе прошлого века отдавали себе отчет в том, что капитализм прочно утвердился в России, но в отличие от марксистов они не видели в нем силы, способной вознести страну на гребень истории, Экономисты-народники задавали себе вопрос: какая роль уготована аграрной стране в мировом капиталистическом порядке? Действительно ли за наступлением банков, железных дорог и синдикатов маячит блеск пролетарского рая? Думается, что в данном пункте тоже можно задать себе вопрос: был ли популизм того времени настолько догматичен, наивен и поверхностен, что с таким упорством протестовал против благ цивилизации и капиталистического разделения труда, обещающего выгоды самому крестьянину?

Суть обсуждаемой позиции высвечивается в понимании экономических проблем, которое для своего времени, возможно, было более глубоким и вдумчивым, чем у марксистских оппонентов. По мнению популистов конца прошлого века расширение сферы влияния капитализма отнюдь не отменяет старых задач. Примечательно, что Н.Ф. Даниельсон, прекрасно владевший марксистской методологией исследования экономических процессов, в числе первых вскрыл своеобразие капитализма в России. В то время, как марксисты отождествляли западно-европейский и русский капитализм, призванный в будущем лишь воспроизвести опыт Англии, он отмечал, что в России капитализм несет на себе признаки искусственности не только в силу государственного покровительства частным собственникам, а по той причине, что позже других вступив на стезю своего развития, он пропустил необходимую стадию накопления и естественного роста сферы производства. Российское правительство вынуждено теперь покровительствовать банкам и железным дорогам, но за счет сферы распределения и внутреннего рынка, за счет сокращения народного потребления. Увеличивая национальное богатство, оно грабит народное достояние, так как успех промышленного развития в России оказался в прямой зависимости от покупательной способности населения. Последняя же постоянно сокращается вследствие отделения обрабатывающей промышленности от земледелия и сокращения сферы приложения крестьянского труда в зимнее время. По этим причинам Даниельсон отстаивал необходимость прекращения ломки народного производства и направления усилий на объединение земледелия и обрабатывающей промышленности, но не на почве мелких хозяйственных единиц, а на основе создания крупного общественного обмирщенного производства.

Весомый вклад в анализ особенностей русского капитализма был сделан также Южаковым и Воронцовым. Одновременно с Даниельсоном Южаков показал, что капитализм в России возможен, но только по "второму типу", когда задача сведения внутреннего баланса между разобщившимися земледельческой и обрабатывающей промышленностью служит внешний рынок для вывоза сырья. Россия, по Южакову, была обречена на роль поставщика сырья на внешний рынок, задолго до нее освоенный европейскими странами: "Народное обеднение, но национальное обогащение это капитализм, опирающийся на вывоз сырья". Перспективы развития России невозможно было оценивать и без учета того обстоятельства, что Англия, Франция, Германия захватили прочное лидерство в области промышленности. Поэтому, подчеркивал Воронцов, "нашей отсталой стране выпало на долю оставаться преимущественно земледельческим государством''.

Главное в данных выводах состоит в осознании аграрной направленности русского капитализма. Впрочем, этот вывод наиболее четко был сделан лидером партии эсеров В.М. Черновым, чья разработка проблем капитализма вылилась в теорию национально-капиталистических типов. Анализируя особенности местного капитализма, он сознательно стремился отойти от упрощенческого схематизма, свойственного отечественным марксистам, ставящим европейский и русский капитализм на одну доску. Одновременно Чернов идет дальше полуиррациональной проблемы "Восток Запад". Для него несомненна неоднородность самого европейского исторического мира, а следовательно, ясно и то, что хотя развитие России осуществляется в том же направлении, что и Запада, оно не обязательно будет иметь тот же результат, к которому должна придти каждая страна в силу экономической необходимости. И хотя история показала ошибочность упований на артель и общину, это не значит, что надо увлекаться примером передовых капиталистических стран и переоценивать реформирующее влияние русского капитализма. Опыт развития отсталых европейских стран, таких как Венгрия и Италия, свидетельствовал, согласно Чернову, что там, где имеется перевес земледелия над индустрией, буржуазия представляет тормозящую силу, крупная роль принадлежит революционной интеллигенции, беспристрастно выносящей на суд истории интересы противоборствующих сторон, недостаточно одной пропаганды среди индустриального пролетариата, а необходимо вовлечение в движение крестьянства. Все его изыскания показывали, что величественное здание национальной русской буржуазии, которое, казалось бы, готово было оправдать предсказания русских марксистов, что вскоре Россия обретет облик развитых стран Запада, оказалось построено на песке.

В России слишком быстро был совершен скачок от примитивных форм к высшим формам европейской промышленности. "Таким образом, отмечает Чернов, в России капитализм очутился в совершенно особой, своеобразной исторической и социальной среде, Он очутился в стране с чрезвычайно разреженным населением, стране, состоящей почти исключительно из деревень и поселков..." Страну еще предстояло "обстроить" создать пути сообщения, городские центры, промышленность и т.д. Но в аграрной России крестьянина так и не удалось оторвать от земли. Даже отход, о котором в то время было много сказано, не давал повода сомневаться, что дух земледельческого народа будет жить еще долго: вследствие небольшого заработка крестьянин шел преимущественно на сезонные работы и мало участвовал в фабрично-заводском труде. Однако развитие капитализма не прошло мимо него. Оно поставило крестьянина в положение наемного рабочего, создающего фонд неоплаченного труда.

Данные выводы поставили перед популизмом ряд мировоззренческих проблем. К какому социализму следует стремиться? Какова доля участия рабочих и крестьян в будущих преобразованиях? Каковы возможные последствия установления пролетарской диктатуры в крестьянской стране? Мучительный поиск ответов на эти вопросы позволяет понять, что немарксистский популизм не по злой прихоти и не из желания завоевать большинство народа ради корыстных политических целей ориентировался преимущественно на крестьянский вопрос. Это был в значительной мере реалистический взгляд на российскую действительность, из которого органически вытекало и важнейшее положение об аграрном характере русского социализма, и подход к проблемам социализма вообще.

Популизм эсеров и народников-экономистов 80-х90-х гг. наиболее основательно высветил тот момент, что при опоре на пролетарские слои и без активного участия крестьянства в социальных преобразованиях, устои исторического мира России будут окончательно подорваны. Насаждение в России пролетарской по типу индустриальных стран модели социализма будет означать не что иное, как искоренение первоосновы мира земледельца в огне революционного хаоса. Поэтому и эсеры и народники-экономисты всякий раз упрекали марксистов в их непоследовательности и двусмысленности по отношению к крестьянству: в том, что будучи заинтересованы в развитии индустриального общества, они одновременно являются сторонниками сопутствующего индустриализму процесса разорения и обезземеливания крестьянства; в том, что они отрывают "мужика" от среды "трудящихся". У марксистов, отмечал Чернов, с давних пор есть первородный грех: "Беспринципное политиканство по отношению к крестьянству в политике внутренней; беспринципное политиканство по отношению к аграрным, земледельческим, "отсталым" национальностям в политике внешней. Это не две отдельных болезни, а одна и та же болезнь в различных проявлениях, в различных местного характера симптомах".

Можно определенно сказать, что для эсеров уже не представляли загадки недомолвки и неоднозначность в оценке будущего русской общины со стороны основоположников марксизма. Их мысль о способности общины облегчить дело перехода России к социализму могла быть понята следующим образом: это возрождение общины на пепелище крестьянского мира, ибо она облегчит движение к социализму индустриального типа. Сам же характер данного движения, откровенно подразумевающего подчинение аграрных ("контрреволюционных") народностей и борьбу против пугала панславизма, вносящего постоянные сбои в поступательный ход всемирной истории, аргументированно показан Черновым в работе "Марксизм и славянство". Важным представляется общий вывод данного исследования, приоткрывающий занавес над одной из тайн зарождения русского марксистского популизма; "Марксизм еще не является истинным, полным интегральным социализмом. Марксизм еще не является и настоящим, полным интернационализмом. Марксизм еще доселе есть не более, как однобокий индустриальный социализм. Он еще доселе однобокий интернационализм передовых индустриальных стран, поэтому легко сбивающийся на социалистический.

