Электронные книги по юридическим наукам бесплатно.

Присоединяйтесь к нашей группе ВКонтакте.

 


 

 

Г.Е.Лукьянцев
ЕВРОПЕЙСКИЕ СТАНДАРТЫ В ОБЛАСТИ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА

Теория и практика функционирования Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод

Издательство "Звенья", Москва, 2000г.

ВСТУПЛЕНИЕ

ГЛАВА I. ИЗ ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ ЕВРОПЕЙСКОЙ РЕГИОНАЛЬНОЙ СИСТЕМЫ ЗАЩИТЫ ПРАВ И СВОБОД ЧЕЛОВЕКА

1. Из истории создания Совета Европы

2. Из истории разработки Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод

ГЛАВА II. НЕКОТОРЫЕ ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ЕВРОПЕЙСКОЙ КОНВЕНЦИИ О ЗАЩИТЕ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА И ОСНОВНЫХ СВОБОД

1. Структура Европейской конвенции

2. Сфера действия Европейской конвенции в соответствии со ст. 1

3. Территориальная сфера действия Европейской конвенции в соответствии со ст. 56

4. Действие Европейской конвенции во времени

5. Действие Европейской конвенции в рамках национальных правовых систем

6. Оговорки и толкование в соответствии со ст.57 к Европейской конвенции

7. Проблема применимости положений Европейской конвенции в отношениях между частными лицами

ГЛАВА III. КОНТРОЛЬНЫЙ МЕХАНИЗМ ЕВРОПЕЙСКОЙ КОНВЕНЦИИ О ЗАЩИТЕ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА И ОСНОВНЫХ СВОБОД

1. Контрольный механизм Европейской конвенции до вступления в силу Протокола № 11

1.1. Европейская Комиссия по правам человека

1.2. Прежний Европейский Суд по правам человека

1.3. Роль Комитета Министров Совета Европы до реформы контрольного механизма Конвенции

2. Страсбургский контрольный механизм (современное состояние)

2.1. Необходимость реформы и ее предпосылки

2.2. Основные параметры реформы. Функции нового Суда

2.3. Роль и функции Комитета Министров Совета Европы в условиях нового контрольного механизма

2.4. Роль Генерального секретаря Совета Европы

2.5. Достоинства и недостатки проведенной реформы

3. Право на подачу петиции

3.1. Петиции одного государства-участника на другое (ст. 33)

3.2. Петиции частных лиц (ст. 34)

ГЛАВА IV. ЕВРОПЕЙСКОЕ ПРЕЦЕДЕНТНОЕ ПРАВО В КОНТЕКСТЕ ДЕЙСТВИЯ ЕВРОПЕЙСКОЙ КОНВЕНЦИИ О ЗАЩИТЕ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА И ОСНОВНЫХ СВОБОД

1. Право на жизнь (ст. 2)

2. Запрещение пыток (ст. 3)

3. Запрещение рабства и принудительного труда (ст. 4)

4. Право на свободу и личную неприкосновенность (ст. 5)

5. Право на справедливое и публичное судебное разбирательство (ст. 6)

6. Наказание исключительно на основании закона (ст. 7)

7. Право на уважение частной и семейной жизни (ст. 8)

8. Свобода мысли, совести и религии (ст. 9)

9. Свобода выражения мнений (ст. 10)

10. Свобода собраний и ассоциаций (ст. 11)

11. Право на вступление в брак и создание семьи (ст. 12)

12. Защита собственности (ст. 1 Протокола № 1)

13. Право на образование (ст. 2 Протокола № 1)

14. Право на свободные выборы (ст. 3 Протокола № 1)

15. Запрещение лишения свободы за долги (ст. 1 Протокола № 4)

16. Свобода передвижения (ст. 2 Протокола № 4)

17. Запрещение высылки граждан (ст. 3 Протокола № 4)

18. Запрещение коллективной высылки иностранцев (ст. 4 Протокола № 4)

19. Отмена смертной казни (ст. 1 Протокола № 6)

20. Процедурные гарантии в случае высылки иностранцев (ст. 1 Протокола № 7)

21. Право на апелляцию по уголовным делам (ст. 2 Протокола № 7)

22. Компенсация в случае судебной ошибки (ст. 3 Протокола № 7)

23. Право не привлекаться к повторному суду или повторному наказанию (ст. 4 Протокола № 7)

24. Равноправие супругов в период и после брака (ст. 5 Протокола № 7)

25. Право на эффективные средства правовой защиты перед национальными  властями (ст. 13)

26. Запрещение дискриминации (ст. 14)

27. Проблемы защиты прав человека и свобод в случае чрезвычайного положения (ст. 15)

28. Ограничение политической деятельности иностранцев (ст. 16)

29. Запрещение злоупотребления правами (ст. 17)

30. Пределы использования ограничений в отношении прав и свобод, гарантируемых Конвенцией (ст. 18)

31. Основания для ограничений конвенционных прав и свобод человека

ГЛАВА V. СООТНОШЕНИЕ ЕВРОПЕЙСКОЙ РЕГИОНАЛЬНОЙ СИСТЕМЫ ЗАЩИТЫ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА С ДРУГИМИ СИСТЕМАМИ ЗАЩИТЫ

1. Универсальная система защиты прав человека в рамках Организации Объединенных Наций

1.1. Общие вопросы

1.2. Рассмотрение докладов государств

1.3. Сообщения одного государства о предполагаемом нарушении обязательств другим государством

1.4. Право на индивидуальную петицию

2. Межамериканская система защиты прав человека

3. Африканская система защиты прав человека

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

 

ВСТУПЛЕНИЕ

В настоящее время проблема межгосударственного сотрудничества в области защиты прав и основных свобод человека — одна из наиболее актуальных в международном праве. На эту тему написано уже немало книг, газетных и журнальных статей и российскими (советскими) специалистами, и их коллегами за рубежом. Подавляющее большинство трудов отечественных юристов было посвящено проблеме взаимодействия государств в правозащитной сфере, в основном в рамках ООН. Вопросы же регионального сотрудничества в области прав человека не привлекали к себе большого внимания и носили скорее теоретический характер, так как до определенного времени Российская Федерация (а до этого и Советский Союз) не была членом Совета Европы — авторитетнейшей европейской организации, занимающейся в том числе и проблемами защиты прав человека.

Вступление Российской Федерации в феврале 1996 г. в Совет Европы1, а затем и ратификация Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод (нередко именуемой Европейской конвенцией о правах человека или просто Европейской конвенцией) заставляют по-новому оценить опыт функционирования механизма защиты прав человека в рамках этой организации. В последние годы появилось немало интересных работ по правозащитной проблематике в «европейском» контексте, в том числе ряд трудов, посвященных Европейской конвенции о правах человека. Среди них явно выделяются монография М.Л. Энтина2 (а также ее переработанное и дополненное издание 3) и совместный труд Д.Гомьен, Д.Харриса и Л.Зваака4. Однако даже эти весьма добротные работы, к сожалению, не заполняют того «исследовательского вакуума», который образовался по данной проблематике в российской науке международного права.

Если взглянуть на историю изучения темы прав человека в СССР, то можно заметить, что она явно не пользовалась большой популярностью. Объясняется это целым рядом причин, среди которых одна из определяющих — общее негативное отношение советских исследователей к опыту западных стран в данной сфере. Даже на официальном уровне эта тема именовалась чаще всего не иначе как «так называемые права человека». Любые споры по правозащитной проблематике неизменно трактовались с позиции борьбы социалистической и капиталистической идеологий. Как только звучали обвинения в том, что в СССР или любой другой стране соцлагеря нарушаются те или иные гражданские или политические права, тут же раздавались ответные обвинения в несоблюдении капиталистическими государствами социальных и экономических прав, что заключалось в основном в нещадной эксплуатации рабочего класса.

Не следует при этом забывать, что исторически гражданские и политические права (так называемое «первое поколение прав человека») считаются продуктом развития буржуазных обществ, а именно Французской буржуазной революции. В то же время появлению на свет «второго поколения прав человека» (куда входят как раз социальные и экономические права) наука обязана Великой Октябрьской социалистической революции5. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в отечественной литературе предпочтение, или приоритет, всегда отдавалось защите и соблюдению именно социально-экономических прав, а роль гражданских и политических прав неизменно преуменьшалась. Для западной же литературы по правозащитной проблематике был характерен прямо противоположный взгляд: превознесение до небес «первого поколения прав человека» при одновременном принижении значения социальных и экономических прав. И только Венская декларация и Программа действий — итоговый документ Всемирной конференции по правам человека, состоявшейся в 1993 г., — примирили эти два противоположных взгляда. В п. 5 этого важнейшего документа государства–участники Всемирной конференции зафиксировали следующее: «Все права человека универсальны, неделимы, взаимосвязаны и взаимозависимы. Международное сообщество должно относиться к правам человека глобально, на справедливой и равной основе с одинаковым подходом и вниманием»6.

Упомянутые противоречия во взглядах отечественных и западных юристов способствовали тому, что в отдельных работах советского периода Европейская конвенция о защите прав человека и основных свобод 1950 г. анализировалась только в части гражданских и политических прав. Характерно в этом отношении следующее высказывание Р. Куликова: «Хотя эта Конвенция преподносится западной доктриной как якобы обеспечивающая права человека, она на самом деле провозглашает по существу только “классические” права и свободы, признаваемые буржуазной правовой доктриной, но практически обходит молчанием социально-экономические права»7.

Необходимо также отметить, что в отечественной науке международного права в недавнем прошлом преобладало негативное отношение к теме прав человека вообще. Вот характерные примеры такого отношения: «Права человека как таковые лежат за пределами международного права. Предоставление этих прав своему населению и конкретным лицам — внутреннее дело государств»8. «Только при грубых и массовых нарушениях прав человека сами эти нарушения, представляя угрозу международному миру, перестают быть внутренним делом государств и влекут за собой международную ответственность»9.

Сегодня подобный подход устарел. Уже упоминавшаяся Всемирная конференция по правам человека отметила, что поощрение и защита всех прав человека являются предметом законной обеспокоенности международного сообщества. Кроме того, в Венской декларации и Программе действий содержится крайне важное признание того, что «права человека и основные свободы являются правами, данными с рождения каждому человеку»10.

Как подчеркивает Т. Бекназар-Юзбашев, «права человека имеют внегосударственную природу: они могут декларироваться или  позитивироваться государством, то есть закрепляться им в действующем праве, но они не порождаются и не создаются государством. В этом смысле они являются прирожденными правами, которыми обладает личность как таковая, вне зависимости от государства и нередко вопреки ему»11.

В свете вышесказанного возникает необходимость внесения определенных корректив в вопрос о принципе невмешательства во внутренние дела государств12 и о межгосударственном сотрудничестве в области поощрения и защиты прав человека, в частности в рамках региональных систем защиты прав человека.

Данный вопрос приобретает особую актуальность в связи с повышением роли ООН и региональных организаций в деле защиты прав человека. Согласно п. 7 ст. 2 Устава Организации Объединенных Наций, ООН не имеет право «на вмешательство в дела, по существу входящие во внутреннюю компетенцию любого государства»13. Данный запрет действует в отношении любых государств, а не только членов ООН. Как отмечают авторы «Курса международного права», «термин “вмешательство” в Уставе ООН используется в широком значении. Речь идет о любых мерах, «препятствующих государству свободно и беспрепятственно решать дела, по существу входящие во внутреннюю компетенцию любого государства»14.

Тесное международное сотрудничество в области обеспечения политических, экономических и гражданских прав населения, в том числе и на региональном уровне, сегодня стало важным фактором международных отношений. Некоторые авторы даже полагают, что не существует «задачи более важной для современной демократии или правосудия, чем стремление защищать в рамках закона основные права человека от нарушений со стороны других граждан или самого государства»15.

Прежде любые попытки активизировать международное сотрудничество в области поощрения и защиты прав человека неизбежно натыкались на ссылки о необходимости соблюдения принципа невмешательства во внутренние дела государств. Так, Я.А.Островский отмечал, что «ни одна из... форм сотрудничества, составляющих международный аспект проблемы защиты основных свобод и прав человека, в свете требований статьи 2 (7) Устава не должна приобретать характера вмешательства во внутренние дела государств и затрагивать их суверенные прерогативы. Поэтому никакая деятельность в рамках ООН не может подменять или дополнять юрисдикцию государств. Она может лишь способствовать тому, чтобы их юрисдикция в данной области осуществлялась должным образом в соответствии с положениями Устава ООН и других международных документов относительно защиты основных свобод и прав человека»16.

Ныне же все большее число стран, в том числе и Россия, заявляют о стремлении построить правовое демократическое государство, одним из основных принципов которого должно стать неукоснительное соблюдение прав и свобод человека.

Все это позволяет сделать вывод о том, что динамика развития межгосударственного сотрудничества по поощрению и защите прав человека, прежде всего в рамках региональных систем защиты прав человека, свидетельствует о некотором сужении сферы действия этого принципа.

В последние годы все больший акцент в международном праве делается на соотношении универсального и регионального механизмов в названной области. Один из крайних подходов заключается в «нецелесообразности... сохранения региональных соглашений по правам человека», и предпочтение отдается универсальным договорам17. Представляется, что это своеобразный «перегиб».

По мнению автора, именно региональный механизм защиты прав человека (в том числе в рамках Совета Европы) в настоящее время — единственная эффективная модель в данной области. Следует полностью согласиться с Ролвом Рисдалом, что «в настоящее время невозможно создать европейскую систему защиты прав человека более эффективную, нежели та, которая была создана 40 лет назад в Страсбурге»18.

Однако даже столь лестный отзыв бывшего Председателя Европейского Суда по правам человека не свидетельствует о том, что созданная в рамках Совета Европы правозащитная система лишена каких-либо недостатков. В рамках организации постоянно ведется диалог о путях повышения эффективности деятельности контрольного механизма Европейской конвенции о правах человека. В результате в 1994 г. государствами–членами Совета Европы был принят, а 1 ноября 1998 г. вступил в силу Протокол № 11 к Конвенции. В соответствии с данным Протоколом предусматривалась реформа упомянутого контрольного механизма, причем главным изменением стало упразднение Европейской Комиссии по правам человека и создание единого постоянно действующего Европейского Суда по правам человека. Предпринятые изменения, к сожалению, не решили всех имеющихся проблем, о чем более подробно будет сказано в главе III настоящей книги.

Нелишне напомнить и о том, что основополагающая роль региональных механизмов в поощрении и защите прав человека особо отмечалась в 1993 г. в итоговом документе Всемирной конференции по правам человека19.

Подтверждение такой положительной оценки можно найти в новейших работах наиболее авторитетных специалистов в области прав человека, как отечественных20, так и зарубежных21.

Все эти факторы делают исключительно актуальным исследование теории и практики функционирования системы защиты прав человека, созданной в соответствии с Европейской конвенцией о защите прав человека и основных свобод.

ГЛАВА I. ИЗ ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ ЕВРОПЕЙСКОЙ РЕГИОНАЛЬНОЙ СИСТЕМЫ ЗАЩИТЫ ПРАВ И СВОБОД ЧЕЛОВЕКА

1. Из истории создания Совета Европы

Ужасы второй мировой войны, жестокости, творимые нацистским режимом, и опыты национал-социализма над человеческой личностью  заставили весь мир по-новому взглянуть на проблему обеспечения прав человека. Кроме того, абсолютно несостоятельным оказалось их соблюдение на внутригосударственном уровне исключительно национальными усилиями. Таким образом, задача налаживания межгосударственного сотрудничества в правозащитной области приобрела в послевоенный период особую актуальность и насущность.

Уже в 1941 г. президент США Франклин Рузвельт и премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль обнародовали Атлантическую Хартию, в которой провозгласили четыре свободы: свободу жить, свободу религии, свободу от нужды и свободу от страха. После окончания второй мировой войны поощрение прав и основных свобод человека было зафиксировано в качестве одной из главных задач созданной в 1945 г. Организации Объединенных Наций.

Устав ООН содержал ряд соответствующих положений. В Преамбуле, в частности, говорится, что народы стран — членов Организации Объединенных Наций преисполнены решимости «вновь утвердить веру в основные права человека, в достоинство и ценность человеческой личности, в равноправие мужчин и женщин и в равенство больших и малых наций», а также «содействовать социальному прогрессу и улучшению условий жизни при большей свободе». Имеются в Уставе ООН еще два крайне важных положения, относящихся к проблеме межгосударственного сотрудничества в сфере прав человека. В ст. 1, зафиксировавшей цели Организации Объединенных Наций, говорится о том, что ООН преследует цель «осуществлять международное сотрудничество в разрешении международных проблем экономического, социального, культурного и гуманитарного характера в поощрении и развитии уважения к правам человека и основным свободам для всех, без различия расы, пола, языка и религии». Кроме того, в соответствии со ст. 55 Устава ООН содействует «всеобщему уважению и соблюдению прав человека и основных свобод для всех, без различия расы, пола, языка и религии».

10 декабря 1948 г. Генеральная Ассамблея ООН приняла разработанный Комиссией ООН по правам человека исторический по своему значению документ — Всеобщую декларацию прав человека. Несмотря на то что Всеобщая декларация была одобрена в качестве резолюции Генеральной Ассамблеи, носящей не обязательный, а рекомендательный характер, важность этого события трудно переоценить. Положения Всеобщей декларации и в наши дни рассматриваются большинством государств мира в качестве стандарта, к достижению которого необходимо стремиться при выработке внутренней и внешней политики в области прав человека. Однако от принятия документа декларативного характера до появления на свет первых конвенций и пактов ООН по защите прав человека, накладывающих юридические обязательства на участвующие в них государства, прошло почти 20 лет1.

События же в Европе развивались весьма стремительно. Сразу следует оговориться, что идея поощрения и защиты прав человека в региональном контексте находилась как бы на пересечении двух европейских послевоенных течений: движения в защиту прав человека и идеи европейского строительства. Надо сказать, что лидеры стран Европы были свидетелями того, насколько тяжело и противоречиво шла разработка Пактов по правам человека в рамках Комиссии ООН по правам человека. В этой связи они находились перед достаточно сложной дилеммой: следует ли по-прежнему работать над глобальной, если можно так выразиться, реализацией идей, заложенных во Всеобщей декларации прав человека, или стоит попытаться создать более эффективную и действенную правозащитную систему в рамках отдельно взятого региона мира? Сомнения в возможности создать подобную эффективную систему имелись, причем весьма серьезные.

В этих условиях более активными оказались представители европейской общественности, организовавшие проведение в Гааге с 7 по 10 мая 1948 г. Конгресса Европы. Инициатива созыва Конгресса принадлежала Международному Комитету движений за европейское единство. Работа форума была организована в рамках трех комиссий: Комиссии по политическим вопросам, Комиссии по экономическим вопросам и Комиссии по культурным вопросам.

Примечательно, что уже тогда сразу две из трех комиссий (по политическим вопросам и по экономическим вопросам) высказались за разработку на европейском пространстве Хартии прав человека, а также за создание Суда, который бы имел возможность применять необходимые санкции в целях соблюдения упомянутой Хартии. В принятых на Конгрессе документах содержался призыв создать политический и экономический союз европейских государств, который опирался бы на упомянутые Хартию и Суд. Было намечено также образовать Европейскую Ассамблею для углубления политического сотрудничества в регионе. Кроме того, в принятой на Конгрессе Декларации принципов, в соответствии с которой планировалось учредить организацию под названием Европейский Союз, содержалось очень важное положение, согласно которому Европейский Союз был бы открыт для демократически управляющихся государств Европы, разделяющих основные принципы Хартии и готовых гарантировать их выполнение.

Нет сомнений в том, что состоявшийся в Гааге Конгресс сыграл решающую роль в создании Совета Европы в 1949 г. Однако параллельно с попытками общественности повлиять на создание европейских структур, занимающихся среди многих проблем и вопросами прав человека, предпринимались определенные меры и на дипломатическом уровне. Наблюдалось укрепление сотрудничества между европейскими странами во всех важнейших областях жизни. 17 марта 1948 г. Францией, Великобританией (связанных союзническими отношениями в соответствии с Дюнкеркским договором 1947 г.), Бельгией, Голландией и Люксембургом был подписан Брюссельский пакт. Уже в Преамбуле Пакта пять европейских государств объявили о своей решимости «утвердить свою веру в основополагающих правах человека, достоинстве и ценности человеческой личности, а также в других принципах, продекларированных Уставом Организации Объединенных Наций; подтвердить и защищать демократические принципы, гражданские и личные свободы, конституционные свободы и уважение закона, которые составляют их общее наследие»2.

Как раз в рамках Консультативного Комитета, объединявшего в своем составе министров иностранных дел пяти государств–участников Брюссельского пакта, получила развитие французско-бельгийская инициатива о создании Совета Европы. В результате в Лондоне была созвана дипломатическая конференция с участием пяти упомянутых стран, а также Ирландии, Италии, Дании, Норвегии и Швеции. Швейцария отклонила приглашение принять участие в конференции, сославшись на принцип нейтралитета. Итогом форума стало подписание 5 мая 1949 г. Устава Совета Европы. Одновременно было принято решение о принятии в Совет Исландии, Греции и Турции.

В Преамбуле Устава говорится о непоколебимой преданности подписавших этот документ государств «духовным и моральным ценностям, которые являются общим наследием их народов и которые служат первоосновой принципов личной свободы, политической свободы и превосходства Права, на которых основывается всякая демократия»3. Глава I Устава посвящена целям, которые преследует Совет Европы, и состоит из одной-единственной ст. 1. В ней, в частности, говорится:

« а) Целью Совета Европы является осуществление более тесного союза между его членами для защиты и продвижения идеалов и принципов, являющихся их общим наследием, и содействие их экономическому и социальному прогрессу.

b) Эта цель будет преследоваться через посредство органов Совета путем рассмотрения вопросов, представляющих общий интерес, заключения соглашений, проведения совместных действий в экономической, социальной, культурной, научной, юридической и административной областях, равно как и путем защиты и развития прав человека и основных свобод»4.

Ст. 3 Устава далее предусматривает, что каждый член Совета Европы признает принцип верховенства «Права и принцип, в силу которого любое лицо, находящееся под его юрисдикцией, должно пользоваться правами человека и основными свободами. Он обязуется искренне и активно сотрудничать в достижении цели, определенной в главе первой»5. Более того, в соответствии со ст. 8 Устава серьезные нарушения прав человека и основных свобод являются основанием для приостановления членства допускающего эти нарушения государства или его исключения из состава Совета Европы.

Таким образом, уже в основополагающем документе Совета Европы было зафиксировано, что поощрение и защита прав и свобод человека — одно из главных направлений деятельности учреждаемой организации. Именно так европейские страны ответили на вызов, брошенный достоинству и ценности человеческой личности нацистским режимом в годы второй мировой войны.

Вместе с тем было бы ошибочным свести всю деятельность Совета Европы исключительно к правозащитным аспектам, хотя это направление можно считать одним из главнейших для организации. Важно отметить еще один момент. На Совет Европы возложена задача стремиться в своей работе не только к защите уже признаваемых прав и свобод, но и к совершенствованию такой защиты и распространению ее на другие права. В этом ключе Советом и была сориентирована вся деятельность. Им были широко использованы такие методы, как разработка и принятие конвенций и рекомендаций, распространение информации, касающейся прав человека, поддержка исследований в этой области и некоторые другие.

Для облегчения деятельности в правозащитной сфере и связанных с ней областях в рамках Совета Европы была сформирована необходимая организационная инфраструктура. В Секретариате был образован Директорат по правам человека. В подчинении Комитета Министров находится Постоянный Комитет по правам человека, в состав которого входят представители правительств стран-членов. Имеются и другие рабочие органы, действующие как на временной (например, в течение определенного срока, необходимого для разработки конвенции), так и на более постоянной основе в том случае, если их мандат касается выполнения таких функций, как, скажем, распространение информации по правозащитной проблематике.

Главным политикоустанавливающим органом Совета Европы стал Комитет Министров. Он и только он выносит решения от имени организации. Согласно положениям Устава Совета, Комитет Министров определяет конкретные меры, которые необходимо принять в соответствии с рекомендациями Парламентской Ассамблеи и предложениями действующих в рамках Совета Европы рабочих органов. В состав Комитета Министров входят министры иностранных дел стран–участниц Совета Европы. Каждый из них по очереди в течение шести месяцев председательствует в Комитете. Заседания Комитета на уровне министров иностранных дел проходят два раза в год. Все остальное время повседневной деятельностью Совета руководят их постоянные представители. В этих целях они каждый месяц проводят недельные сессии. Решения Комитета Министров облекаются в форму рекомендаций или конвенций. Рекомендации Комитета адресуются правительствам государств–членов Совета Европы. Они представляют собой политические заявления, определяющие общее для всех направление действий, которого они намерены придерживаться. Конвенции становятся обязательными для участвующих в них государств после их ратификации. Комитет Министров также нередко выступает с заявлениями (декларациями) и принимает резолюции по актуальным международным проблемам и другим политическим вопросам. До последнего времени Комитет выполнял ряд весьма важных функций согласно Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод. Однако в соответствии с реформой контрольного механизма, предпринятой во исполнение Протокола № 11 к Европейской конвенции, роль Комитета была существенно сужена. За ним осталась по существу только одна, хотя и очень существенная, функция по надзору за исполнением решений, вынесенных Европейским Судом по правам человека6.

Согласно Уставу, за парламентским органом Совета Европы не признавалась сколько-нибудь существенная роль. Таким органом стала Консультативная Ассамблея, позднее переименованная в Парламентскую Ассамблею. Доставшиеся ей полномочия были достаточно узкими и не выходили за рамки вынесения рекомендаций Комитету Министров. Таким образом, Парламентская Ассамблея — консультативный орган, не занимающийся нормотворчеством. Данное обстоятельство не следует рассматривать в качестве фактора, принижающего значение деятельности Ассамблеи. Рекомендации Парламентской Ассамблеи Комитету Министров нередко давали и продолжают давать импульс к осуществлению конкретных инициатив во многих ключевых областях деятельности Совета Европы. Сама Парламентская Ассамблея состоит из депутатов, избираемых парламентами стран, входящих в состав Совета, из числа своих членов. Количество представителей от каждой страны зависит от численности ее населения. Ежегодно в Страсбурге проводятся четыре регулярные сессии. Кроме того, Ассамблея проводит укороченную сессию летом в одной из стран–членов организации. Если же говорить о вкладе Парламентской Ассамблеи в дело защиты и поощрения прав и свобод человека в Европе, то следует упомянуть, что на основе рекомендаций Парламентской Ассамблеи были приняты многие важные международные соглашения, включая Европейскую конвенцию о защите прав человека и основных свобод, Европейскую социальную хартию, Европейскую конвенцию по предупреждению пыток и бесчеловечного или унижающего достоинство обращения или наказания и др.

2. Из истории разработки Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод

С 10 августа по 8 сентября 1949 г. в Страсбурге должна была состояться первая сессия Консультативной Ассамблеи Совета Европы, повестку дня которой надлежало выработать Комитету Министров. По предложению представителя Ирландии Подготовительной Комиссией Совета Европы в проект повестки дня, который затем рассматривался Комитетом Министров, был включен п. 9, озаглавленный «Защита и развитие прав человека и основных свобод», позднее переименованный в «Определение, защита и развитие прав человека и основных свобод».

Перспектива обсуждения этого вопроса Консультативной Ассамблеей не вызвала большого воодушевления со стороны Комитета Министров. В результате Комитет, собравшись на свою первую сессию 9 августа 1949 г. (т. е. накануне первого заседания Консультативной Ассамблеи), провел голосование и исключил данный пункт из повестки дня Ассамблеи: было подано семь голосов в пользу снятия «правозащитного» пункта, четверо проголосовали за его сохранение в повестке дня, а один член Комитета воздержался. По мнению большинства голосовавших, рассмотрение вопроса о защите прав человека было бы в то время преждевременным ввиду того, что данной проблемой уже занималась Организация Объединенных Наций в рамках Комиссии ООН по правам человека. В этой связи вряд ли следовало «соперничать» с ООН. В будущем же можно было бы вернуться к изучению этого вопроса, но уже в чисто европейском контексте.

Учитывая это и другие разногласия в Комитете Министров, Консультативная Ассамблея взяла инициативу в свои руки и приняла повестку дня сессии, которая была затем одобрена Комитетом. 19 августа 1949 г. Пьер-Анри Тейтжан выступил в Ассамблее с докладом, где обозначил основные контуры будущей Европейской конвенции. В соответствии с проектом в текст Конвенции предусматривалось включить ряд прав и свобод; создать Европейский Суд по правам человека в составе девяти судей, который бы обладал правом аннулировать решения правительств, законодательные, административные и судебные меры, явно противоречащие гарантируемым правам; создать Комиссию, состав которой определялся бы Европейским Судом по правам человека, в ее функции входил бы предварительный отбор дел для их последующего рассмотрения Судом. После состоявшихся дебатов по докладу П.-А. Тейтжана дальнейшая проработка темы была поручена Комиссии по правовым вопросам Ассамблеи в составе 23 человек.