Из индустриалистичности марксистских представлений о социализме следовало принятие капитализма, отсюда же при столкновении интересов индустриальных стран с аграрными предпочтение отдавалось первым, отсюда исключительность пролетарской точки зрения, "народа" как лишенных собственности рабочих и сельских бедняков. И если на индустриальном Западе еще могло показаться, что, освобождая себя, пролетарии освобождают весь мир, то в земледельческой России этот тезис приобретал лозунговый характер. Обещая избавить от капиталистических недугов, марксисты отворачивались от большинства крестьян, но заявляли о своей способности решить крестьянский вопрос. В лице же большевизма они видели выход в национализации земли, что напрямую было связано с идеей диктатуры и передачей инициативы переустройства крестьянского мира "пролетарскому" центру. Такой подход означал применение марксовых взглядов к русскому аграрному социализму с той лишь разницей, что сценарий революции со всеми вытекающими последствиями для крестьянства разыгрывался внутри одной страны.

В отличие от большевиков путь России к социализму эсеры видели сквозь призму "синтетической" концепции социализма, согласно которой социализм есть единый органический поток преобразований, осуществляющихся одновременно и на Западе, и на Востоке. Он предполагает многообразие национальных типов будущей организации общества, многообразие социалистических движений, полицентричность революционного движения и многомерность его субъекта. Крестьянская Россия лишь один из фрагментов этого потока, И задачу ее переустройства в состоянии выполнить не малочисленный пролетариат, а, что более вероятно, тройственный союз интеллигенции с рабочим классом и крестьянством. Исходя из итого "великая историческая задача", отвечающая нуждам народа, по мнению эсеров, состояла в установлении "полной демократии" и проведении принципа децентрализации, истреблении с корнем сословности, уничтожении китайской протекционистской стены, создающей благоприятные условия для буржуазии и, в особенности, в возрождении деревни, немыслимом без социализации земли и передачи ее в "общенародное достояние", то есть в заведование центральных и местных органов народного самоуправления. Особый акцент при этом делался на стремление партии эсеров опираться в своей деятельности на общинные и трудовые воззрения, традиции и формы жизни крестьянства, на распространенное в его среде убеждение, что земля ничья и что право на пользование ею дает лишь труд.

Исход

Едва ли будет преувеличением сказать, что проблема капитализма и государственного устройства занимала важнейшее место и в большевизме. Что касается реконструкции образа капитализма в Россия, то большевики здесь не были оригинальны: они во всем следовали Марксу. Только революционная нетерпимость толкала их на конфликт с музой истории. С их легкой руки учение Маркса было дополнено явно пропагандистской интерпретацией теории империализма Гильфердинга. Согласно нововведению зарождение буржуазного строя в полупатриархальной стране, его развитие, звездный час и, наконец, падение умещались в рамки жизни одного поколения. Во втором десятилетии XX столетия большевики, сочли возможным заявить, что государственно-монополистический капитализм есть полнейшая материальная подготовка социализма, до которого остается один шаг. Но совершить этот последний шаг можно лишь решив вопрос о власти. Мы уже показали, что данный вопрос представлял большую трудность для всех популистских ориентации в силу своей нравственной нагруженности и связи с проблемой насилия. Теперь же можно отметить что переведение его в непосредственно практическую плоскость означало драму русского популизма и начало его заката.

Анархистская критика идеи диктатуры пролетариата, народническое непринятие "государственного социализма рабочих", эсеровская оппозиция диктатуре, меньшевистская приверженность демократии и, наконец, историческая тенденция становления русского государства "железкой пятой" все это стало камнем преткновения для большевизма. Невольно напрашивался вывод: возникшая на гребне деспотического государства пролетарская диктатура станет новым спрутом, который не отомрет сам по себе с течением времени. В совокупности все эти факторы заставили большевиков искать выход, ибо излишне откровенная идея жесткой диктатуры могла отшатнуть сторонников социал-демократов в условиях усилившегося в стране кризиса, вызванного войной.

Результатом поиска явился смягченный вариант замысла диктатуры пролетариата (государства-коммуны), несущий на себе все признаки популизма. По мысли Ленина, сам факт установления пролетарской диктатуры знаменует собой начало отмирания государства, поскольку подавлению и угнетению будет подлежать лишь незначительная часть населения. Для большинства же диктатура будет означать высшую историческую форму свободы и демократии. Теперь оно само через Советы это детище народного творчества будет управлять страной. Советы же призваны заменить политическое руководство, сделать его ненужным. Ленин призывает покончить с парламентаризмом и перейти к "работающим учреждениям", в которых, в соответствии с Марксом законодательная и исполнительная власть сливаются воедино. Он больше чем убежден, что победившее большинство в состоянии выполнять функции управления. Прозрачность власти, ее доступность "трудовому народу" и чрезвычайное упрощение в ходе предшествующего капиталистического развития позволяет управлять государством буквально каждому. В этих целях пролетариату понадобится лишь незначительный и дешевый аппарат, где на долю чиновников выпадает роль простых надсмотрщиков. Идеальной моделью самоуправленческого государства Ленину представлялась почта, сочетавшая принципы демократизма и централизма.

Выработанный подход являлся шагом в направлении поиска самоуправленческих начал, но, оставляя за государством административные функции, он не предоставлял гарантий против деспотизма. Наоборот, по мнению Ленина, при социализме "все граждане превращаются... в служащих по найму у государства, каковые являются вооруженными рабочими. Все граждане становятся служащими и рабочими одного всенародного государственного "синдиката". И здесь сполна проявился двойственный подход к государству, столь свойственный большевистскому популизму: одновременное отрицание и утверждение диктатуры, централизма, огосударствления. К тому же данный проект исключал использование традиционного общинного самоуправления. Горнилом народного творчества для большевиков являлись городские центры с их баррикадами, стачкомами и Советами. Поэтому, в отличие от Маркса, они были более прямолинейны в отношении крестьянской общины. Достаточно вспомнить, что в дооктябрьский период они склонны были рассматривать все рассуждения о самобытности русского исторического пути как народнические сказки и безапелляционно отвергали идею общины и кооперации как чисто "мещанское требование". Поскольку разложение общины было для них более чем очевидно, они выступали за наделение исключительными полномочиями лишь пролетарских слоев города и деревни, а образец Парижской Коммуны Ленин считал одинаково приемлемым для всех слоев общества. Это создавало почву для отклонения от естественного пути развития самоуправления, так как в деле создания нового государства значительное место отводилось насилию по отношению к крестьянству.

В то время как эсеры накануне Октября 1917 г. еще сохраняли конституционные надежды и требовали созыва Учредительного собрания, большевики твердо шли к захвату власти в Советах и установлению диктатуры. Лозунг созыва Учредительного собрания, популярный в народе, они сделали орудием достижения своих целей. Когда же в январе 1918 г. им пришлось выбирать между демократией и этатизмом, они действовали в духе Великого инквизитора. "Крестьянство, писал Ленин, комментируя итоги выборов в Учредительное собрание, не могло еще знать правды о земле и мире, не могло отличить своих друзей от врагов, от волков, одетых в овечьи шкуры. И они выбрали второе: насильственно повели не ведающего своего счастья крестьянина к пролетарскому раю. В своих действиях они были верны популистскому представлению о том, что писаный закон не имеет юридической силы.

Однако практика революции и, в частности, события так называемой эпохи военного коммунизма, показали беспочвенность многих популистских надежд большевиков: на всеобъемлющее участие "трудящихся" в управлении, на скорое и безболезненное отмирание государства и превращение его в орган простого администрирования, на отмирание бюрократизма и на приемлемость способов управления диктатуры для крестьянства. Исторический мир России обнаружил свою ранимость он отозвался эхом спонтанных крестьянских восстаний 19211922 гг. Подоплека этих событий хорошо отражена в теоретических поисках популистов в первые года после переворота. Отметим, что популизм неодинаково оценивал характер и содержание событий Октября 1917 г. Для умеренных эсеров они представлялись "народно-трудовой" революцией. В зеркале же большевистского популизма революцией максималистски-социалистической. Субъектом всех преобразований они рассматривали массу рабочих и люмпенизированных крестьян, которым были симпатичны лозунги ликвидации частной собственности, национализации земли, конфискации имущества, разрушения. Диктатура города над деревней и диктатура городского меньшинства над большинством так оценивал содержание большевистских преобразований Чернов. Социальной базой эсеровского популизма были широкие слои крестьянства, и эсеры хорошо сознавали, что хотя переворот совершили рабочие, обеспечить успех революции может только крестьянство, составляющее подавляющее большинство российского населения. В связи с этим даже левые эсеры, поддерживавшие конфискационные меры большевиков, доказывали, что деревенская беднота, которую большевики думают выделить из остального крестьянства и делают своей опорой, на деле является фикцией: "Деревенская беднота не представляет собой никакого самостоятельного класса; наоборот, это совершенно случайное соединение различных групп в деревне, объединенных только одним случайным признаком: отсутствием в данную минуту состояния, средств производства и т.п.", отмечал В. Труговский.