Как видно из вышесказанного, уже первый проект был достаточно далекоидущим и предлагал создание системы, являвшейся по существу революционной, если принимать во внимание международно-правовые взгляды того времени. Да и сейчас ряд положений того проекта выглядит весьма радикально. Ведь даже в наши дни, когда права человека прочно укоренились в межгосударственном общении в Европе, у Европейского Суда по правам человека нет полномочий на отмену решений органов государственной власти стран–членов Совета Европы. Поэтому нетрудно себе представить, какие противоречивые чувства мог вызвать проект международного договора по правам человека, предусматривающий столь сильный механизм контроля за выполнением обязательств. В этой связи вполне понятно, почему для окончательного согласования текста Европейской конвенции потребовалось несколько раз отправлять ее проект на доработку из Консультативной Ассамблеи в Комитет Министров и обратно. Технические аспекты будущей Конвенции рассматривались попеременно различными специализированными комиссиями двух главных органов Совета Европы.

Комиссия по правовым вопросам Консультативной Ассамблеи начала с того, что определила круг прав и свобод, которые следовало бы включить в рамки конвенционной защиты. При этом за основу были взяты права, зафиксированные во Всеобщей декларации прав человека 1948 г. Одновременно Комиссия уточнила механизм «коллективной гарантии этих прав», возможность подачи петиций частными лицами о нарушении их прав или свобод. Последнее обстоятельство делало просто необходимым создание именно Европейского Суда по правам человека, так как Международный Суд ООН мог рассматривать только дела, сторонами в которых выступали государства. Одновременно предлагалось учредить Комиссию по расследованию и примирению, которая бы находилась под общим контролем со стороны Суда.

Доклад Комиссии по правовым вопросам рассматривался на пленарных заседаниях Консультативной Ассамблеи с 5 по 8 сентября 1949 г. В ходе дебатов была предложена масса поправок к проекту, не все из которых были приняты. Как уже указывалось, обсуждавшийся текст носил революционный характер, поэтому недостатка в мнениях и предложениях по его изменению не было. Однако в итоге 8 сентября выработанный Комиссией проект Конвенции был одобрен 64 голосами против одного при 21 воздержавшемся. При этом первоначальная направленность текста и его основные положения были сохранены. Принятый Консультативной Ассамблеей проект был затем направлен в Комитет Министров.

Бегло рассмотрев данный вопрос на своем заседании 5 ноября 1949 г., Комитет Министров принял решение созвать встречу правительственных экспертов государств–членов Совета Европы, которые должны были изучить подготовленный Консультативной Ассамблеей проект и представить свое мнение Комитету.

Было проведено две таких экспертных встречи: со 2 по 8 февраля и с 6 по 10 марта 1950 г. Участники встреч были едины по вопросу о необходимости принять Конвенцию о защите прав человека, участниками которой были бы государства–члены Совета Европы. В то же время среди экспертов наметился раскол по вопросу о том, следует ли давать максимально возможное детальное определение прав и свобод человека и их ограничений в Конвенции (так как государства не могут принять на себя обязательства по коллективной гарантии прав, чье значение неясно) или же следует ограничиться кратким перечислением гарантируемых прав. Дело в том, что в рамках Комиссии ООН по правам человека шла ожесточенная дискуссия по определению прав, которые надлежало включить в Пакты о правах человека. Эксперты же стран Совета Европы опасались, что их понимание прав и свобод человека может войти в противоречие с итоговыми формулировками документов ООН. За то, чтобы детально определить права и свободы в Европейской конвенции, выступали, в частности, эксперты Великобритании и Голландии, в то время как Бельгия, Франция и Италия склонялись к простому перечислению гарантируемых прав, как это было предложено Консультативной Ассамблеей.

Учитывая достаточно настойчивую позицию представителей Великобритании, эксперты передали Комитету Министров сразу два проекта Конвенции, отражающих обе точки зрения по указанному вопросу. Таким образом, именно Комитету надлежало принять политическое решение, каким путем следует идти дальше при разработке Европейской конвенции. Эксперты также не обсудили вопрос о создании Европейского Суда по правам человека, посчитав, что и это надлежит решить Комитету Министров.

Комитет Министров вновь оказался в достаточно сложной ситуации, по существу не продвинувшись вперед в разработке Европейской конвенции. По мнению членов Комитета, эксперты довольствовались выполнением чисто технической роли и не справились с поставленной перед ними задачей. Не имея возможности тут же разрешить назревшие вопросы, Комитет счел необходимым созвать Конференцию высоких должностных лиц, которые имели бы соответствующие инструкции своих правительств в целях выработки окончательного решения по остающимся несогласованным проблемам.

Вполне понятно, что в ходе Конференции разгорелись столь же горячие дебаты по остающимся нерешенными проблемам, что и на предыдущих этапах разработки Конвенции. Не вдаваясь в подробности обсуждений и дискуссий, следует подчеркнуть, что Конференции все же удалось подготовить доклад, в котором содержался унифицированный текст Конвенции, хотя единства среди участников достичь так и не удалось. В этой связи решение по каждой из остававшихся проблем принималось большинством голосов, причем состав такого большинства не всегда совпадал. Что же касается проблемы учреждения Европейского Суда по правам человека, то было принято решение сделать факультативным полномочие Суда рассматривать дела по Конвенции, т. е. эта компетенция Европейского Суда ставилась в зависимость от соответствующего заявления со стороны того или иного государства–участника Европейской конвенции.

После консультаций с Комиссией по правовым вопросам Консультативной Ассамблеи Комитет Министров изучил доклад Конференции на своей сессии в начале августа 1950 г. Именно тогда Комитетом впервые было рассмотрено и одобрено предложение Великобритании о том, чтобы сделать право на подачу петиций частными лицами также факультативным. Приняв еще ряд поправок, Комитет Министров одобрил проект Европейской конвенции 7 августа 1950 г.

25 августа того же года Консультативная Ассамблея, после рассмотрения доклада Комиссии по правовым вопросам, приняла рекомендацию одобрить текст проекта, сделав тем не менее ряд предложений о поправках к нему. В частности, Ассамблея по рекомендации Комиссии выступила за то, чтобы дополнительно включить в рамки конвенционной защиты такие права, как право собственности, право на образование и право на свободные и тайные выборы.

Не желая откладывать далее подписание Европейской конвенции и породить новые дебаты по предложенным Консультативной Ассамблеей поправкам, Комитет Министров решил отправить их на доработку юридическим экспертам, а на подписание вынести текст, уже одобренный Комитетом в августе.

В итоге Европейская конвенция о защите прав человека и основных свобод была подписана 4 ноября 1950 г. в замке Барберини в ходе сессии Комитета Министров в Риме7. Лишь Греция и Швеция подписали Конвенцию позже — 28 ноября того же года в Париже.

1 В частности, Международный пакт об экономических, социальных и культурных правах был принят 16 декабря 1966 г., а вступил в силу 3 января 1976 г.; Международный пакт о гражданских и политических правах также был принят 16 декабря 1966 г., а вступил в силу 23 марта 1976 г.

2 Reuter P., Gros A. Traites et Documents Diplomatiques. Paris, 1982. P. 189.

3 Устав Совета Европы. Цит. по кн.: Международные акты о правах человека: Сб. до ку мен тов. М., 1998. С. 537.

4 Там же. С. 537.

5 Там же. С. 538.

6 См. главу III, посвященную контрольному механизму Конвенции.

7 Отсюда еще одно название Европейской конвенции — Римская кон вен ция.

ГЛАВА II. НЕКОТОРЫЕ ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ЕВРОПЕЙСКОЙ КОНВЕНЦИИ О ЗАЩИТЕ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА И ОСНОВНЫХ СВОБОД

Прежде чем приступить к рассмотрению того, как функционирует контрольный механизм Европейской конвенции о правах человека, а также тех прав и свобод, соблюдение которых государства–участники Конвенции должны гарантировать в соответствии с этим договором, следует хотя бы коротко остановиться на некоторых теоретических моментах. В частности, необходимо сказать несколько слов о структуре Конвенции, о территориальной сфере ее действия, о действии Европейской конвенции во времени, о применении ее положений в рамках национальных правовых систем государств-участников, наконец, о том, кто же может рассчитывать на защиту по Конвенции. Без уяснения этих моментов может возникнуть определенная путаница при изучении Конвенции. Кроме того, не всегда будет ясно, почему в тот или иной момент контрольные органы Европейской конвенции посчитали ее положения неприменимыми или же, наоборот, настояли на их распространении на ту или иную ситуацию. Ознакомление с теоретическими аспектами поможет уяснить, когда можно, а когда нельзя направлять петицию по поводу возможного нарушения права или свободы в Европейский Суд по правам человека.

1. Структура Европейской конвенции1

В Преамбуле Европейской конвенции вновь подчеркивается одна из целей Совета Европы, а именно «достижение большего единства между его членами», а также указывается, что одним из средств достижения этой цели «является поддержание и дальнейшее осуществление прав человека и основных свобод». Кроме того, подписавшие Конвенцию государства заявили здесь же о своей решимости «сделать первые шаги на пути коллективного осуществления некоторых из прав, сформулированных во Всеобщей декларации» прав человека.

Этим во многом объясняется то обстоятельство, почему перечень прав и свобод, включенных в Европейскую конвенцию, оказался куда более скромным, чем аналогичный перечень во Всеобщей декларации 1948 г. Дело в том, что авторы Конвенции прекрасно понимали, что на той стадии они еще не могли эффективно гарантировать соблюдение и обеспечение всего комплекса прав, упомянутого в Декларации. Поэтому они избрали путь, при котором Европейская конвенция изначально задумывалась как живой, постоянно развивающийся и обогащающийся организм. Таким образом, на протяжении всех последующих после принятия Конвенции лет государства-участники постоянно трудились и продолжают трудиться над ее усовершенствованием, принимают к ней дополнительные Протоколы, вносящие изменения в процесс функционирования контрольного механизма и дополняющие перечень гарантируемых по Конвенции прав и свобод человека.

Ст. 1 фиксирует, что государства–участники Европейской конвенции обязуются обеспечить «каждому лицу, находящемуся под их юрисдикцией, права и свободы, определенные в Разделе I настоящей Конвенции». В той мере, в которой государства ратифицировали Первый, Четвертый, Шестой и Седьмой Протоколы к Европейской конвенции, данное обязательство применимо и к правам и свободам, зафиксированным в этих Протоколах, ибо формально они считаются дополнительными статьями Конвенции, в отношении которых действуют также все прочие ее положения. Учитывая фундаментальное значение ст. 1 для понимания сферы действия всей Конвенции, представляется важным остановиться на ней несколько более подробно в разделе 2 настоящей главы.

В Разделе I «Права и свободы» Европейской конвенции содержатся следующие права и свободы человека:

Ст. 2 — право на жизнь;

Ст. 3 — запрет пыток или бесчеловечного или унижающего достоинство обращения или наказания;

Ст. 4 — запрет от рабства или подневольного состояния, а также принудительного или обязательного труда;

Ст. 5 — право на свободу и личную неприкосновенность;

Ст. 6 — право на справедливое публичное разбирательство дела в разумный срок независимым и беспристрастным судом;

Ст. 7 — запрет обратного действия уголовного законодательства;

Ст. 8 — право на уважение частной и семейной жизни, жилища и корреспонденции;

Ст. 9 — свобода мысли, совести и религии;

Ст. 10 — свобода выражения мнения;

Ст. 11 — свобода мирных собраний и ассоциаций;

Ст. 12 — право на вступление в брак и создание семьи.

Протокол № 1 дополнительно включил следующие права в круг конвенционной защиты:

Ст. 1 — право беспрепятственно пользоваться своим имуществом;

Ст. 2 — право на образование и свободный выбор образования;

Ст. 3 — право на свободные выборы путем тайного голосования.

В Протоколе № 4 был расширен круг прав и свобод:

Ст. 1 — запрет на лишение свободы на основании невыполнения договорного обязательства;

Ст. 2 — свобода передвижения и свобода выбора местожительства;

Ст. 3 —  запрет на высылку из государства гражданства и на лишение права на въезд в государство гражданства;

Ст. 4 —  запрет на коллективную высылку иностранцев.

В соответствии с Протоколом № 6 его государства-участники приняли на себя обязательство отменить смертную казнь (ст. 1).

Протокол № 7 содержит следующие права и свободы:

Ст. 1 —  предоставление гарантий процедурного порядка в случае высылки иностранцев, проживающих на территории государства на законных основаниях;

Ст. 2 —  право на пересмотр осуждения или приговора по уголовному делу вышестоящей судебной инстанцией;

Ст. 3 —  право на компенсацию лицу, ранее признанному виновным в совершении уголовного преступления, если вновь открывшееся обстоятельство убедительно доказывает наличие судебной ошибки;

Ст. 4 —  запрет на повторное уголовное осуждение или наказание за преступление, за которое лицо уже было окончательно оправдано или осуждено (принцип non bis in idem);

Ст. 5 —  равенство прав и ответственности супругов.

Все остальные статьи Раздела I содержат общие положения, относящиеся к пользованию, защите и ограничениям вышеупомянутых прав и свобод. В соответствии со ст. 13 всякое лицо, чьи права и свободы, изложенные в Конвенции, нарушены, должно располагать эффективными средствами правовой защиты перед национальными властями, даже если такое нарушение было совершено лицами, действовавшими в официальном качестве. Ст. 14 требует от государств-участников обеспечивать пользование конвенционными правами и свободами без какой-либо дискриминации по признакам пола, расы, цвета кожи, языка, религии, политических или иных убеждений, национального или социального происхождения, принадлежности к национальным меньшинствам, имущественного положения, рождения или иным признакам. Ст. 15 предоставляет государствам право принимать меры в отступление от своих обязательств по Конвенции во время войны или иного чрезвычайного положения, угрожающего жизни нации. В соответствии со ст. 16 государства-участники обладают правом вводить ограничения на политическую деятельность иностранцев, несмотря на положения статей 10, 11 и 14. Согласно ст. 17 ничто в Конвенции не должно рассматриваться как оправдывающее действия, направленные на невыполнение изложенных в ней прав и свобод или их ограничение в большей степени, чем это предусматривается в Конвенции. Наконец, ст. 18 закрепляет, что допускаемые Конвенцией ограничения прав и свобод не применяются для каких-либо иных целей, чем те, для которых они были предусмотрены.

Кроме вышеперечисленных весьма важных статей Европейская конвенция содержит ряд других положений, цель которых — обеспечить соблюдение государствами-участниками своих договорных обязательств. В этой связи сразу следует оговориться, что первоначально контроль за выполнением Конвенции должен осуществляться соответствующими национальными властями на внутригосударственном уровне, и в первую очередь — судами государств–участников Конвенции (по крайней мере, тех государств, где нормы Европейской конвенции действуют напрямую)2. Это же, в частности, подразумевает и положение ст. 13 Конвенции. Только в том случае, если внутригосударственные процедуры отсутствуют или же не предоставляют надлежащих способов защиты или если решение последней инстанции не является, по мнению пострадавшей стороны или государства–участника Конвенции, удовлетворительным, Европейская конвенция предусматривает свой контрольный механизм.

Ранее конвенционная процедура контроля подразделялась на два этапа: на первой стадии дело рассматривалось Европейской Комиссией по правам человека, а на второй — Европейским Судом по правам человека или же Комитетом Министров Совета Европы. Кроме того, определенными контрольными функциями по Конвенции обладал также Генеральный секретарь Совета Европы. Однако после вступления в силу Протокола № 11 к Европейской конвенции произошла основательная реформа контрольного механизма. В соответствии с Протоколом была упразднена Европейская Комиссия по правам человека, а Комитет Министров утратил полномочия по рассмотрению дел о нарушении государствами конвенционных прав и свобод. На базе бывших Комиссии и Суда создан новый единый Европейский Суд по правам человека, деятельность которого регулируется Разделом II «Европейский Суд по правам человека» Европейской конвенции.

В Раздел III, озаглавленный «Прочие положения», вошли все оставшиеся статьи Европейской конвенции. В частности, в соответствии со ст. 52 Генеральный секретарь Совета Европы обладает правом направлять запросы государствам–участникам Конвенции о представлении последними разъяснений относительно обеспечения их внутренним правом эффективного выполнения любого положения Конвенции.

Ст. 53 закрепила правило, ставшее уже общим для международного права прав человека, в соответствии с которым договор, устанавливающий большую защиту, имеет преимущество по отношению к договору, предусматривающему более слабую защиту. Согласно этой статье, ничто в Конвенции не должно толковаться как ограничение или отступление от прав и свобод, которые могут гарантироваться законодательством государства-участника или любым иным соглашением, в котором оно участвует.

Ст. 54 устанавливает, что ничто в Конвенции не наносит ущерба полномочиям Комитета Министров, возложенным на него Уставом Совета Европы.

Ст. 55 возлагает контроль за соблюдением Конвенции на международном уровне исключительно на органы, определенные самой Европейской конвенцией. В соответствии с этой статьей государства-участники, «кроме случаев заключения особого соглашения об этом», не воспользуются иными способами для разрешения возникших между ними споров о толковании или применении Конвенции. В тех случаях, когда имеется четкая ссылка на Европейскую конвенцию, исключительная компетенция Европейского Суда по правам человека не вызывает никаких сомнений. В случае же иных спорных ситуаций, когда тем не менее речь идет о праве, защищаемом и по Конвенции3, целесообразность и применимость данного правила ст. 55 выглядят не столь очевидными и даже сомнительными. По мнению автора, текст ст. 55 не подразумевает исключительной компетенции конвенционных средств урегулирования в отношении последней категории споров. В то же время следует заметить, что существует определенная разница во взглядах на содержание обязательства государств-участников Европейской конвенции в соответствии со ст. 55. В частности, в принятой 15 мая 1970 г. резолюции (70)17 Комитет Министров Совета Европы занял позицию, отличную от изложенной точки зрения автора. Однако одновременно Комитет признал, что имеются определенные сложности в толковании ст. 55 (тогда еще ст. 62) Конвенции. В упомянутой резолюции Комитет Министров заявил, что, «поскольку проблема толкования ст. 62 Европейской конвенции не разрешена, государства–участники Конвенции, ратифицирующие или присоединяющиеся к Пакту о гражданских и политических правах ООН и делающие заявление в соответствии со ст. 41 Пакта4, должны по общему правилу использовать только процедуру, установленную Европейской конвенцией в отношении жалоб на другую Договаривающуюся Сторону Европейской конвенции, где речь идет о якобы имевшем место нарушении права, которое по существу покрывается как Европейской конвенцией (или Протоколами к ней), так и Пактом о гражданских и политических правах ООН, при том понимании, что процедура ООН может быть задействована в отношении прав, не гарантированных Европейской конвенцией (или Протоколами к ней), или применительно к государствам, не являющимся участниками Европейской конвенции»5.

Ст. 56 касается территориальной сферы действия Европейской конвенции и устанавливает право участвующих в Конвенции государств при ратификации или в любое время после этого заявить о распространении Конвенции на все территории или на любую из них, за международные отношения которых они несут ответственность.

Ст. 57 касается оговорок, а ст. 58 говорит о праве государств-участников денонсировать Конвенцию.

Наконец, ст. 59 регулирует порядок подписания, ратификации и вступления в силу Европейской конвенции, а также устанавливает обязанности Генерального секретаря Совета Европы как депозитария Конвенции.

В свою очередь, Второй, Третий, Пятый, Восьмой, Девятый, Десятый и Одиннадцатый Протоколы касались изменения процедуры функционирования контрольных органов Европейской конвенции. Однако после того, как вступил в силу Протокол № 11, предусмотревший достаточно всеобъемлющую реформу контрольного механизма, текст Конвенции приобрел его нынешний вид, а упомянутые Протоколы утратили свое значение.

2. Сфера действия Европейской конвенции в соответствии со ст. 1

Как указывалось выше, в соответствии со ст. 1 государства-участники обязуются обеспечивать каждому лицу, «находящемуся под их юрисдикцией, права и свободы, определенные в Разделе I» Европейской конвенции. Первый вывод, который можно сделать исходя из текста статьи, — в ней отсутствует какое бы то ни было ограничение ее действия по признаку гражданства. Иными словами, каждое государство–участник Конвенции должно обеспечить пользование гарантируемыми по ней правами и свободами не только своим гражданам, но и иностранцам и лицам без гражданства, если на этих лиц распространяется юрисдикция этого государства. Причем речь идет как о гражданах государств, участвующих в Европейской конвенции, так и о гражданах государств, не являющихся ее участниками. Главный критерий остается прежний — распространение на этих лиц соответствующей юрисдикции. Как указывалось в докладе Европейской Комиссии по правам человека по делу Австрии против Италии, в случае, если государство становится участником Европейской конвенции, оно принимает на себя обязательство в отношении других государств-участников «обеспечить права и свободы, определенные в Разделе I, каждому лицу в пределах собственной юрисдикции, не проводя при этом различий по признаку гражданства или статуса; ...оно принимает на себя обязательство обеспечить эти права и свободы не только собственным гражданам и гражданам других Высоких Договаривающихся Сторон, но и гражданам государств, не участвующих в Конвенции, и лицам без гражданства»6.

Другой важный вывод, который можно сделать, исходя из анализа положения ст. 1 Европейской конвенции: не имеет значения тот факт, находится ли данное лицо, которому должны быть обеспечены права и свободы, на территории соответствующего государства-участника или же вне ее. Здесь необходимо сделать небольшую оговорку. Если обратиться к тексту Международного пакта о гражданских и политических правах, то мы увидим, что в соответствии со ст. 2 этого документа каждое участвующее в Пакте государство взяло на себя обязательство «уважать и обеспечивать всем находящимся в пределах его территории и под его юрисдикцией лицам права, признаваемые в настоящем Пакте» (курсив наш. — Г. Л.). Когда разрабатывался текст Европейской конвенции, Консультативная Ассамблея предложила внести в проект договора слова: «всем лицам, находящимся в пределах территорий подписавших [Конвенцию] государств». Однако Комитет экспертов принял иное решение по этому вопросу и таким образом расширил сферу действия, точнее, сферу обеспечения прав и свобод, содержащихся в Европейской конвенции.

В соответствии со ст. 1 государство после того, как оно ратифицирует Европейскую конвенцию, принимает на себя обязательство двоякого характера. Во-первых, оно обязано обеспечить соответствие своего национального законодательства нормам Конвенции. Данное обязательство следует рассматривать в совокупности с другим положением — ст. 57, которая содержит запрет на то, чтобы участвующие в Конвенции государства делали оговорки общего характера. В некоторых случаях для того, чтобы выполнить взятые на себя в соответствии со ст. 1 обязательства, государствам приходится вносить определенные изменения в свое законодательство и правоприменительную практику. Как показывает опыт, гораздо целесообразнее эту операцию осуществлять до присоединения к Европейской конвенции, дабы избежать впоследствии направления в Европейский Суд жалоб по вопросу о возможном нарушении прав и свобод по Конвенции.

Во-вторых, согласно ст. 1, ратифицирующие Европейскую конвенцию государства должны ликвидировать какие бы то ни было имеющиеся у них нарушения прав и свобод, на которые распространяется режим конвенционной защиты.

Как указывалось выше, пожалуй, ключевой момент при анализе положения ст. 1 Европейской конвенции, необходимый для определения сферы ее действия, — уяснение термина «под их юрисдикцией». На первый взгляд данное выражение вроде бы ограничивает количество лиц, подпадающих под действие Конвенции. В действительности же оно всего лишь устанавливает необходимую связь между понятием «каждый» и государством-участником (или, если речь идет о конкретном деле, рассматриваемом Европейским Судом, между жертвой нарушения права или свободы человека и государством-участником Конвенции, которому это нарушение «инкриминируется»). Иными словами, государство должно обладать реальными возможностями по обеспечению гарантируемых прав для того, чтобы Конвенция была в отношении него действенной. Иначе говоря, государство должно быть в состоянии использовать определенные полномочия по отношению к частному лицу.

В свете вышесказанного неудивительно, что используемое в ст. 1 Конвенции понятие «юрисдикция» неоднократно становилось предметом рассмотрения страсбургских контрольных органов (Европейской Комиссии по правам человека и Европейского Суда по правам человека). По общему правилу, государства сами определяют свою собственную юрисдикцию. Но при этом обязательное условие — учет государствами тех ограничений, которые накладываются на него международным правом, а в рассматриваемом нами конкретном случае — соответствующими статьями Европейской конвенции. К примеру, в соответствии со ст. 56 государство-участник может распространять действие Конвенции «на все территории или любую из них, за международные отношения которых оно несет ответственность». В то же время Европейская Комиссия и Европейский Суд пояснили, что используемое в ст. 1 понятие юрисдикции включает в себя идею юрисдикции государства над отдельным лицом, осуществляемой органами государственной власти.

Из недавних решений Европейского Суда можно выделить постановление по делу Лоизиду, где Суд достаточно четко определил свою позицию по вопросу о юрисдикции. Правительство Турции в данном деле отказалось от какой бы то ни было юрисдикции над действиями собственных вооруженных сил, оккупирующих северную часть территории Кипра. Не предопределяя своей позиции по существу спора между сторонами, Европейский Суд пришел к выводу о применимости положения ст. 1 Конвенции к рассматриваемой ситуации:

«Хотя ст. 1 фиксирует пределы действия Конвенции, используемое в ней понятие “юрисдикция” не ограничивает применение Конвенции территорией Высоких Договаривающихся Сторон. В соответствии со своей устоявшейся судебной практикой Суд, в частности, постановил, что выдача или выдворение лица Договаривающейся Стороной может рассматриваться под углом зрения ст. 3 и, следовательно, порождать предусматриваемую Конвенцией ответственность данного государства… Кроме того, Договаривающиеся Стороны могут привлекаться к ответственности в связи с действиями властей вне зависимости от того, осуществляются ли они внутри или вне государственных границ, если такие действия вызывают последствия за пределами их собственной территории…

Исходя из целей и задач Конвенции, Договаривающаяся Сторона может нести ответственность в случае, если в результате военных действий — как законных, так и незаконных — она осуществляет действенный контроль над каким-либо районом вне ее государственной территории. Обязательство обеспечивать также и там закрепляемые Конвенцией права и свободы вытекает из самого факта такого контроля независимо от того, осуществляется ли он непосредственно ее вооруженными силами или через подчиненную ей местную администрацию»7.

Еще раньше, в 1993 г., в своем решении по делу Костелло-Робертс против Великобритании Европейский Суд постановил, что государство–участник Конвенции не может уходить от ответственности, «делегируя свои обязательства частным организациям или частным лицам»8.

Здесь необходимо добавить, что положение ст. 1 следует рассматривать совместно со ст. 53 (бывшей до вступления в силу Протокола № 11 ст. 60), специально предназначенной для того, чтобы усилить предоставляемую защиту. Согласно ст. 53, «ничто в… Конвенции не должно толковаться как ограничение или отступление от каких-либо прав и основных свобод человека, которые могут гарантироваться законодательством любой Высокой Договаривающейся Стороны или любым иным соглашением, в котором она участвует».

Таким образом, Европейская конвенция вводит лишь минимальный уровень, минимальный стандарт защиты, который должен быть гарантирован частным лицам. Она не создает препятствий обеспечению более эффективной защиты посредством реализации норм внутреннего или международного права. Как известно, государства–участники Европейской конвенции являются, как правило, и участниками Международного пакта о гражданских и политических правах. В свою очередь, Пакт в ряде случаев предусматривает гарантию более широкого круга прав и свобод, нежели это определено в Конвенции.

Другой пример: нарушение свободы от дискриминации не может рассматриваться Европейским Судом по правам человека как предмет самостоятельной жалобы. Ст. 14 Европейской конвенции закрепляет, что «пользование правами и свободами, изложенными в настоящей Конвенции, обеспечивается без какой-либо дискриминации по признакам пола, расы, цвета кожи, языка, религии, политических или иных убеждений, национального или социального происхождения, принадлежности к национальным меньшинствам, имущественного положения, рождения и иным признакам». Следовательно, на нарушение ст. 14 в Европейском Суде можно ссылаться только в том случае, если имеет место нарушение какого-либо другого права или свободы, закрепленного в ст. 2–12 Конвенции или Протоколах №№ 1, 4, 6 или 7. В то же время в соответствии со ст. 1 Международной конвенции о ликвидации всех форм расовой дискриминации запрещается всякое «различие, исключение, ограничение или предпочтение, основанное на признаках расы, цвета кожи, родового, национального или этнического происхождения, имеющие целью или следствием уничтожение или умаление признания, использования или осуществления на равных началах прав человека или основных свобод в политической, экономической, социальной, культурной или любых других областях общественной жизни». Таким образом, расовая дискриминация закрепляется в качестве самостоятельного права, которое необходимо гарантировать государству, если оно участвует одновременно в Европейской конвенции и в Международной конвенции о ликвидации всех форм расовой дискриминации.