Это замечание показывало, что в своей приверженности маргинальному сельскому слою большевики обрекают крестьянство на уничтожение. При этом вскрывалось противоречие в их собственной позиции: при социализме крестьянин должен жить зажиточно, но как только он добивался успехов на ниве, так сразу же зачислялся в разряд кулачества и мелкой буржуазии. Опора на бедноту создавала, таким образом, основу для непрерывных репрессий и усиления аппарата принуждения, для подогревания разрушительных страстей. В глазах эсеров большевизм означал возврат военно-бюрократических методов старого режима. Они воспринимали партийный абсолютизм как опекунский вариант социализма: олигархо-бюрократический по своей административной структуре, казарменный и репрессивный по своим методам и средствам. Их критика большевизма была связана с зашитой народовластия. Левые эсеры писали: "... Требуем последовательного проведения выборности власти; полной свободы для развития деятельности местного самоуправления, сельского и городского; предоставления народностям, входящим в состав российского государства, права полной автономии, то есть права распоряжаться у себя, как хотят; государство же в целом должно стать Федерацией, то есть союзом автономных самоуправляющихся областей... При этом нет нужды избирать президента, который обходится народу дорого и ни к чему другому не нужен, как для почета". За требованиями снять с крестьян ярлык мелкого буржуа, за требованиями возобновления работы Учредительного собрания, за отстаиванием идеи экономических союзов, ликвидации комбедов я децентрализации управления скрывался не просто безумный популистский протест, зовущий к восстанию против большевизма, но попытка спасти исторический мир земледельческой России.

Тяжелый кризис, в котором оказалась страна после большевистского переворота, в конце концов привел и большевиков к необходимости планирования и корректировки своих подходов, Ленин теперь отмечает, что старые мечты кооператоров, некогда полные фантастичности, сбрасывают налет утопизма и романтики "в условиях полной победы пролетариата". Таким образом, казалось бы, произошла легитимация общины как полномочного органа самоуправления. Но и здесь присущая большевистскому популизму двойственность проявилась сполна: мероприятия НЭПа в лучшем случае могли реанимировать административную, а не поземельную общину, что и произошло в дальнейшем при так называемой "коллективизации". Насколько условны были очертания задуманного "аграрного социализма" в условиях диктатуры показывает популистски разоблачительная деятельность Чернова в период эмиграции. Основанный им печатный орган "Революционная Россия" выполнял роль герценовского "Колокола": призывал рабочих на борьбу против милитаризации труда бюрократизма, диктаторства, выступал за свободные профсоюзы, против новых государственных привилегий для чиновников и казарменности; он звал крестьянство к сопротивлению против протекционистской системы выборов и новой барщины.

Можно сказать, что после переворота начался закат традиционного русского популизма с его верой в народ, общину, самоуправление и надеждой на скорую достижимость желанной воли. Иронической усмешкой на лике истории может показаться заграничная деятельность эсеров (В. Чернов, В. Вишняк), вынужденных в атмосфере непринятого ими индустриального Запада отстаивать близкие сердцу общинные ценности. Испытывая скептицизм в отно­шении насильственного свержения большевизма и отказываясь от путчизма или каких-либо планов фантастической антибольшевистской революции, они еще питали конституционные иллюзии, верили в чисто "народную борьбу": надеялись, что русский народ сам придет к демократической революции. На волне неприятия режима пролетарской диктатуры, попрания прав и свобод крестьянства и осмысления опыта рабочего движения Чернов пропагандирует в этот период свою теорию "конструктивного" социализма, сочетавшую демократические шаги II Интернационала и революционные инициативы Коминтерна. Но его вера в универсальный, синтетический социализм в глобальном масштабе, в конструктивную роль народа, уносилась уже высоко в стратосферу.

Мысленный уход в заоблачные дали в поисках нового подобия "Беловодья" был трагедией не только В. Чернова, но и тех популистски настроенных деятелей, что остались в отечестве. Уже в 1918 г. прекратила существование возрожденная было партия народных социалистов; народники-коммунисты, выделившиеся из эсеровского движения, слились с большевистскими организациями. Сквозь призму безальтернативной исторической необходимости для большевиков казалась малозначимой, но опасной активность убежденного анархиста П.А. Кропоткина, задавшегося целью воплотить принципы коммунального анархизма в Дмитровском союзе кооператоров. Деятельность эсеров для большевиков представлялась просто враждебной, движение было разогнано. Из всех представителей традиционного русского популизма, пожалуй только толстовским общинам, стремившимся к преобразованию российской действительности на основах нравственного совершенствования, удалось продержаться дольше обычного. Толстовское Общество Истинной Свободы следующим образом формулировало свои принципы: "... Отечество наше весь мир, и все люди наши братья. Поэтому никакие люди, как бы они не называли себя монархическими, демократическими или социалистическими правительствами не имеют права собирать, вооружать и обучать людей убийству, нападать на других людей, разорять и убивать их... Ничем не может быть оправдано применение насильственных мер воздействия на людей привлечения к суду и наказаний: казней, тюрем, ссылок, карательных отрядов, лишенки имущества и т.д... никому не должно быть предоставляемо право собственности на землю, которая составляет общее достояние людей.

Столь откровенные заявления сделали невозможным существование и этих общин. Сторонникам народной идеи оставалось малое подобно кержакам создавать вдали от городских центров уединенные островки "истинной" жизни. Но с разгромом в 19361938 гг. последней толстовской коммуны "Жизнь и труд" их постигла общая судьба. Последними пристанищами популизма оставались разве что потаенные уголки мысли теоретиков-интел-лектуалов. Но также, как единомышленники-эмигранты, они уже устремлялись в мир откровенной утопии. Яркий пример такого рода популизма-фантазии дает нам А.В. Чаянов. Мир крестьянской утопии, поражающий почти полным отсутствием черного цвета, оборачивался у него полной антитезой социалистическому пролетарскому раю. При видимом сохранении преемственности со старыми популистскими идеями он становился средством отрицания практики большевистского преобразования мира. Устами своих героев Чаянов сообщает, что коллективистский идеал немецких социалистов, в котором трудящимся массам выпадало на долю быть исполнителем государственных предначертаний, с социальной точки зрения представляется мало продуктивным по сравнении со строем трудового земледелия, в котором работа не отделена от творчества организационных форм. Наша государственная система, пишет он, вообще построена так, что вы можете годы прожить в Волоколамском, положим, уезде и ни разу не вспомнить, что существует государство, как принудительная власть. Это не значит, что мы имеем слабую государственную организацию. Отнюдь нет. Просто мы придерживаемся таких методов государственной работы, которые избегают брать своих сограждан за шиворот... Мы всегда полагали, а теперь можем доказать сорокалетним опытом, что эти языческие аксессуары, обременительные и для правителя, и для управляемых, теперь столь же нам нужны, как Зевсовы перуны для поддержания теперешней нравственности. Методы этого рода нами давно заброшены, как в свое время были брошены катапульты, тараны, сигнальный телеграф и Кремлевские стены".

Чаяновская утопия напрямую перекликалась как с народными верованиями, выраженными в легендах о далеких райских землях, так и с исканиями славянофилов, народников и эсеров. Однако нельзя не признать, что фантастическое видение действительности было реалистичным страна как и прежде оставалась крестьянской, земледельческой. Связь с национальной историей, крестьянской почвой в исследованиях Чаянова-экономиста выливалась в реализм здравого смысла, не совместимый с волевыми порывами но­вой власти. Ученый-экономист, по своим взглядам он оказался близок Н.Н. Суханову и школе Н.Д. Кондратьева. Так появилось направление теоретической мысли, представители которого впоследствии были репрессированы и получили ярлык "неонародников".