3. Территориальная сфера действия Европейской конвенции в соответствии со ст. 56

Ст. 56 Европейской конвенции устанавливает ограничение действия ст. 1, согласно которой Конвенция применима ко всем лицам, на которые распространяется юрисдикция того или иного государства-участника. В соответствии с общим принципом международного права, зафиксированным в ст. 29 Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г., действие договора распространяется на всю территорию участвующего в нем государства, включая территории, за международные отношения которых это государство несет ответственность. Иная ситуация складывается, если в отношении одной или более такой территории сделана оговорка либо в самом международном договоре, либо в момент ратификации договора государством.

Авторы Европейской конвенции по правам человека пошли по другому пути. Согласно п. 1 ст. 56 действие Конвенции распространяется на упомянутые территории только тогда, когда соответствующая Договаривающаяся Сторона выразила на то свое согласие при ратификации или в любое время после этого путем уведомления Генерального секретаря Совета Европы. Аналогичные положения содержатся также в Протоколах №№ 1, 4, 6 и 7 к Европейской конвенции. В свое время уведомления такого характера были направлены Данией в отношении Гренландии (однако менее чем через два месяца Гренландия стала неотъемлемой частью территории Дании, в связи с чем действие данного заявления утратило силу), Нидерландами в отношении Суринама9 и нидерландских Антильских островов, а также Великобританией в отношении большинства несамоуправляемых территорий, входящих в Содружество.

В решении по делу Тайрер Европейский Суд по правам человека так объяснил причину содержания ст. 56 (тогда еще ст. 63):

«Система, установленная статьей 63, имеет основное свое предназначение — ответ на то обстоятельство, что в момент разработки Конвенции еще имелись колониальные территории, чей уровень цивилизации не позволял, как тогда представлялось, в полной мере применять данный договор»10.

Однако со времени разработки Европейской конвенции число территорий, подпадающих под действие ст. 56, значительно уменьшилось за счет того, что многие бывшие колонии получили независимость. В этой связи важно отметить то обстоятельство, что получившие независимость государства использовали положения Европейской конвенции в качестве основы для билля о правах человека в собственных Конституциях.

История знает и другие примеры, когда государства–участники Конвенции делали заявления в соответствии с тогдашней ст. 63. В частности, при ратификации Европейской конвенции Федеративная Республика Германия объявила, что ее действие распространяется также и на Западный Берлин. Строго говоря, особой необходимости в подобном заявлении не было, так как Западный Берлин являлся и является составной частью территории ФРГ. Однако национальное законодательство предписывало немецкому правительству регистрировать подобные заявления применительно ко всем международным договорам и конвенциям, участником которых была Федеративная Республика Германия.

Несколько более проблематичным было заявление Франции в соответствии со ст. 63. Согласно уведомлению, полученному Генеральным секретарем Совета Европы, положения Европейской конвенции должны были применяться «ко всей территории Республики с должным учетом местных требований в том, что касается заморских территорий, как это оговорено в ст. 63».

Данное заявление Франции представляется достаточно двусмысленным по двум причинам. Во-первых, французское правительство упоминает заморские территории в качестве составной части «всей территории Франции». Во-вторых, посредством этого заявления Франция попыталась применить условие о «местных требованиях», которое согласно п. 3 ст. 63 (нынешней ст. 56) относится только к тем территориям, за международные отношения которых несет ответственность соответствующее государство-участник и к которым применима Европейская конвенция.

Свое мнение по данной проблеме Европейский Суд по правам человека высказал в связи с рассмотрением дела Пьермон. Речь в данном деле шла о том, что во Французской Полинезии была ограничена свобода выражения мнения гражданки Германии, являвшейся членом Европейского Парламента. По мнению правительства Франции, условие о «местных требованиях», которое содержалось в его заявлении, в соответствии со ст. 63 было «равнозначно оговорке». Данный довод был отвергнут Судом, который в решении по этому делу провел различие между понятием «местные требования» и другими факторами, с учетом которых ограничение прав могло быть допущено:

«Выдвинутые правительством аргументы касаются, в сущности, сложившейся на месте напряженной политической атмосферы, сопутствовавшей предвыборной кампании, и поэтому скорее относятся к обстоятельствам и условиям, а не к требованиям. Политическая ситуация, хотя, вполне вероятно, и является сложной, относится к типу тех, которые могут иметь место и в метрополии, и сама по себе не может служить достаточным основанием для того, чтобы толковать выражение “местные требования” как оправдывающее вмешательство в пользование правом, закрепленным в ст. 10»11.

Вопрос о том, что следует понимать под выражением «территории, за международные отношения которых государство несет ответственность», рассматривался в деле, относящемся к бывшему Бельгийскому Конго. По мнению авторов петиции, в то время, о котором шла речь в жалобе, указанная территория составляла часть государственной территории Бельгии, и поэтому Конвенция была применима к Бельгийскому Конго даже несмотря на то, что Бельгия не направляла никакого уведомления на сей счет Генеральному секретарю Совета Европы. Однако, по мнению Европейской Комиссии по правам человека, Бельгийское Конго следовало рассматривать в качестве территории, за международные отношения которой Бельгия несла ответственность по смыслу ст. 63. В этой связи жалоба была признана неприемлемой ratione loci, ибо Бельгия не направляла никакого уведомления Генеральному секретарю Совета Европы в соответствии со ст. 63 в отношении упомянутой территории12.

Согласно п. 3 нынешней ст. 56 (бывшей ст. 63), положения Конвенции применяются на территориях, за международные отношения которых государства-участники несут ответственность, «с надлежащим учетом местных требований». В уже упоминавшемся деле Тайрер правительство Великобритании утверждало, что телесные наказания на острове Мэн оправданы в качестве превентивной меры, основываясь на общественном мнении жителей острова. Таким образом, к рассматриваемой ситуации должно быть применимо положение о «местных требованиях», что выводит ее из-под действия ст. 3 Европейской конвенции (о запрещении пыток, бесчеловечного или унижающего достоинство обращения или наказания). Суд, однако, не согласился с такой трактовкой британского правительства. В своем решении по делу Суд, в частности, постановил:

«Совершенно искренние убеждения части местных жителей дают некоторые основания полагать, что телесные наказания, назначаемые по приговору суда, рассматриваются на острове Мэн как необходимые для целей сдерживания и поддержания правопорядка. Для применения п. 3 ст. 63, однако, необходимо большее. В подтверждение требования нужны объективные и убедительные доказательства. Суд не может принимать в качестве таких доказательств субъективные представления и местное общественное мнение…

Никакие местные требования, относящиеся к поддержанию правопорядка, не дают права ни одному из этих государств, основываясь на ст. 63, прибегать к наказанию, противоречащему ст. 3»13.

Как только та или иная территория, в отношении которой было направлено уведомление в соответствии со ст. 56, становится независимой, упомянутое уведомление утрачивает силу, ибо соответствующее государство перестает нести ответственность за международные отношения этой территории. Получившие независимость государства автоматически не становятся участниками Европейской конвенции. В большинстве случаев такие государства даже не могут претендовать на то, чтобы стать участниками Конвенции, ибо в соответствии с п. 1 ст. 59 Европейская конвенция открыта для подписания только государствами–членами Совета Европы, а членами этой организации могут быть только европейские государства. За всю историю Совета Европы и Европейской конвенции по правам человека лишь Кипр и Мальта после обретения независимости стали сперва членами Совета Европы, а затем и участниками Конвенции.

Тот факт, что Европейская конвенция применима к территории государств-участников только с учетом положений ст. 56, не означает, что участвующие в Конвенции государства не могут нести ответственности за действия своих органов и представителей за пределами своей территории. По мнению Европейской Комиссии по правам человека, действия сотрудников Посольства Федеративной Республики Германии в Марокко могут повлечь за собой ответственность ФРГ14, а Турция, как уже упоминалось, несет ответственность за действия своих вооруженных сил на севере Кипра15. Аналогичным образом Европейская Комиссия пришла к выводу об ответственности Швейцарии за действия, совершенные в соответствии с договором 1923 г. об инкорпорации Лихтенштейна в таможенную зону Швейцарии16.

Вполне очевидно, что ст. 56 Конвенции, так же как и ст. 4 Первого, ст. 5 Четвертого и Шестого и ст. 6 Седьмого Протоколов, сыграла важную роль при разбирательстве всего лишь нескольких дел страсбургскими контрольными органами. Гораздо более важны для полновесного и эффективного применения намеченного Конвенцией режима защиты содержащиеся в ней статьи, предоставляющие государствам право признавать обязательства, вытекающие из отдельных положений Конвенции, в ограниченном объеме, используя в этих целях оговорки и толкование ее положений. Но об этом более подробно будет сказано в разделе 6 данной главы.

4. Действие Европейской конвенции во времени

В соответствии с общепринятым принципом международного права, получившим закрепление в ст. 28 Венской конвенции о праве международных договоров, положения международного договора неприменимы к действиям или обстоятельствам, имевшим место до вступления в силу и ратификации государством договора, а также к ситуациям, прекратившим к тому моменту свое состояние. Данный принцип в равной степени применим и к действию Европейской конвенции по правам человека17. В ходе рассмотрения дела Пфандерс Европейская Комиссия по правам человека сделала вывод из характера обязательств по Конвенции, признав решающим тот факт, что в момент предполагаемого нарушения государство-ответчик по делу являлось участником Конвенции (в данном случае — Италия). То обстоятельство, что в момент якобы имевшего место нарушения государство, подавшее петицию (в данном деле — Австрия), не ратифицировало еще Конвенции, было менее существенным 18.

В данном контексте следует упомянуть о прецедентном праве Европейской Комиссии, касающемся так называемых длящихся ситуаций. Речь идет о нарушениях Европейской конвенции, которые были вызваны единовременными действиями, но продолжаются из-за последствий, вызванных этими действиями, т. е. длительное действие имеют в данном случае нарушения прав человека. Подобное имело место, когда в страсбургские контрольные органы была направлена жалоба гражданина Бельгии на основании приговора бельгийского суда за измену, совершенную в годы второй мировой войны. Приговор был оглашен до того момента, как Бельгия ратифицировала Европейскую конвенцию, однако ситуация, на которую жаловался автор петиции — наказание в форме ограничения на свободу выражения, — продолжалась и после того, как Конвенция стала обязательной для Бельгии. По мнению Европейской Комиссии, последний факт имел решающее значение, в связи с чем петиция была признана приемлемой19. Аналогичную позицию Европейская Комиссия заняла и при рассмотрении ряда последующих дел20.

В предыдущие годы весьма актуальным был вопрос о том, правомочны ли страсбургские контрольные органы рассматривать петиции, где говорилось о предполагаемых нарушениях Европейской конвенции государством до того, как оно сделало заявление о признании компетенции Европейской Комиссии принимать петиции от частных лиц, но при этом само государство уже ратифицировало Конвенцию (бывшая ст. 25). Однако после вступления в силу Протокола № 11 ситуация коренным образом изменилась. Частные лица получили прямой доступ в Европейский Суд по правам человека и уже более не зависят в этом плане от воли и желания государств.

Завершая тему о действии Европейской конвенции во времени, следует обратить внимание вот еще на какое обстоятельство. Даже если государство решит воспользоваться своим правом в соответствии с п. 1 ст. 58 и денонсирует Конвенцию, она будет продолжать действовать в отношении этого государства еще в течение шести месяцев (согласно п. 2 той же статьи). Таким образом, петиция, направленная в Европейский Суд по правам человека в период между датой денонсации и тем моментом, с которого денонсация начинает действовать, должна быть признана Судом приемлемой ratione temporis. Подобное произошло в случае второй жалобы Дании, Норвегии и Швеции на Грецию, поданной в апреле 1970 г. 12 декабря 1969 г. Греция денонсировала Европейскую конвенцию. Денонсация должна была начать действовать с 13 июня 1970 г. Исходя из положений п. 2 ст. 65 (нынешней ст. 58), Европейская Комиссия пришла к выводу, что Греция все еще связана обязательствами по Конвенции и поэтому она вправе рассмотреть упомянутую жалобу21. Однако после того, как Комиссия приняла решение о приемлемости петиции, она «заморозила» ее рассмотрение. 18 ноября 1974 г. Греция вновь стала участницей Европейской конвенции, в связи с чем Комиссия вернулась к изучению данной петиции. Наконец после того, как Европейская Комиссия получила уведомление как от Греции, так и от государств–авторов петиции о том, что они не заинтересованы в дальнейшем рассмотрении жалобы, 4 ноября 1976 г. Комиссия приняла решение об исключении этой петиции из списка своих дел22.

5. Действие Европейской конвенции в рамках национальных правовых систем

Как уже указывалось выше, гарантируемые по Европейской конвенции права и свободы обеспечивают в первую очередь органы власти государств–участников Конвенции. Деятельность страсбургского контрольного механизма носит исключительно субсидиарный характер, что неоднократно подчеркивалось в решениях как Европейской Комиссии по правам человека, так и Европейского Суда по правам человека. То, в какой степени национальные суды государств-участников могут обеспечивать гарантируемые по Конвенции права и свободы, рассматривая дела о действии или бездействии упомянутых властей, во многом зависит от решения вопроса о том, могут ли суды напрямую применять положения международных договоров вообще и Европейской конвенции по правам человека в частности. В свою очередь, ответ на этот вопрос зависит от разрешения проблемы действия международного права в рамках национальной правовой системы того или иного государства-участника.

В этой связи необходимо упомянуть о том, что в теории международного права существуют два взгляда на данную проблему. По мнению сторонников теории дуализма, международное право и внутригосударственное право составляют две различные правовые системы. Международное право начинает действовать в рамках национальной правовой системы лишь после того, как оно было трансформировано во внутригосударственное право через соответствующую процедуру. Защита субъектов права при таком взгляде зависит от упомянутого процесса трансформации, а их права и обязанности существуют только в рамках внутреннего права государства.

Сторонники теории монизма придерживаются противоположной точки зрения. На основе данной теории различные правовые системы рассматриваются в качестве элементов всеобъемлющей международной системы, при которой властные органы государства связаны международным правом в своих отношениях с частными лицами. При этом вопрос о том, были ли трансформированы нормы международного права во внутригосударственное право, не играет определяющей роли. По мнению сторонников теории монизма, права и обязанности частных лиц порождаются непосредственно международным правом, что дает индивидам право напрямую ссылаться на нормы международного права (и, в частности, на нормы международных договоров) в национальных судах государств. При этом национальные судебные органы обязаны применять нормы международного права и, более того, исходить из верховенства этих норм над внутригосударственным правом.