Названные ученые были едины в одном: патриархальной России еще предстоит пережить коллизии дифференциации и расслоения в деревне; Чаянов обращал особое внимание на перестройку трудового крестьянского хозяйства в формы фермерского типа с применением наемного труда. Кондратьев выделял как наиболее желательный путь производственную кооперацию (сбытовую и снабженческую) мелких и мельчайших хозяйств через их укрупнение и повышение производительности, товарности. Но так как этот процесс касался мелких хозяйств, то можно было предвидеть их превращение в середняцкие, а некоторых в деревенскую буржуазию. Для всех было очевидным, что путь этот длителен, но его необходимо пройти, ибо только крепкие хозяйства смогут обеспечить экспорт, необходимый для развития индустрии и роста общего жизненного уровня населения. При этом страна должна находиться в хозяйственных связях с мировым хозяйством и здесь выступать импортной по индустриальным средствам производства, экспортной по хлебу и продуктам животноводства. В исследованиях прослеживалась мысль: в России (СССР) в обозримой перспективе будет сохранено значение мелкой промышленности, а успехи и темпы индустриализации будут зависеть от возможностей сельского хозяйства. Таким образом, здесь была предпринята последняя попытка помыслить будущее России в категориях земли и воли. Последнее может быть сказано, разумеется, только с большими оговорками. Привязка данных исследований к популизму может оказаться столь же несправедливой, как и навешивание ярлыка "неонародничество". В данном случае мы имеем дело с логикой научного исследования экономических процессов в аграрном обществе, с поиском оптимального варианта подъема народного хозяйства, исключающего насилие над крестьянским миром в целях форсированной индустриализации. Но все же эти исследования лишний раз показывают, что русский популизм вырос не на пустом месте. Популистскую психологию и веру питала крестьянская среда, российская вековая культура. В политике, связанной с борьбой за власть и сопутствующим ей манипулированием сознанием, эта психология и вера могла выплескиваться в виде лозунгов, фантастически, не реалистично. В данном же случае планка политики оказалась преодолена, и по существу обнажилось содержание, вокруг которого почти столетие русской истории шли политические баталии.

Были ли реальные возможности для практического воплощения идеи русского аграрного социализма? Ни теоретическая мысль прошлого, ни историческая практика не дали точного ответа на этот вопрос. Ясно только одно: по мере того, как увядал цвет российского крестьянства, гасли мечты старых популистов-кооператоров. Но популизм не умер. В шумных митингах и демонстрациях, в статьях и речах, обращенных к народу, он продолжал жить в марксистской идеологии, но уже в новом обличье. Неистовство новых слуг народа вокруг интересов трудящихся было доведено в нем до апогея. Слово "народ", наряду с понятиями "рабочий", "крестьянин'', "трудящийся", заняло самое почетное место в политическом лексиконе. Чрезвычайно сложно перечислять все эпитеты, смысловые контексты употребления этого слова и тона, в которые оно было окрашено, но важно одно: слово поистрепалось и выцвело, из него было выхолощено первоначальное содержание народ стал "движущей силой истории". Апофеозом одновременного возвеличивания народа и доведения до абсурда идеи народности стал грандиозный, но не осуществленный проект строительства Дома Советов, призванный быть воплощенным в архитектурной форме символом народовластия.

Беднейшие слои населения стали главными героями дня. Большевистский популизм, сохранивший традиции популизма "народолюбческого'', в отличие от ранее существовавших в России популистских ориентаций, выражал тем самым реакцию неимущего большинства как на законы индустриального общества, так и на перспективу частновладельческого землепользования, сопряженного с расслоением крестьянства. Отсюда такой успех в разжигании неистовства масс вокруг политических процессов, приобретших оттенок средневековой карнавальности. Популизм стал атрибутом государственной идеологии, он вжился в нее, сохранив всю двойственность в отношении к капитализму государству, крестьянству и т.д. При этом, как и всякий популизм, он не перестал быть "анти" (антигосударственным, антимонополистическим, анти...), но в нем превалировало "про" (прогосударственная политика, проофициальное мнение, промонополистические настроения). Он продолжал свой век в странном обличий "друга-врага". Это афористическое определение Чернова, употребленное им однажды при характеристике марксистского видения перспектив капиталистического развития, как нельзя лучше обнажает сущность большевистского популизма в целом. Совершенствуя организационные формы диктатуры, он одновременно адресовал "народу" идею перерастания диктатуры пролетариата в народовластие с перспективой полного отмирания государства. Создавая изощренную систему привилегий и бюрократическую иерархию, он в первые же дни после переворота объявил им непримиримый бой. Разрушая культурное достояние и духовность своей страны, он заявлял о высокой идейности. Поскольку же, как полагали большевики, народ пришел к власти, они присвоили его имя. Вот характерное рассуждение: "Мы не ограничиваем себя задачей стороннего наблюдателя в целях предвидения тех или иных волеизъявлений масс, мы сами, сознавая себя элементом этих масс, стремимся активно сформировать и сконцентрировать их волю на определенных конкретных заданиях, идущих по пути осуществления конкретных идеалов пролетариата".

С момента присвоения большевиками народного имени и подавления оппозиции в России исчезло понятие покаяния и чувство ответственности за судьбу своего народа. Традиционный русский популизм ушел с политической сцены. В большевистской (коммунистической) идеологии популизм уже не имел прямой, непосредственной связи с почвой и народной духовностью. Русская идея была демонстративно отброшена как ненужный хлам. Тем не менее, отсюда не следует, что коммунизм оказался чужеродным наростом на теле вековой русской культуры. Своими обещаниями скорого построения общества равенства и социальной справедливости он будоражил струны народного духа, испытывавшего потребность в мечте о земном рае. Здесь не место воспроизводить портрет коммунистического светлого будущего он слишком хорошо известен, можно лишь подчеркнуть, что коммунистическая идея, пропущенная через фильтр народного мировосприятия, очищенная от тяжелого каркаса категорий, смысл и содержание которых были не всегда доступны представителям разных поколений коммунистических лидеров, весьма напоминала мечты о рахмановом острове, о граде Китеже и Беловодье. Все было то же самое: и отсутствие чиновников, и централизованного государства с его учреждениями, и гарантии от всякой вражды, воровства, нарушения законов, были те же "плоды в изобилии, сладости и виноград", все было бесплатно. Не было только священников и веры, в этом основное отличие. Именно так воспринимался атеистический рай. Его по-народному наивный, мечтательный, но суховатый эскиз был скрупулезно очерчен в известной партийной программе. Само собой разумеется, что популистская психология в контексте официальной идеологии перестала быть психологией оппозиции. Получив официальное обрамление, популизм свелся к техническим идеологическим средствам, обеспечивающим манипулирование массовым сознанием и поддерживающим иллюзию народности проводимой политики. К числу таких средств я бы отнес:

"Благословение именем народа" создание средствами массовой информации атмосферы единодушной народной поддержки политических акций: принятия новой Конституции, решений съездов партии, различных программ;

"Отлучение" организованная под видом народного гнева и негодования кампания с целью преследования политических противников, диссидентов, объявляемых "врагами народа";

"Обсуждение" обязательный атрибут акта принятия важнейших законов и программ, выносимых на "всенародное обсуждение", проводимое чисто формально;

"Письмо" цитирование строк из писем с мест с выражением голоса народа в поддержку правительства или в целях изобличения врагов, бичевания отдельных недостатков в быту, на производстве;

"Обещание" громогласное провозглашение планов очередного снижения цен или контрольных цифр экономических и социальных программ, демонстрирующее постоянную заботу о народе;

"Здравица" обязательный атрибут торжественных речей, наглядной агитации, возвеличивающий народ в виде лозунга;

"Любование" атрибут социалистического реализма в литературе и искусстве, выражающийся в гиперболизированном героическом изображении простого человека, народа-труженика, народа-победителя. Сюда же относится украшение скульптурными и графическими изображениями рабочих, крестьян интерьеров и экстерьеров зданий, парков и других присутственных мест;

"Служение народу" создание вокруг руководителей всех звеньев всеми идеологическими средствами ореола святости и тяжести взятого на себя бремени отстаивания интересов народа перед лицом бюрократов, паникеров, врагов;

"Совет" поддержание образа власти, постоянно советующейся с народом с ходоками, с рабочими у станка и др.

"Хождение в народ" посещение руководителями производственных коллективов с целью "руководства на месте", общения с народом, работы в "гуще масс";

"Инициатива" кампания по организации массовых мероприятий: субботников, сборов денежных средств или подписей, борьбы с алкоголизмом и других мероприятий по "просьбе народа". "Инициатива" демонстрирует "творческий потенциал" народа и его самостоятельность в принятии решений;

"Все мы из народа" культивирование ощущения простоты и доступности власти; ее прозрачности, подчеркивание народного происхождения руководителей, единства всего общества;

"Демонстрация" организация массовых шествий, участвуя в которых народ видит себя со стороны, ощущает свою силу;

"Манекены" обязательное присутствие представителей простого народа в пародийных органах власти и управления, запланированные выступления от рабочих и крестьян на собраниях, митингах и т.п.;

''Лубок'' издание огромными тиражами дешевых брошюр с выступлениями вождей, портретов руководителей, примитивазация языка печатных текстов и устных выступлений, нарочитое использование в них народных выражений. "Лубок" известен еще со времен народников, в прокламациях которых мелькают слова: "чтой-то, братцы", "лиходеи", "баял", "пондравилось". У большевиков встречаем: "охвостье", "сволочь", "мерзавцы", "развенчанные негодяи" и др.

Безусловно, можно вычленить и другие средства, достойные жанра антиутопий, но уже здесь очевидно, что в большевистском популизме манипуляциям с неродным именем придавалось значение инструмента социальной мимикрии, позволяющего при любых обстоятельствах находить оправдание содеянному и обеспечивать себе поддержку со стороны массы.

''Цари'' - избавители

В тысячелетней истории Руси период коммунистического правления лишь эпизод, хотя и длительный, оставивший глубокие раны. По своему резонансу он сравним с монгольским нашествием, воспоминания о котором никогда не исчезнут из народной памяти. Оценивая его воздействие на судьбы поколений, можно провести параллели и с менее значительными эпизодами с суровыми летами тяжких испытаний в периоды правления разных царей, с годами так называемых лихолетий, провоцировавших народные восстания. В это время в обществе усиливались апокалипсические настроения, как следствие, в массовом сознании происходили сдвиги: легенды о земном рае сохраняли свою актуальность; но они меркли, отодвигались на второй план на фоне вдохновенного ожидания царей-избавителей. Превалировал мотив спасения, руководствуясь которым россиянин обретал надежду в легендах об освободителе Метелкяне, верил самозванцам или же рассказам разного рода пророков о батюшке-паре Петре III, пел песни о спасителе Михаиле. Суть такого рода легенд изложена в "Житии Андрея Юродивого", вошедшего в Великие Четьи Минеи Макария, включившие в свой состав жития, распространенные на Руси в ХVначале XVI вв. "В последние дни воставит бог даря от нищеты; ходати начнет по мнозе правде, и всякую брань сотворить, и будуть лета, яко же суть были при Ное. Будуть бо человеци во дни его богата велми в мире велида, ядуще и пьюще, женшцеся и посягающе, и ходяще бес боязни ратного и бес печали ходяще по земле, занеже брани не будеть; и съсекут мечи своя и стрела и коша на косы в серпы и на железа ралная, им же землю делати''.

Как видно, в народном сознании зрело желание увидеть на престоле царя своего. Только царь от нищеты царь земли, а следовательно, и всего народа русского. Только свой Царь накажет всех чиновников, а бедных сделает богатыми, как бояр, только он даст еду и питье, обеспечит покой, при котором и оружие будет не нужно.

Как бы ни были далеки и не схожи с нашим временем конкретные события прошлого, породившие подобные мечты и легенды, они созвучны современности. Массовая психология удивительно живуча. Она способна аккумулировать, сохранять и проносить через века стереотипы мышления. Казалось бы, давно забытые и архаичные верования вдруг неожиданно всплывают на поверхности российской повседневности. Так было в роковые революционные годы в начале века. Бремя, описанное Горьким в "Несвоевременных мыслях" было отмечено, если не ожиданием царя от нищеты, то полной утратой уверенности в свои собственные силы: "Это народ, вся жизнь которого строилась на "авось" и на мечтах о помощи откуда-то извне, со стороны от Бога и Николая Угодника, от "иностранных королей и государей", от какого-то "барина'', который откуда-то "приедет" и "нас рассудит". Час новой русской революции тоже начался под знаком растерянности, неуверенности и ожидания спасителя, по возможности, из своей среды, то есть "царя от нищеты".

Поначалу избавители пришли из числа коммунистов-реформаторов, они даже пережили чувство покаяния за отрыв от народа и за свою вину перед ним, подобно тому, что испытало русское дворянство в XIX в. Но не раскаяние определило характер новой популистской волны. Почувствовав некоторую свободу, население приложило все усилия для избрания своего отца-избавителя, а одновременно оно приняло самое деятельное участие в выдвижении своих избранников-депутатов. Охваченные духом состязательности, обличения и выяснения отношений в попытках завоевать симпатии народа, отстоять его наказы и пожелания, они невольно оказались продолжателями традиции популизма. И популизм этот сполна несет на себе следы нашего времени времени разочарования в обретении очередного варианта земного рая и ожидания "царей"-избавителей. Люди, вступившие на стезю большой политики, не обманули ожиданий населения, но в данном случае в историю русского популизма и популизма вообще не было привнесено чего-нибудь нового. Популизм остался техникой большой политики, играющей на чувствах и мечтах граждан. Как это было уже не раз, он обнаружил себя в громких словах и лозунгах: "отныне и навсегда покончим с пьянством это требование народа", "берите суверенитета столько, сколько сможете", "экономические'' реформы ни в коем случае не будут сопровождаться повышением цен и снижением уровня жизни народа", "всем будет трудно в течение полугода, а затем наступит улучшение", "не уйдем со съезда, пока не примем решения о повышении зарплаты, иначе народ нас не поймет"... Популизм проявился и в особых поведенческих характеристиках и стереотипах действий, нацеленных на создание соответствующего образа "царя"-избавителя:

"Царь от нищеты" стремление продемонстрировать простую одежду, обувь, поездки в обычных автомобилях, посещение простых магазинов, публичный отказ от дач и различных привилегий, их критика;

"Жест" тяга к принятию популярных решений (о повышении зарплаты отдельным категориям граждан, о мерах по социальной защите населения) накануне выборов, референдумов, в подведение итогов съездов;

"Заверение" обещания трудиться с удвоенной энергией в случае поддержки избирателей и категоричные заверения удовлетворить интересы различных слоев населения;

"Забота" настойчивое, пусть даже противоречащее здравому смыслу и ранее принятым решениям, требование выделения дотаций, погашения зарплаты, обеспечения льгот и особых условий деятельности для отраслей народного хозяйства, отдельных предприятий или регионов, как выполнение народных наказов;

"Железная рука" объявление о намерении в короткие сроки решить все проблемы; навести порядок в стране, жестко определить позицию страны в международных делах с позиции силы в случае избрания на высокий пост;

"Оратор" непосредственное обращение к народу путем выступления на улицах, площадях, братание со слушателями;

"Мнение" отказ принимать окончательное решение, "не посоветовавшись с народом" не узнав его мнения;

"Беседа" обязательное общение с кем-либо из случайно встреченных простых людей во время поездок по стране, незапланированные беседы с толпой;

"Телеграмма" ссылка на многочисленные телеграммы от народа, как наиболее веский довод при обосновании своей позиции;

"Аргумент" угроза в адрес одной из ветвей власти, органов управления и т.д., заключающаяся в обещании обратиться непосредственно к народу в случае непринятия какого-либо решения, неуступок;

"Милосердие" публичный жест доброй воли в виде пожертвований части личных денежных средств нуждающимся, реализация валютных гонораров на приобретение отсутствующих в стране лекарств и др. данный прием можно считать популистским в силу того, что по традиции акт милосердия принято совершать негласно;

"Вера" широко рекламируемое посещение бывшими высокопоставленными атеистами храмов и праздничных богослужений с целью завоевать популярность у верующих;

"Стена" мучительный дискомфорт от нерешенности вопроса о том, как установить непосредственный контакт с народом, минуя бюрократические структуры;

"Одиночество" болезненное недоверие к ближайшему окружению, надежда на единственную опору в народе;

"Оправдание" склонность адресовать народу обвинения в адрес политических деятелей, властных органов, партий или движений в оправдание собственных промахов и неудач и др.