Согласно главенствующей в современной международно-правовой теории точке зрения, международное право оставляет государствам право выбора того, каким из двух вышеприведенных взглядов руководствоваться. Иными словами, государства сами вправе решать, каким образом им выполнять свои международные обязательства и имплементировать соответствующие международно-правовые нормы в рамках собственных правовых систем. При этом государства несут ответственность только за конечный результат соблюдения своих обязательств. Данное утверждение со всей справедливостью применимо и в отношении Европейской конвенции о правах человека. Как и в других регионах мира, в Европе существуют государства, придерживающиеся как теории дуализма, так и теории монизма23. Что же касается Российской Федерации, то отечественная правовая система построена на началах монизма, причем соответствующие принципы закреплены в Конституции Российской Федерации.

Вместе с тем важно помнить, что, даже когда в соответствии с государственным (конституционным) правом государства международное право пользуется статусом внутреннего права и имеет верховенство, подобный статус международное право приобретает не в силу своей собственной природы, а именно благодаря соответствующим нормам внутригосударственного права.

По мнению автора, Европейская конвенция о правах человека в силу своей природы содержит основу для того, чтобы постепенно трансформироваться в некую общую правовую систему для участвующих в ней государств. В свою очередь, национальные правовые системы этих государств находятся как бы в подчиненном состоянии по отношению к этой общей правовой системе. Предмет регулирования Европейской конвенции — защита гражданских и политических прав — неизбежно предполагает прямое действие норм Конвенции. Действительно, Европейская конвенция предусматривает гарантию прав и свобод частных лиц, что вполне реально без принятия каких-либо дополнительных мер со стороны органов власти государств-участников. Таким образом, эти права применяются напрямую. Так, приоритет, верховенство норм Европейской конвенции над противоречащими им положениями национального права государств можно обосновать двумя основными доводами. Во-первых, защищаемые, гарантируемые по Конвенции права и свободы носят фундаментальный характер. Во-вторых, в Преамбуле Европейской конвенции подчеркивается одна из основных целей Совета Европы — достижение большего единства между государствами-членами. Функционирование страсбургского контрольного механизма как раз и служит достижению упомянутой цели.

В настоящее время данные рассуждения носят в большинстве своем теоретический характер. Как показывает практика, суды государств весьма ревностно относятся к тому, чтобы нормы международного права, и, в частности международных договоров и Европейской конвенции о правах человека, имели преимущество по отношению к нормам внутреннего права. Это утверждение в значительной степени справедливо, когда дело касается международно-правовых норм в области прав и свобод человека, так как правозащитные нормы могут иметь весьма далекоидущие последствия в плане воздействия на национальную правовую систему того или иного государства. Поэтому судебные органы государств проявляют склонность применять напрямую соответствующие правозащитные нормы только в том случае, если для этого существуют достаточно «весомые» основания во внутригосударственных правовых системах.

Говоря о действии Европейской конвенции в рамках национальных правовых систем, нельзя не упомянуть также о разработанной Европейской Комиссией по правам человека и, даже в большей степени, Европейским Судом по правам человека так называемой теории «рамок усмотрения» («margin of appreciation», «la marge d’appriciation»). Европейская конвенция о правах человека не имеет своей целью навязывание единообразного и, если можно так выразиться, уравнительного права, но стремится к выработке минимального стандарта защиты. При этом необходимо учитывать, что развитие демократического и плюралистичного общества не должно привести к стиранию всех без исключения различий между национальными правовыми системами.

Согласно доктрине «рамок усмотрения», Европейский Суд по правам человека не должен стремиться к подмене собой национальных судебных органов, которые в силу своего положения намного ближе к правовым, экономическим и социальным реалиям, в условиях которых изначально рассматриваются дела, попадающие впоследствии в Страсбург. При этом, по мнению Европейского Суда по правам человека, масштаб рамок усмотрения не постоянен, а зависит от конкретных условий, обстоятельств и контекста рассматриваемого дела24.

Согласно устоявшемуся прецедентному праву Европейского Суда, государства-участники Европейской конвенции обладают определенными рамками усмотрения для того, чтобы принять решение о необходимости и масштабах «вмешательства, однако этим рамкам усмотрения сопутствует европейский контроль, касающийся одновременно закона и решений о его применении». При этом Европейский Суд по правам человека должен изучить вопрос о том, «были ли в принципе принятые на национальном уровне меры оправданы и пропорциональны»25.

Более того, Европейский Суд уточнил, что такой контроль со стороны страсбургских органов должен быть строгим, учитывая важность гарантируемых по Европейской конвенции прав. Поэтому необходимость ограничения этих прав и свобод должна быть достаточно убедительной26. Таким образом, предоставляемые государствам-участникам Европейской конвенции рамки усмотрения не безграничны, а Европейский Суд при этом правомочен «принимать решение о соответствии вмешательства с Конвенцией»27.

6. Оговорки и толкование в соответствии со ст.57
к Европейской конвенции

Как уже указывалось выше, в тексте Европейской конвенции имеются статьи, предоставляющие возможность государствам-участникам признавать вытекающие для них из Конвенции обязательства в ограниченном объеме. Наиболее ярко это проявляется в случае со ст. 57 (бывшей ст. 64), устанавливающей следующее:

«1. Любое государство при подписании настоящей Конвенции или при сдаче на хранение ратификационной грамоты может сделать оговорку к любому конкретному положению Конвенции о том, что тот или иной закон, действующий в это время на его территории, не соответствует этому положению. Настоящая статья не предусматривает оговорок общего характера.

2. Любая оговорка, сделанная в соответствии с положениями настоящей статьи, должна содержать краткое изложение соответствующего закона».

Право государств делать оговорки к международным договорам, в которых они участвуют, достаточно распространено в практике международных отношений. Согласно Венским конвенциям о праве договоров 1969 и 1986 гг., оговорка — одностороннее заявление, сделанное государством или международной организацией в любой формулировке и под любым наименованием при подписании, ратификации, акте официального подтверждения, принятии, утверждении или присоединении, посредством которого названные субъекты желают исключить или изменить юридическое действие определенных положений договора в их применении к данному государству или данной организации. Примечательно, что ни Европейская Комиссия по правам человека, ни Европейский Суд по правам человека не проводят в своем прецедентном праве различий между оговорками и толковательными заявлениями, под которыми понимается заявление определенной страны о том, что она обуславливает принятие обязательства по соответствующему положению договора определенным толкованием этого положения.

Идея о возможности делать оговорки к Европейской конвенции о правах человека в момент разработки Конвенции носила достаточно противоречивый характер и не воспринималась ее разработчиками однозначно. В частности, Комитет по правовым и административным вопросам Консультативной Ассамблеи Совета Европы выступал против того, чтобы у государств-участников было соответствующее неограниченное право. По мнению Комитета, наличие подобного полномочия угрожало бы лишить Конвенцию ее практического значения и морального авторитета. В результате Комитет Министров Совета Европы хотя и сохранил для государств-участников возможность делать оговорки к Конвенции, однако установил в ст. 64 (ныне ст. 57) ряд условий использования этого права.

Согласно Европейской конвенции, нет необходимости в том, чтобы сделанная государством оговорка была принята остальными государствами-участниками. В связи с этим возникает вопрос, кто же должен решать, является ли та или иная оговорка действительной? Сама Конвенция предусматривает создание особого механизма контроля за соблюдением ее положений. В свете этого представляется, что именно конвенционным органам (ранее — Европейской Комиссии по правам человека и Европейскому Суду по правам человека, ныне — единому Европейскому Суду) принадлежит компетенция судить о юридической действительности сделанных государствами оговорок к Конвенции. Согласно ст. 19 Европейской конвенции, «для обеспечения соблюдения обязательств, принятых на себя… Договаривающимися Сторонами по Конвенции и Протоколам к ней, образуется Европейский Суд по правам человека». Выполнение данного положения в полном объеме требует того, чтобы именно Европейский Суд, а не государства, определял содержание обязательств по Конвенции, а также действительность и рамки сделанных оговорок. В свое время аналогичную точку зрения высказала Европейская Комиссия по правам человека28.

Согласно ст. 19 Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г., сделанные государствами оговорки не должны противоречить объекту и целям соответствующего договора. Данное положение в полной мере применимо и к Европейской конвенции о правах человека. Кроме того, Европейская конвенция запрещает государствам делать оговорки общего характера, а также предусматривает, что оговорки должны делаться к «любому конкретному положению» Конвенции. Как представляется, из этого вытекает, что при формулировании оговорки государство должно прямо ссылаться на те статьи Конвенции, к которым оно ее делает, а действие самой оговорки должно быть ограничено исключительно соответствующей статьей Конвенции. По мнению Европейского Суда по правам человека, под оговоркой общего характера имеется в виду «определенная оговорка, сформулированная настолько расплывчато или широко, что невозможно определить ее точное значение или рамки»29.

Еще одно условие, которому должны соответствовать выдвигаемые государствами оговорки к Конвенции, заключается в том, что эти оговорки должны касаться законов, действующих в момент формулирования оговорок на территории соответствующего государства и противоречащих конкретному положению Конвенции. Вполне очевидно, что несоответствующие положениям Европейской конвенции законы должны были существовать уже в момент подписания или ратификации Конвенции государством, т. е. государства-участники не имеют права вводить в режим действия оговорки какой-либо закон, принятый уже после того, как была сделана оговорка.

Любопытная ситуация возникла в этом плане с участием Австрии. В свое время австрийские власти сделали оговорку к ст. 1 Протокола № 1 в связи с частями IV и V Государственного Договора Австрии с Западными Союзниками и Советским Союзом 1955 г. В адрес Европейской Комиссии по правам человека поступила жалоба на Австрию в связи с законом 1958 г., который был принят во исполнение части IV Государственного Договора, но который не был упомянут в австрийской оговорке. Тем не менее Европейская Комиссия ввела закон 1958 г. в режим конвенционной оговорки Австрии, установив следующее: «Делая оговорки в отношении частей IV и V Государственного Договора, Австрия несомненно должна была иметь намерение исключить из рамок Первого Протокола все, составляющее предмет частей IV и V упомянутого договора; из чего следует, что австрийская оговорка, относящаяся к частям IV и V упомянутого договора, должна быть истолкована как имеющая целью покрыть все законодательные и административные меры, прямо относящиеся к предмету частей IV и V Государственного Договора»30. Таким образом, по мнению Комиссии, сферу действия оговорки можно определить только в свете намерений правительства. Представляется, что подобный подход страсбургских контрольных органов противоречит духу и букве ст. 57 Европейской конвенции. Кроме того, широкое применение такой позиции может привести к появлению чувства неопределенности у потенциальных авторов петиций, которые в данном случае будут испытывать сомнения относительно точного применения положений Конвенции Европейским Судом по правам человека.

Пункт 2 ст. 57 требует, чтобы «любая оговорка, сделанная в соответствии с положениями настоящей статьи», содержала краткое изложение соответствующего закона. Данное положение в целом дополняет содержащееся в п. 1 требование о том, что оговорка должна относиться к закону, действующему «в это время», и что она не должна иметь общий характер. Цель п. 2 состоит в обеспечении того, чтобы государства, делающие оговорку к Европейской конвенции, предоставляли Европейскому Суду по правам человека достаточно информации для оценки законности этой оговорки. При рассмотрении дела Темелташ против Швейцарии ни Европейская Комиссия, ни Европейский Суд не восприняли доводов государства–ответчика по делу о том, что при выдвижении оговорки к двум подпунктам ст. 6 швейцарскому правительству пришлось бы упоминать большинство положений 26 кантональных уголовно-процессуальных кодексов и «сотни муниципальных законов» и распоряжений. По словам Европейской Комиссии, «неоспоримые практические трудности, о которых говорит Правительство, не могут служить оправданием невыполнения п. 2 ст. 64»31. Данная точка зрения была поддержана Европейским Судом.

Вышеприведенные замечания касались оговорок, которые государства могут сделать или сделали к основополагающим положениям Европейской конвенции, т. е. к ст. 2–12, содержащим гарантии конкретных прав и свобод. Вместе с тем, в Конвенции имеются еще несколько групп статей. В частности, ст. 1 и 13–18 содержат положения, касающиеся пользования и ограничения пользования правами и свободами, определенными Конвенцией; ст. 19–51 регулируют функционирование Европейского Суда по правам человека, а ст. 52–59 объединены в Раздел III «Прочие положения» и касаются действия Конвенции, ее подписания и ратификации и т. д.

Что касается ст. 1 и 13–18 Конвенции, то, по мнению автора, оговорки к ним не должны допускаться. Безусловно, текст ст. 57 говорит о праве государств-участников делать оговорки к «любому конкретному положению» (курсив наш. — Г. Л.) Конвенции. Однако положения этих статей носят настолько фундаментально важный характер для режима пользования правами и свободами, что ограничение их действия посредством оговорок должно рассматриваться как противоречащее объекту и целям Конвенции, что запрещено по Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г. Таким образом, введение подобных дополнительных ограничений должно считаться недопустимым.

В 1974 г. при ратификации Европейской конвенции Франция сделала оговорку к ст. 15, согласно которой государствам-участникам предоставлено право принимать меры по отступлению от части своих обязательств по Конвенции «во время войны или иного чрезвычайного положения, угрожающего жизни нации», но только в той степени, в какой это обусловлено чрезвычайностью обстоятельств. Французская оговорка предусматривала следующее: «Правительство Республики в соответствии со ст. 64 Конвенции делает оговорку в отношении п. 1 ст. 15 Конвенции о том, что, во-первых, обстоятельства, перечисляемые в ст. 16 Конституции относительно применения этой статьи, в статье закона от 9 августа 1949 года относительно объявления осадного положения, в ст. 1 Закона № 55-385 от 3 апреля 1955 года относительно объявления чрезвычайного положения, и при наличии которых допустимо применение положений этих текстов, должны пониматься как соответствующие предмету ст. 15 Конвенции и что, во-вторых, при толковании и применении ст. 16 Конституции Республики выражение “в той степени, в какой это было обусловлено чрезвычайностью обстоятельств”, не должно ограничивать право Президента Республики предпринимать “меры, требуемые обстоятельствами”»32.

В свете того, что стандарт, содержащийся в Европейской конвенции, намного строже соответствующих положений французского законодательства, в будущем Европейский Суд по правам человека может оказаться в ситуации, когда ему придется высказываться о применении не столько самой Конвенции, сколько внутреннего законодательства Франции. Последнее выглядит достаточно проблематичным, так как толковать и применять внутреннее законодательство компетентны обычно только национальные судебные органы соответствующих государств. Пока что такой проблемы не возникало, так как до последнего времени Франция прибегала к отступлению от своих обязательств по Европейской конвенции в соответствии со ст. 15 только однажды, в 1985 г.

Вместе с тем, в свете уже упоминавшегося основополагающего характера положения ст. 15 для режима пользования конвенционными правами и свободами, представляется, что любая оговорка к ней должна быть признана недействительной. Поэтому и оговорка, сделанная Францией к ст. 15 Европейской конвенции, по мнению автора, должна быть снята французским правительством как несоответствующая объекту и целям Конвенции. Уже в самой ст. 15 определены рамки, за пределы которых государства выходить не могут.