Не следует обвинять кого-либо в умышленном использовании подобных образцов поведения и стереотипов, то есть в превращении их в специальные технические приемы. Думается, что большинство политических лидеров, в поведении и психологии которых прослеживаются популистские мотивы, действуют на манер "царя"-избавителя вполне искренне, в соответствии со своими привычками и убеждениями. Даже настоящий русский царь без какого-либо юродства совершенно естественно поступал таким же образом. Таковы правила: политик, не исполняющий роли "царя"-избавителя, не продержится на Олимпе. Но популярностью пользуется тот, кто способен не просто играть роль, а вживаться в нее в силу особенностей своего характера и призвания. Отсюда политики исполняют роль "спасителей" и обещают избавить народ то от коммунистического прошлого и засилья бюрократического аппарата, то от обнищания, высоких цен и преступности. Они заявляют о верховном суверенитете народа и обвиняют в засилии "центр". Некоторым из них видится тень сионистско-массонского заговора против русского народа, другим хочется вернуть страну за "железный занавес", и они требуют защитить народ от козней Запада, третьи мечтают об идеале Святой Руси. В данном случае неважно кто они – демократы, коммунисты, социалисты, либеральные демократы или национал-патриоты. Популизм имманентен их психологии и вере. Здесь они мало чем отличаются от "зарубежных коллег-политиков ("зеленых", сторонников движения потребителей и др.). Но есть одна особенность – популизм в националистском одеянии провоцирует рост русофобских настроений в обширной и многонациональной стране. Как всякий популизм, он содержит в себе установку на разделение общества по формуле "друзья и враги народа". И в этом своем качестве он противоречит ценностям гражданского общества.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Содержание

 

ПРЕДИСЛОВИЕ ………………………………………………………….

3

I. ЧЕЛОВЕК, ВЛАСТЬ И ДЕМОКРАТИЯ ……………………………..

4

II. ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО И ПРАВОВОЕ ГОСУДАРСТВО

36

III. ЦИВИЛИЗАЦИЯ И УПРАВЛЕНИЕ ……………………………..…

54

IV. ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПОВЕДЕНИЕ ……………………………..……

66

V. РУСКИЙ ПОПУЛИЗМ: ИСТОКИ, СМЫСЛ, СУДЬБА ……………

105

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Актуальные проблемы

современной политической теории и права

 

Научное издание

 

 

 

 

 

 

 

Печатается в авторской редакции

 

Корректор И.Б. Бебих

Компьютерная верстка Ю.А. Ершовой

 

 

 

 

Лицензия № 021307 от 22 сентября 1998 г.

 

 

 

Подписано в печать 14.03.2003. Формат 60х84 1/16

Печать офсетная. Бумага писчая

Усл. п. л. 8,6. Уч.-изд. л. 10,7.

Тираж  экз. Заказ №

 

 

 

 

 

 

 Организационно-научный и редакционно-издательский отдел

Уральского юридического института МВД России

 

 

620057, Екатеринбург, ул. Корепина, 66

 

Участок оперативной полиграфии УрЮИ МВД России



[1] Habermas J, Luh mann N Theorie der Gesellschaft oder Sozialtechnologie Was die Systemforschung Fr a/ M., 1971. S. 212.

[2] Habermas J. Zur Rekonstruktion des histonschen Matenalismus Fr a/ M., 1976. S. 151.

[3] Habermds J. Luhmann N Theoneder Gesellschaft oder Sozmltechnologie. S. 288.

[4] Habermas J. Zur Rekonstruktion des historischen Materialismus. S. 3O.

[5] Обидная С.Н. Проблема ''рациональности'' современного общества в социальной философии ФРГ // Вопросы философии. 1978. № 1. С. 148.

[6] Habermas J. Technik und Wissenschaft als "Ideologic". Fr. a / M., 1974. S. 92.

[7] Ibid. S. ll12.

[8] Habermas J. Technik und Wissenschaft als "Ideologic" S. 4445.

[9] Habermas J. Technik und Wissenschaft als "Ideologic". S. 45.

[10] Ibid. S. 46.

[11] Habermas J. Erkenntnis und Interesse. Fr.a / M. 1975. S. 75.

[12] Habermas  J. Technik und Wissenschaft als "Ideologic". S. 46.

[13] Habermas  J.Erkenntnisund Interesse. S. 76.

[14] Habermas  J. Zur Rekonstruktion des historisehen Materialismus. S. 32.

[15] Habermas  J.Theorieund Praxis. Neuwied; Berlin, 1974. S. 15.

[16] Habcrmas J. 7-ur Rekonstruktion des historisehen Materialismus. S. 31.

[17] Ibid. S. V.

[18] Habermas J. Zur Rekonstruktion des histonschen Matenahsmus. S. 34.

[19] Федотова В.Г. отмечает, что "многообразие значений понятия рациональности в различных концепциях, обусловленное реальной его многозначностью, способствовало возникновению в западной философии термина "тип рациональности" В нем отразилось стремление к характеристике не только науки, но и других областей челове­ческой деятельности как рациональных в самом широком смысле слова – как способности разума к охвату целостного феномена социальной жизни. Как правило, это стремление не реализуется. Понятие "тип рациональности" ведет не к целостной рационалистической концепции, а к конструированию новых "рационализмов", каждый из которых базируется на своем представлении о рациональности, превращенном во всеобщее". (Федотова В.Г. Критика социокультурных ориентации в современной буржуазной философии. Сциентизм и антисциентизм. М., 1981. С. 140.)

[20] Habermas  J Zur Rekonstruktion des histonschen Matenahsmus S. 167.

[21] Ibid. S. 169.

[22] Ibid. S. 136.

[23] Habermas J. Legitimationsprobleme im Spatkapitahsmus Fr a / M, 1973. S. 30.

[24] Habermas J. Legmmationsprobleme im Spatkapitalismus. S. 19.

[25] Habermas  J. Zur Rekon.struktion des historschen Materialismus. S. 308.

[26] Ibid. S. 310.

[27] Хабермас не согласен с широко распространенной теорией ''перегруженного'' государства, когда панацеей от кризиса легитимации объявляется необходимость освобождения государства современного типа от многочисленных социальных программ дело не в том, что государство слишком много на себя берет, а в том, что этот объективно необходимый процесс нуждается в соответствующей технологии и обосновании.

[28] Habermas  J. Zur Rekonstruktion des historischen Materialismus. S. 317.

[29] Ibid. S. 321.

[30] H a b e г m a s J. Legitimationprobleme im Spatkapitalismus. S. 48.

[31] Эти противоречия были поставлены в центр современного западного обществознания Д. Беллом, который одним из первых увидел, что существует все более расширяющийся зазор между трудовой этикой и потребительским сознанием, между необходимостью реального участия в производственных и социальных процессах и фактическим выведением человека из технологической зоны в производственных делах (роботизация, компьютеризация, увеличение свободного времени) и в политико-управленческой сфере (профессионального менеджмента, управления, политической дея­тельности). Указанные противоречия образуют ядро противоречий в современной культуре, когда Homo faber (человек производящий) и Homo consumer (человек потребляющий) – это два разнонаправленных измерения одного и того же Homo moderne (человека современного), стремящегося сохранить свое душевное единство.

[32] Habermas J. Technik und Wissenschaft als "Ideologic" . S. 84–85.

[33] J а у  М. Marxism and Totality. The Adventures of a Concept from Lukacz to Haber-mas. Cambridge: Polity Press, 1984. P. 508509.

[34] Власть как носитель знания и медиум взаимопонимания исследуется и Бэрри Бэрнесом. См.: Barnes В. The Nature of Power. Cambridge; Oxford, 1988.

[35] См.: A r e n d t H. Macht und Gewalt. Miin-ehen, 1970.

[36] X. Apeндт пишет: ''То, что придает власть институтам и законам страны, это поддержка народа, которая со своей стороны есть не что иное, как продолжение того самого первоначального консенсуса, вызвавшего к жизни институты и законы... Все политические институты суть манифестации и материализации власти; они обесцениваются и разрушаются, едва жизненная мощь ( Macht ) народа перестает их поддерживать и оберегать. Это и есть то, что подразумевал Медисон, когда он говорил, что все правительства в конечном счете держатся на ''мнении'' (Arendt H. Macht und Gewalt. S. 42).

[37] Вернан Ж.-П. Происхождение древнегреческой мысли: Пер. с фр. М., 1988. С. 224.

[38] Солженицын А.И. Как нам обустроить Россию. Посильные соображения // Литературная газета. 1990. 18 сент. С. 5.

[39] См: Там же.

[40] Фукуяма Ф. Конец истории? // Вопросы философии. 1990. 3. С. 134.

[41] Фукуяма Ф. Там же.

[42] См.: Bobbio N. Democracy and Dictatorship. The Nature and Limits of State Power. Cambridge; Oxford: Polity Press, 1989.

[43] Мамардашвили М. Как я понимаю философию. М., 1990. С. 62.

[44] Вспомним в этой связи еще раз мир мыслей М. Мамардашвили: ''Для чего нужна свобода и что она? Свобода ничего не производит, да и определить ее как предмет нельзя. Свобода производит только свободу, большую свободу. А понимание того, что свобода производит только свободу, неотъемлемо от свободного человека, свободного труда. То есть свободен только тот человек, который готов и имеет реальную силу на труд свободы, не создающей никаких видимых продуктов или результатов, а лишь воспроизводящей саму себя. А уж затем она условие других вещей, которые может сделать свободный человек. Но нет такого предмета в мире, называемого '''свободой'', который внешне доказуемым образом можно кому бы то ни было показать и передать. Свобода недоказуема, совесть недоказуема, смысл недоказуем и т.д.'' (Мамардашвили М. Указ. соч. С. 63).

[45] В о b b i о N. Democracy and Dictatorship. P. 17.

[46] В своей ранней работе ''К критике гегелевской философии права'' К.Маркс писал по этому поводу: ''Демократия относится ко всем остальным государственным формам как к своему ветхому завету. В демократии не человек существует для закона, а закон существует для человека; законом является человеческое бытие, между тем как в других формах государственного строя человек есть определяемое законом бытие. Таков основной отличительный признак демократии. Все остальные государственные образования представляют собой известную, определенную особую форму государства. В демократии же формальный принцип является одновременно и материальным принципом. Лишь она, поэтому, есть подлинное единство всеобщего и особого'' (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. T. I. C. 252).

[47] См.: Koselleck R. "Neuzeit" // Futures Past: On the Semantics of Historical Time. Camdridge, 1985; В е n j a m in W. Theses of the Philosophy of History // Illuminations. New York, 1969; Castoriadis C. The Imaginary Institution of Society. Cambridge; Oxford, 1987.

[48] L e f о г t С. Democracy and Political Theory. P. 17.

[49] Ibidem.

[50] Подробно о концепции пласт и у М.Фуко см.: Подорога В. Л. Власть и познание (археологический поиск М. Фуко ) // Власть. Очерки современной политической философии Запада // М., 14S4. С. 2О5250.

[51] Foucault М. Power and Knowledge. P. 58.,59.

[52] Кола Д. Гражданское общество // 50/50. Опыт словаря нового мышления. М. 1989. С. 449.

[53] Одинцова А.В. Гражданское общество: прошлое, настоящее, будущее // Социально-политические науки. 1991. № 12. С. 41.

[54] . Рябчук И.О. Гражданское общество и национальная эмансипация // Философская и социологическая мысль. 1991. № 12. С. 1415.

[55] Ильин М.В., Коваль Б.И. Две стороны одной медали: гражданское общество и государство // Полис. 1992. № 12.

[56] Мигранян А. Гражданское общество // 50/50: Опыт словаря нового мышления. М., 1989. С. 446447.

[57] Шкаратан 0.И., Гуренко Е.Н. От этакратизма к гражданскому об­ществу // Рабочий класс и современный мир. 1990. № 3; Кравченко И.И. Концепция гражданского общества в философском развитии // Полис. 1991. № 5; Гаджиев К. Гражданское общество и правовое государство // Мировая экономика и международные отношения. 1991. № 9.

[58] Зотов В. Гражданское общество и правовое государство показатели цивилизованности // Коммунист. 1990. № 7. С. 21.

[59] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 401; Там же. Т. 19. С. 26.

[60] Кравченко И. И. Концепция гражданского общества в философском развитии // Полис. 1991. № 5. С. 130.

[61] Jose у Gasset. La crisi della legittimta // Potere politico elegittimita. P. 232.

[62] Jbid. P. 237238.

[63] Гегель. Соч. Т. 7. С. 69. 31. Там же. С. 72.

[64] Ильин И.А. О частной собственности // Знание сила. 1991. № 7. С. 4.

[65] Там же. С. 9.

[66] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 400.

[67] Там же. Т. 25. Ч. II. С. 356357.

[68] Кистяковский Б.А. В защиту права (Интеллигенция и правосознание) // Вехи. М., 1909. С. 124.

[69] Кудрявцев В. Н. Право как элемент культуры //. Право и власть. М., 1990. С. 241.

[70] Соловьев Э.Ю. Личность и право // Вопросы философии. 1989. № 8. С. 72.

[71] Соловьев Э.Ю. Там же.

[72] Юм Д. Соч. М., 1966. Т. 2. С. 573.

[73] Соловьев Э.Ю. Личность и право // Вопросы философии. 1989. № 8. С. 70.

[74] Право, свобода, демократия (материалы "круглого стола") // Вопросы философии. 1990. № 6. С. 4.

[75] Кант И. Соч. Т. 4. Ч. 2. С. 78.

[76] Там же. С. 79.

[77] Котляровский С.А. Власть и право. Проблема правового государс­тва. М., 1915. С. 118119.

[78] Кант И. Соч. Т. 4. Ч. 2. С. 233.

[79] Котляровский С. А. Указ. соч. С. 350.

[80] Полярная звезда. № 4. 5 января 1906 г. С. 244.

[81] Carl Schmitt. Legalita e legittimita // Рotere politiko e legittimita. Milano, 1987. P. 148.

[82] Алексеев С. С. Формула согласия // Советская культура. 1991. 29 июня.

[83] Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М., 1999. С. 7.

[84] Социальная идентификация. М., 1993.

[85] Women Power ad Policy / Ed. by E. Boneparhr. New York, 1982. P. 4.

[86] Основы политологии: Курс лекций / Под ред. проф. В.П. Пугачева. М., 1992. С. 90.

[87] Буллок А. Гитлер и Сталин. Смоленск, 1994. Т. 1. С. 101.

[88] Миллз Т. О социологии малых групп // Американская социология. Перспективы. Проблемы. Методы. М.,1972. С. 90–91.

[89] См.: Гоббс Т. Избр. произведения. М., 1965. Т. 2. С. 244.

[90] Habits of Heart // Individualism and Commitent in American Culture. 1985. P. 21.

[91] Аристотель. Политика // Соч.: В 4 т. М., 1983. Т. 4. С. 509.

[92] Основы политологии: Курс лекций / Под ред. проф. В.П. Пугачева М., 1992. С. 85.

[93] Санистебан Л. Основы политологии. М., 1992. С. 47.

[94] Перегудов С.П. Организованные интересы и государство: смена парадигмы / Политические исследования.  1992. № 2. С. 82.

[95] Антипина Г.С. Теоретико-методологические основы исследования малых социальных групп. Л., 1982. С. 44.

[96] Чуянов Ю.Г. Политология. 1993. С. 122.

[97] Котляревский С.А. Правовое государство и внешняя политика. М., 1993. С. 35.

[98] Цит. по: Макаревич Э.  Женщины Гитлера // Диалог. 1994. № 2. С. 50.

[99] Baxter S. and Lansing M. Women and Politics. The visible majority. Michigan, 1983. P. 189.

[100] Зигерт В. Ланг Л. Руководить без конфликтов. М., 1990. С. 162.

[101] Там же. С. 171.

[102] См: Wilson J. American Government // Institutions and Policies.  Lexington, 1986.

[103] Advanced in experimental psychology. Washington, 1990.

[104] Advanced in experimental psychology. Washington, 1990. V. 23. P. 56.

[105] Maslow A. Motivation and Personality. N.Y., 1954. P. 56.