При разработке Европейской конвенции ее авторы стремились создать механизм коллективной гарантии и коллективного осуществления «некоторых из прав, сформулированных во Всеобщей декларации» прав человека. В этих целях государства-участники создали достаточно эффективный механизм контроля за соблюдением обязательств, вытекающих из положений Европейской конвенции. Учитывая достаточно революционный характер, который для того времени носила сама Конвенция и предусматриваемый ею контрольный механизм, государства вначале приняли решение сделать факультативным право Европейской Комиссии по правам человека получать от частных лиц жалобы на нарушение государствами определенных в Конвенции прав и свобод (бывшая ст. 25) и обязательную юрисдикцию Европейского Суда по правам человека «в отношении вопросов, относящихся к толкованию и применению» Конвенции. Однако после вступления в силу Протокола № 11 юрисдикция Европейского Суда перестала быть факультативной, а частные лица получили право напрямую обращаться в Суд. Таким образом, контрольный механизм Конвенции приобрел более строгий и целостный вид. Значение же его, особенно после вступления в Совет Европы и присоединения к Европейской конвенции большой группы государств Центральной и Восточной Европы, намного возросло. В этих условиях единообразное функционирование Европейского Суда для всех государств-участников Конвенции имеет первостепенную важность. Поэтому любые попытки выйти из этого режима коллективного контроля и осуществления путем выдвижения оговорок к ст. 19–51 Конвенции представляются по меньшей мере нежелательными, а подобные оговорки должны рассматриваться как несовместимые с объектом и целями Конвенции.

Завершая разговор об оговорках к Европейской конвенции, следует подчеркнуть, что любая оговорка к Конвенции может стать предметом рассмотрения Европейского Суда только в том случае, если она «всплывет» в ходе изучения конкретного дела в Страсбурге. В этой связи вполне реальна ситуация, когда недействительная с точки зрения Конвенции оговорка со стороны того или иного государства может действовать только по той причине, что Европейский Суд по правам человека не изучал никаких дел, где такая оговорка могла бы быть рассмотрена.

Некоторые авторы выдвинули идею создания определенного единообразного механизма «проверки» сделанных государствами оговорок в момент их формулировки33. Однако реализация этого предложения представляется весьма маловероятной по ряду причин. Во-первых, для этого потребуется, возможно, внесение определенных изменений в текст Европейской конвенции, хотя это и необязательно (если можно признать соответствующее полномочие Европейского Суда бесспорным согласно ст. 19 Конвенции). Во-вторых, в настоящее время Европейский Суд по правам человека и так перегружен работой, а выполнение вышеупомянутой функции приведет к еще большей задержке в рассмотрении конкретных дел по нарушениям прав и свобод человека. Поэтому, скорее всего, и в ближайшем будущем деятельность Суда по изучению обоснованности и действенности оговорок будет носить эпизодический характер.

7. Проблема применимости положений Европейской конвенции в отношениях между частными лицами

В современной теории международного права все большее распространение получает проблема признания за частным лицом статуса субъекта международного права. Не обошла эта проблема стороной и международного права прав человека. Более того, именно данный раздел науки международного права чаще всего приводится сторонниками этой теории в качестве примера для подтверждения своей правоты34. Не углубляясь в теоретические аспекты вопроса, представляется необходимым тем не менее рассмотреть его определенное влияние на применение Европейской конвенции в отношениях между частными лицами.

В зарубежной литературе нередко можно встретить такой термин, как «Drittwirkung»35. Что же он означает? Существуют два взгляда на этот вопрос. Согласно первому, Drittwirkung означает, что положения, касающиеся прав человека, в равной степени применимы как в правовых отношениях между частным лицом и государственной властью, так и в правовых отношениях между частными лицами. Согласно второму взгляду, Drittwirkung означает возможность для частного лица в судебном порядке защитить свое право, нарушенное другим частным лицом. Таким образом, Drittwirkung в аспекте прав человека присутствует лишь в том случае, если частное лицо в своих правовых отношениях с другим лицом способно защитить соблюдение закона посредством той или иной процедуры.

Что касается второго взгляда, то можно сразу заметить, что никакое применение Drittwirkung в отношении прав и свобод, гарантируемых Европейской конвенцией, невозможно через процедуры защиты прав человека в Европейском Суде по правам человека. Действительно, в Европейский Суд можно подавать сообщения только по поводу возможных нарушений прав или свобод человека со стороны государств-участников. Любая петиция против частного лица должна быть признана Судом неприемлемой по причине несовместимости с Конвенцией ratione personae по ст. 34. Таким образом, частное лицо не может обратиться в Европейский Суд по поводу возможного нарушения его права или свободы другим частным лицом. Это можно сделать лишь косвенным путем, если есть возможность тем или иным путем привлечь за такое нарушение к ответственности государство. Однако в этом случае в Страсбурге будут рассматриваться действие или бездействие государства, повлекшие за собой нарушение права или свободы, а не частного лица.

С одной стороны, нет сомнений в том, что при разработке Европейской конвенции по правам человека ее авторы не учитывали возможность возникновения в будущем проблемы применимости положений Конвенции в отношениях между частными лицами, или Drittwirkung. Это явствует из самих формулировок прав и свобод, содержащихся в Европейской конвенции. С другой стороны, предмет регулирования Европейской конвенции — основополагающие права и свободы человека — с неизбежностью предполагает наличие Drittwirkung. В Преамбуле Конвенции говорится о том большом значении, которое придают ее государства-участники уважению прав человека. Акцент, который делается на данном факте, говорит скорее в пользу признания Drittwirkung, нежели против него.

И все же ни одно положение Европейской конвенции не может быть приведено со всей очевидностью в пользу или против признания применимости Конвенции в отношениях между частными лицами. Ст. 13 содержит такие слова, как «даже если такое нарушение было совершено лицами, действовавшими в официальном качестве». Некоторые исследователи толкуют эти слова в том плане, что Конвенция якобы предполагает предоставление правовых средств защиты против нарушений прав человека со стороны частных лиц36. По мнению же других, данное выражение свидетельствует лишь о намерении разработчиков Конвенции подтвердить тот факт, что государства несут ответственность за действия своих официальных лиц37.

Таким образом, ничто в Европейской конвенции не говорит об императивном применении ее положений в отношениях между частными лицами. Однако ничто и не препятствует тому, чтобы государства распространили Drittwirkung на основополагающие права и свободы в рамках собственных правовых систем. Не секрет, что в ряде государств Drittwirkung в отношении гарантируемых Европейской конвенцией прав и свобод уже признан официально, а другие государства не исключают такого применения в принципе38.

Вместе с тем до настоящего времени Европейская Комиссия по правам человека и Европейский Суд по правам человека воздерживались от того, чтобы признать применимость положений Конвенции к отношениям между частными лицами.

1 Нумерация статей дана в соответствии с изменениями, внесенными в Европейскую кон вен цию Протоколом № 11.

2 Более подробно по этому вопросу смотрите раздел 5 настоящей гла вы.

3 Например, если спорное право фигурирует и в Европейской кон вен ции, и в Меж ду на род ном пакте о гражданских и политических правах.

4 Имеются в виду заявления о признании компетенции Комитета по правам человека при ни мать и рассматривать сообщение от го су дар ства (или государств) о нарушении другим государством (или другими государствами) своих обязательств в соответствии с Пактом.

5 Resolution (70) 17 of 15 May 1970, Council of Europe. Collected Texts. Strasbourg, 1987. P. 208.

6 Application 788/60, Austria vs. Italy. Yb. IV (1961). P.116.

7 Решение от 23 марта 1995 г. по делу Loizidu. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 310. P. 24.

8 Решение от 25 марта 1993 г. по делу Costello-Roberts. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 247-C. P. 27.

9 В 1975 г. Суринам получил независимость от Нидерландов.

10 Решение от 25 апреля 1978 г. по делу Tyrer. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 26 (1978). P. 19.

11 Решение от 27 апреля 1995 г. по делу Piеrremont. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 314. P. 25.

12 Application 1065/61, X vs. Belgium. Yb. IV (1961). P. 260.

13 Решение от 25 апреля 1978 г. по делу Tyrer. P.18–19.

14 Application 1611/62, X vs. Federal Republic of Germany. Yb. VIII (1965). P. 158.

15 Applications 6780/74 and 6950/75, Cyprus vs. Turkey. Yb. XVIII (1975). P. 82.

16 Applications 7289/75 and 7349/76, X and Y vs. Switzerland. Decisions and Reports. Vol. 9 (1978). P. 57.

17 См., в частности: Application 343/57, Schouw Nielsen vs. Denmark. Yb. II (1958/1959). P. 412; Application 7742/76, A. B. and Company A. S. vs. Federal Republic of Germany. Deci sions and Reports. Vol. 14 (1979). P. 146.

18 Application 788/60, Austria vs. Italy. Yb. IV (1961). P. 116.

19 Application 214/56, De Becker vs. Belgium. Yb. II (1958/1959). P. 214.

20 См., в частности: Application 7031/75, X vs. Switzerland. Decisions and Reports. Vol. 6 (1977). P. 124; Application 7202/75, X vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 7 (1977). P. 102; Application 8701/79, X vs. Belgium. Decisions and Reports. Vol. 18 (1980). P. 250.

21 Application 4448/70, Denmark, Norway and Sweden vs. Greece. Yb. XIII (1970). P. 108.

22 Application 4448/70, Denmark, Norway and Sweden vs. Greece. Decisions and Reports. Vol. 6 (1977). P. 6.

23 Более подробно о статусе Европейской конвенции в правовых си с те мах государствучаст ников Конвенции см.: Drzemczewski A. Z. European Human Rights Convention in Do mestic Law: A Comparative Study. Oxford, 1983.

24 См., например: Решение от 28 ноября 1984 года по делу Rasmussen. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 30. P. 34.

25 Решение от 28 марта 1990 года по делу Groppera. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 173, P. 28; см. также: Решение от 22 мая 1990 года по делу Autronic. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 178. P. 26–27.

26 Решение от 22 мая 1990 года по делу Autronic. P. 178.

27 Решение от 26 октября 1988 года по делу Norris. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 142.  P. 20.

28 Доклад от 5 марта 1983 года по делу Temeltasch. Decisions and Reports. Vol. 31 (1983). P. 120.

29 Решение от 29 апреля 1988 года по делу Belios. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 132 (1988). P. 26.

30 Application 2765/66, X vs. Austria. Yb. X (1967). P. 412; см. также: Applications 1821/1822/63, Hudetz, Haiek and Von Beringe vs. Austria. Yb. IX (1966). P. 214.

31 Решение от 29 апреля 1988 года по делу Temeltasch. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 132 (1988). P. 26.

32 Более подробно ст. 15 будет проанализирована в главе IV (п. 27).

33 См., в частности: Van Dijk P., Van Hoof G. J. H. Theory and Practice of the European Conven tion on Human Rights. Deventer, 1990. P. 608.

34 См., в частности: Гомьен  Д., Харрис Д., Зваак Л. Европейская кон вен ция о правах че ло ве ка и Европейская социальная хартия: право и практика, 1998 год. С. 27.

35 См., в частности: Alkema E. A. The Third — Party Applicability or «Drittwirkung» of the ECHR // Protecting Human Rights: The European Dimension. Koln, 1988. P. 33–45; Van Dijk P., Van Hoof G. J. H. Theory and Practice of the European Convention on Human Rights. Deventer, 1990. P. 15–20.

36 См., в частности: Eissen M. A. La Convention et les Devoirs des Individus // La Protection des Droits de l'Homme Dans le Cadre Europeen. Paris, 1961. P. 177.

37 Guradze H. Die Schutzrichtung der Grundrechtsnormen in Der Europeischen Menschenrech tskonvention. Festschrift Nipperdy. Vol. II. 1965. P. 764.

38 См., в частности: Drzemczewski  A. The Domestic Status of the European Convention on Human Rights: New Dimensions; Legal Issues of European Integration. Vol. 1. 1977. P. 63.

ГЛАВА III. КОНТРОЛЬНЫЙ МЕХАНИЗМ ЕВРОПЕЙСКОЙ КОНВЕНЦИИ О ЗАЩИТЕ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА И ОСНОВНЫХ СВОБОД

Любое международное соглашение в области прав человека рискует остаться ничем не подкрепленной декларацией, если по нему не выработана устойчивая система выполнения государствами своих обязательств. В международных отношениях невозможно применение мер принудительного воздействия на «провинившихся» участников правоотношений, которые известны внутригосударственному праву.

Поэтому в данной сфере «цель контрольного механизма состоит не в принуждении или применении санкций к государствам за невыполнение взятых ими на себя обязательств, а лишь в контроле за претворением в жизнь положений международных соглашений. Одна из основных задач органов контроля — оказывать содействие и помощь государствам в выполнении ими международных обязательств путем принятия соответствующих решений и рекомендаций»1.

Предусмотренный Европейской конвенцией в 1950 г. контрольный механизм не имел аналогов в практике межгосударственного сотрудничества того времени. Он имеет большие  достоинства и не случайно оказал значительное влияние на создание других региональных систем защиты прав человека, в частности на межамериканскую систему.

В течение достаточно длительного промежутка времени контрольный механизм Европейской конвенции по правам человека был двухступенчатым и предусматривал рассмотрение дел сначала Европейской Комиссией по правам человека, а затем, при условии соблюдения определенных требований и процедур, — Европейским Судом по правам человека. На промежуточном этапе свое слово мог сказать Комитет Министров Совета Европы, который, в отличие от Европейской Комиссии и Европейского Суда, являлся неконвенционным органом. В свою очередь, Комиссия и Суд были созданы специально для контроля за выполнением государствами своих обязательств по Европейской конвенции.

Данная ситуация изменилась совсем недавно. Вступление в силу Протокола № 11 к Конвенции привело к коренному изменению, реформе страсбургского контрольного механизма. Прежняя двухступенчатая система была упразднена и вместо нее был создан единый Европейский Суд по правам человека.

Однако любой анализ нынешнего контрольного механизма будет неполным, даже половинчатым, если за его рамками останутся бывшие страсбургские органы — Комиссия и Суд. Поэтому автор считает своим долгом сказать хотя бы несколько слов о том, что же предшествовало нынешней структуре контроля. Тем более нельзя отрицать, что упраздненные Европейская Комиссия и Европейский Суд внесли огромный вклад в развитие прецедентного права Европейской конвенции, а также во многом предопределили процедуру функционирования нынешнего Европейского Суда по правам человека. Кроме того, представляется, что только сейчас, после завершения процесса реформы контрольного механизма Конвенции, можно в полной мере оценить достоинства и недостатки прежней системы, сделать определенные выводы. Хотя, безусловно, нижеприведенный анализ интересен прежде всего с точки зрения истории функционирования правозащитной системы Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод.