[106] Dominance, Self-losteem, Self-Actualization // General Papers of A.H. Maslow. Belmont; California,  1973. P. 43.

[107] Randall V. Women and Politics. Hound miles, 1987. P. 83–84.

[108] Человек в системе наук. М.,1989. С.451.

[109] Мескон М.Х., Альберт М., Хелоури М. Основы менеджмента. М., 1992. С. 375.

[110] Maslow A. Motivation and Personaliti. N.Y.,1954. P.102.

[111] Staccy M. and Price M. Women, Power and Politics. N.Y.,1981.

[112] Мескон М., Альберт.М., Хелоури Ф. Основы менеджмента.М., 1992. С. 366.

[113] Dominance, Self-losteem, Self-Actualization // General Papers of A.H,.Maslow. Belmont; California, 1973. P. 43.

[114] Там же.

[115] Benson L. Imagest, Heroes and Self-perseption. The Struggle for identily from mask-wearing to autenticity. Englewo od. 1974. P. 391.

[116] Вышеславцев Б.П. Философская нищета марксизма. Frankfurt-Main, 197l. P. 84.

[117] См.: Stasy M. and Price M. Women, Power and Politics. L.; N.Y., 1981. P. 1213.

[118] Hogest R. Management. Florida, 1985. P. 337.

[119] Maslow A. Motivation and Personality. N.Y., 1954. P. 10.

[120] Там же. Р. 152.

[121] Рудаш Я. О власти по иному // Политология вчера и сегодня, М., 1990. Вып. 1. С. 67.

[122] Winter D. The Power Motiv in Women and Men // Journal of Per­sonality and Social Psychology. 1988. Vol. 54. No 3. P. 510.

[123] Jenkins S. Need for Power and Women s careerers over 14 years: Structural Power, Job, Satisfaction and Motiv Change // Journal of Personality and Social Psychology. 1994. Vol. 66. No 1. P. 155.

[124] Ibidem.

[125] Oenkins S. Need for Power and Women s careerers over 14 years: Structural Power, Job, Satisfaction and Motiv Change // Journal of Personality and Social Psychology. 1994. Vol. 66. No 1. P. 163.

[126] Strewart A.S., Chester N.L. Sex Differences in Human Social Motives. Acivement, Affiliation and Power // Motivation and Society. L., 1982. P. 192.

[127] См.: Marsh A. Political action in Europe and USA. L.; Macmilen, 1990. P. 110.

[128] Worrel G. Gender in Close Relationships. Public Policy VS.Personal Problems // Journal of Sociel  Issues.  University of Kentuckey Press., 1993. Vol. 49. №. 3. P. 207.

[129] Advanced in experimental psycology. Washington, 1990. V. 23. P. 46.

[130] Там же. Р. 45.

[131] Буллок А. Гитлер и Сталин. Смоленск, 1994. Т. 1. С. 77.

[132] Булгаков С.Н.  Свет невечерний.  Созерцания и умозрения. М., 1994. С. 58.

[133] Там же. С. 68.

[134] Франсуа де Ларошфуко. Блез Паскаль. Жан дё Лабрюйер. Суждения и афоризмы. М., 1990. С. 173.

[135] Вятр Е. Социология политических отношений. М., 1979. С. 283.

[136] Dominance, Self-losteem, Self-Actualization. General Papers of A.H. Maslow. Belmont; California, 1973. P. 143.

[137] Ханпира Е.Э. Комплекс вины и христианство: психологический портрет Иисуса Христа // Вестник МГТУ. Сер. 7. Философия. 1994. 2. С. 36.

[138] Maslow A. Motivation and Personality. N.Y., 1954. P. 176.

[139] Women Power and Policy / Ed. by E.Boneparth.   New  York, 1982. P. 298.

[140] Baxter S. and Lastin M. Women Power and Politics. The visible majorite. University of Michigan Press, 1983. P. 6.

[141] Буллок А. Гитлер и Сталин. Т. 1. С. 68.

[142] Яснерс К. Смысл и назначение истории. М., 1991. С.318.

[143] Флоренский П.А. Т. 2. У водоразделов мысли. М., 1990. С. 266.

[144] Там же. С. 268.

[145] Чернышевский Н.Г. Полное собрание сочинений: В 15 тт. М., 1951.Т. 10. С. 831.

[146] Davies В. The problem of Desire // Social Problems.  Berkley, 1990. Vol. 37. №. 4. P. 504.

[147] Ibidem.

[148] Хайбк Ф.А. Пагубная самоподлинность. М., 1992. С. 200.

[149] Baxter S. and Lastin M. Women Power and Politics. The visible majorite. University of Michigan Press, 1983. P. 87.

[150] Ibid. P. 101.

[151] Файзуллаев А.А. Мотивационные кризисы личности // Психологи­ческий журнал. 1989. Т. 10. № 3. С. 23–24.

[152] Агеев А.И.  Предпринимательство:  проблемы собственности и культуры. М., 1991. С. 10.

[153] Maslow A. Motivation and Personality. N.Y., 1954. P. 56.

[154] Бердяев И.А. Философская истина и интеллигентская правда // Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции. Свердловск, 1991. С. 12.

[155] Сорокин П.А. "Смена всех" как социальный симптом // Философские науки. 1992. № 1.

[156] Леонтьев К.  Избранные письма.  1854–1891.  СПб., 1993. С. 109–110.

[157] Кузьмин А.И.  Семья на Урале. Демографические аспекты выбора жизненного пути. Екатеринбург, 1993. С. 28.

[158] Там же. С. 42.

[159] См.: Козловская О.В., Рыбакова Л.Л. Тендерные исследования: актуальность и значение // IX Уральские социологические чтения. Социальные проблемы Уральского региона. Екатеринбург, 1994. С. 49.

[160] Булгаков С.Н. Свет невечерний. Созерцания и умозрения. С. 257.

[161] Лима М. Разное уважение к неравным партнерам: различие полов и конституция субъектов морали // Феминизм: Восток. Запад. Россия. М., 1994. С. 48.

[162] Верма P.P. Отсутствующая личность // Феминизм: Восток. Запад Россия. М., 1994. С. 146.

[163] Поляков Л. Женская эмансипация и теология пола в России XIX // Феминизм: Восток. Запад. Россия. С. 159.

[164] Соловьев B.C. Враг с Востока // Соч.: В 2 т. М., 1988. Т. 2. С. 513.

[165] Мосолова С.В. Софилогия: человеческое прочтение книги божией // Вестник МГУ. Сер. 7. Философия. 1994. № 1. С. 46.

[166] Булгаков С.Н. Свет невечерний. М., 1994. С. 264.

[167] Флоренский П.А.. Столп и утверждение истины. М.,  1990. Т. 1. С. 390.

[168] Rondall V. Women and Politics. Houndmiles. 1987. P. 76.

[169] Гримшоу Д.  Идея "женской этики" // Феминизм:  Восток. Запад. Россия. С. 17.

[170] Там же. С. 25.

[171] Baxter S. and Lansing M. Women and Politics. The visible ma­jority. Universiti of Michigan Press, 1983. P. 59.

[172] Stewart A.S., Chester N.L. Sex Differences in Social Motivies: Acivement, Affiliation and Power // Motivation and Society. L., 1982. P. 206.

[173] Ibid. P. 207.

[174] Baxter S. and Lansing M. Women and Politics. The visible majority. Universiti of Michigan Press, 1983. P. 49.

[175] Там же. P. 185.

[176] Bouwsma W.J.  Cristain Adulthood .// Adulthood Ed, by Erikson. N.Y., 1978. P. 87.

[177] Атоян А.И. Социальная маргиналистика. О предпосылках нового междисциплинарного и культурно-исторического синтеза / Политические исследования. 1993. С. 29.

[178] Радаев В.В. Этническое предпринимательство: Мировой опыт и Россия // Политические исследования. 1993. № 5. С. 84.

[179] Там же.

[180] Baxter S. and Lansing M. Women and Politics. The visible majority. Universiti of Michigan Press, 1983. P. 32.

[181] Разинская В.Д., Разинский Г.В. Социальная типологизация как метод изучения социальной стратификации общества в переходный период // IX Уральские социологические чтения. С. 90.

[182] The Economist. 1994. March 5th. P. 79.