1 Общая теория прав человека / Под ред. Е.А. Лукашевой. М., 1996. С. 452–453.

1. Контрольный механизм
Европейской конвенции до вступления в силу Протокола № 11

1.1. Европейская Комиссия по правам человека

Как уже отмечалось, Европейская Комиссия по правам человека так же, как и Европейский Суд по правам человека, являлась органом, созданным специально для обеспечения соблюдения обязательств, принятых на себя государствами — участниками Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г. Таким образом, оба эти органа были институтами Европейской конвенции, а не Совета Европы.

Согласно п. 1 бывшей ст. 20 Европейской конвенции, Комиссия состояла из числа членов, равного числу государств-участников Конвенции.

Комиссия начала свою деятельность с июля 1955 г., когда требуемое минимальное число государств сделало заявление о признании ее компетенции по бывшей ст. 25 рассматривать жалобы частных лиц.

Члены Европейской Комиссии участвовали в ее работе в личном качестве. В течение всего срока пребывания в должности они не должны были занимать какого-либо поста, несовместимого с их независимостью и беспристрастностью как членов Комиссии или с требованиями, «предъявляемыми к членам Комиссии».

Независимость положения членов Комиссии по отношению к правительствам их стран также вытекала из текста присяги, которую они принимали при вступлении в должность (правило 3 Правил процедуры Европейской Комиссии)1.

Вследствие этого государственные служащие не могли быть избраны в состав Европейской Комиссии. Никаких других требований к кандидатам в члены Комиссии текст Конвенции вплоть до 1990 г. не содержал. Однако в практике выборов были выработаны дополнительные критерии. Кандидаты должны обладать:

а) высокими моральными качествами;

б) компетенцией в вопросах прав человека;

в) значительным юридическим или судебным опытом.

Протокол № 8 к Конвенции, вступивший в силу 1 января 1990 г., дополнил Конвенцию, в частности, следующим: «Кандидаты должны обладать высокими моральными качествами и удовлетворять требованиям, предъявляемым при назначении на высокие судебные должности, или иметь признанный авторитет в вопросах внутреннего или международного права». Подобное подробное перечисление требований, которым должны были удовлетворять члены Европейской Комиссии по правам человека, такое «пристальное» внимание к урегулированию этого вопроса не случайно. Независимость, беспристрастность, объективность и высокий профессионализм в своей области — вот, пожалуй, те основные качества, которыми должны обладать члены любых международных экспертных органов по правам человека не только в рамках Совета Европы, но и Организации Объединенных Наций. Определению критериев для избрания в правозащитные экспертные органы, как правило, уделяется первостепенное внимание при разработке новых международных договоров в области прав человека. Кроме того, высокий авторитет членов экспертного контрольного органа — один из главных залогов его успешной работы. Опыт же Совета Европы в этом вопросе, как представляется, может быть весьма полезным.

Комиссия функционировала на непостоянной основе, поэтому важную роль в деятельности всей системы играл Секретариат. Слушание дел в Комиссии проходило за закрытыми дверями. Конфиденциальный характер данной процедуры имел как положительные, так и отрицательные моменты для эффективной защиты прав и свобод человека, гарантированных Европейской Конвенцией.

Такой характер рассмотрения дел в Комиссии приводил к тому, что не все подробности функционирования контрольного механизма становились достоянием гласности, что не способствовало укреплению доверия к системе, а также не стимулировало подачу петиций. Более того, сам по себе публичный (открытый) характер слушаний уже являлся бы в определенной степени санкцией, так как таким образом государства оказывались бы объектом критики со стороны других государств и общественного мнения. Наконец, открытое рассмотрение дел о нарушении государством своих обязательств по Конвенции имело бы превентивный эффект в отношении других потенциальных «стран-правонарушителей».

Однако, как показывает опыт, государства с большей готовностью соглашаются на международный контроль, когда он носит закрытый характер, по крайней мере, на начальной стадии. Доказательством этому служит тот факт, что потребовалось 35 лет для того, чтобы все государства–участники Европейской конвенции признали процедуру жалоб частных лиц. Кроме того,  для успешного выполнения Комиссией своих функций по п. 1 бывшей ст. 28 (обеспечение дружественного урегулирования) элемент конфиденциальности, как представляется, был незаменимым условием. В таких условиях государства, по общему правилу, более склонны пойти на определенные уступки, что было бы значительно затруднено,  если бы они до этого сделали открытое заявление о своей позиции и участвовали бы в обсуждении дел, получивших общественный резонанс.

Европейская Комиссия по правам человека, прежде всего, рассматривала вопрос о приемлемости поданных петиций в контексте бывших ст. 26 и 27 Европейской конвенции, содержавших требования для признания жалоб приемлемыми. В случае принятия петиции Комиссия совместно с представителями сторон изучала ее с целью установления фактов. Одновременно она представляла себя «в распоряжение заинтересованных сторон с целью обеспечения дружественного урегулирования вопроса на основе уважения прав человека, определенных положениями... Конвенции» (пп. (b) п. 1 бывшей ст. 28 Европейской конвенции).

В случае достижения такого урегулирования Комиссия подготавливала доклад с кратким изложением фактов и согласованного решения, который затем она направляла «заинтересованным государствам, Комитету Министров и Генеральному секретарю Совета Европы для опубликования»  (п. 2 ст. 28). В случае, если дружественного урегулирования достичь не удавалось, Комиссия подготавливала доклад с изложением фактов, в котором она высказывала свою точку зрения относительно того, было или не было допущено нарушение Конвенции. Такой доклад направлялся Комитету Министров Совета Европы и заинтересованным сторонам. При этом, направляя доклад Комитету Министров, Комиссия могла «вносить такие предложения, которые она сочтет уместными» (п. 3 ст. 31).

Основное предназначение Европейской Комиссии по правам человека заключалось в отборе, фильтрации большого числа петиций, которые, как предполагалось, будут поступать в адрес страсбургских контрольных органов. Таким образом, рассмотрение вопроса о приемлемости петиций считалось ключевым в будущей работе Комиссии.

При поступлении жалобы в адрес Европейской Комиссии она проходила процедуру регистрации, что означало, что жалоба отныне находилась в процессе рассмотрения в Комиссии, из чего не следовало делать никаких выводов о признании жалобы приемлемой.

В отношениях с Комиссией государства пользовались услугами своих представителей-агентов, которым могли помогать советники, согласно правилу 31 Правил процедуры Европейской Комиссии2. Частные лица, неправительственные организации или группы частных лиц могли подавать жалобы или выступать в Комиссии через адвоката или любое другое лицо, проживавшее на территории государства — участника Конвенции, если Комиссия не принимала иного решения (правило 32 Правил процедуры Европейской Комиссии)3. Стороны не несли никаких расходов в связи с процедурой в Комиссии — все они оплачивались Советом Европы. Весьма важным было положение Правила 36 Правил процедуры Европейской Комиссии, устанавливавшее следующее: «Комиссия или, в случае если она в данный момент не заседает, ее Председатель могут указать сторонам на промежуточные меры, принятие которых представляется желательным в интересах сторон или надлежащего рассмотрения дела в Комиссии»4.

Из текста Правила следует, что речь идет о рекомендациях со стороны Комиссии, которые не налагают никаких обязательств юридического характера на государства. Это вытекает и из текста Конвенции, которая не уполномочивала Комиссию вводить промежуточные меры обязывающей силы. Как показывает практика, государства чутко прислушивались к таким рекомендациям Европейской Комиссии. Следует также учесть, что Комиссия прибегала к подобным действиям лишь в самых крайних случаях, когда из фактов, представленных автором петиции, определенно следовало, что было допущено нарушение Конвенции, а нежелание принять предложенные меры может иметь следствием непоправимый ущерб интересам сторон или ходу рассмотрения дела. По мнению автора, в некоторых случаях из положения бывшей ст. 25 Конвенции о том, что государства-участники, признавшие право на индивидуальную петицию, «обязуются никоим образом не препятствовать эффективному осуществлению этого права», могло также вытекать обязательство следовать промежуточным мерам, указанным Комиссией.

Решение о признании петиции неприемлемой было окончательным и обжалованию не подлежало. В то время как решение о приемлемости петиции могло быть пересмотрено в любой момент в будущем. Более того, право признания петиции неприемлемой оставлял за собой также и Европейский Суд по правам человека.

Бывшие ст. 26 и 27 Европейской конвенции содержали исчерпывающий перечень оснований для признания петиций неприемлемыми. Учитывая тот факт, что указанные положения практически в неизменном виде «перекочевали» в новый текст Европейской конвенции в соответствии с Протоколом № 11, но уже в аспекте функционирования нового единого Европейского Суда по правам человека, представляется более целесообразным рассмотреть основания для объявления жалоб неприемлемыми в разделе 2.2. этой главы, посвященном функциям нынешнего Суда. Здесь же хотелось бы сделать лишь следующие замечания. При изучении вопроса о приемлемости–неприемлемости петиции Европейская Комиссия неизбежно сталкивалась с необходимостью изучения не только вопросов факта, но и вопросов права. Иными словами, на этой стадии Комиссия должна была рассматривать дело по существу, что, впрочем, не входило в ее компетенцию согласно Европейской конвенции. Однако в действительности Комиссии приходилось выполнять самую настоящую судебную функцию.

В том случае, если Комиссия признавала жалобу приемлемой, она в соответствии с пп. (а) п. 1 бывшей ст. 28 проводила «совместно с представителями сторон изучение жалобы». Одновременно Комиссия предоставляла «себя в распоряжение заинтересованных сторон с целью обеспечения дружественного урегулирования вопроса на основе уважения прав человека, определенных положениями... Конвенции» (пп. (b) п. 1 ст. 28).

Во время такого изучения жалоба все же могла быть еще признана неприемлемой в соответствии со ст. 29, если «в ходе ее рассмотрения выяснится наличие одной из причин, в связи с которыми согласно положениям ст. 27 упомянутая жалоба не может быть принята».

Надлежащее понимание Комиссией всех аспектов дела помогало ей достичь дружественного урегулирования, а также сформировать свое мнение о том, было или не было допущено нарушение Конвенции. При этом недостаточно, чтобы Комиссия изучила лишь факты и обстоятельства дела; она в равной степени должна была изучить и вопросы права.

Если на этапе исследования вопроса о приемлемости жалобы Европейская Комиссия выступала «в качестве самого настоящего судебного органа» и выносила «юридически обязательные решения»5, то изучение жалобы в соответствии с бывшей ст. 28 носило скорее квазисудебный характер. При этом была характерна значительная свобода при проведении изучения жалобы со стороны Комиссии, которая приспосабливала процедуру изучения к обстоятельствам конкретного дела.

Если Комиссия считала это необходимым, она в соответствии с пп. (а) п. 1 бывшей ст. 28 и Правилом 34 (2) Правил процедуры Европейской Комиссии6 могла провести расследование, в том числе посещение территории государства–участника Конвенции. При этом для эффективного ведения такого расследования заинтересованные государства после обмена мнениями с Комиссией должны были создать «необходимые условия».

В Конвенции отсутствовали, да и сейчас отсутствуют какие-либо положения, допускающие принуждение государств-участников к сотрудничеству. Более того, подобное положение дел явно противоречило бы принципу суверенитета государств. Представляется, что в случае отказа государств сотрудничать при посещении страны, когда такое посещение признано абсолютно необходимым, возможно было бы обращение к Комитету Министров. Резолюция Комитета Министров способна была бы оказать существенное воздействие на государство с тем, чтобы способствовать его сотрудничеству с Комиссией и выполнению договорных обязательств по ст. 28. Однако на практике таких случаев отмечено не было. К тому же в случае отказа в сотрудничестве одним из возможных вариантов развития ситуации было бы направление петиции одним из государств-участников Конвенции на другое в силу бывшей ст. 24 Конвенции (право направления межгосударственных петиций в страсбургские контрольные органы), предметом которой было бы нарушение ст. 28  договора.

Чтобы завершить краткий исторический экскурс в процесс функционирования Европейской Комиссии по правам человека, следует упомянуть, что в соответствии с п. 1 бывшей ст. 30 Конвенции Комиссия могла «на любой стадии разбирательства принять решение об исключении жалобы из своего списка дел, если обстоятельства приводят  к выводу о том, что:

а) заявитель не намерен добиваться рассмотрения своей жалобы; или

в) вопрос был решен; или

с) по любой другой причине, установленной Комиссией, было не оправданно продолжать рассмотрение жалобы.   

Однако Комиссия продолжает рассматривать жалобы, если этого требует уважение прав человека, определенных в... Конвенции».

В том случае, если Комиссия решала исключить какую-либо жалобу из своего списка дел уже после признания ее приемлемой, она должна была составить доклад, в котором содержалось бы изложение фактов и решение об исключении жалобы вместе с основаниями для этого. Такой доклад направлялся сторонам, а также в порядке информации Комитету Министров Совету Европы. Кроме того, доклад мог быть опубликован Комиссией (п. 2 бывшей ст. 30).

Если же рассмотрение жалобы не было завершено по какому-либо из оснований, перечисленных в п. 2 ст. 28, ст. 29 или 30, то Комиссия в соответствии с п. 1 ст. 31 составляла «доклад, содержащий факты», и высказывала «свое мнение о том, доказывают ли установленные факты нарушение соответствующим государством его обязательств по... Конвенции». В докладе могли «быть изложены индивидуальные мнения членов Комиссии по этому вопросу». Данный доклад направлялся Комитету Министров Совета Европы, а также заинтересованным государствам, которые не имели права его опубликовать (п. 2 ст. 31).

Доклад Комиссии не считался юридически обязывающим решением, так как полномочие принимать таковые принадлежало исключительно Комитету Министров или Европейскому Суду по правам человека. Последние два органа не были связаны выводами Комиссии, содержащимися в ее докладе, хотя доклад и был наиболее важным  документом из всех, что использовались в ходе слушаний в Комитете Министров и Суде. Важно отметить и тот факт, что Комиссия, по ее мнению, при рассмотрении последующих дел аналогичного характера не была связана выводами своих предыдущих докладов. В действительности же прецедентное право Комиссии было достаточно устойчивым как по вопросу о приемлемости жалоб, так и по вопросу толкования прав и свобод, перечисленных в Европейской конвенции.

Как уже указывалось выше, в соответствии с положениями Европейской конвенции Комиссия должна была также предоставить себя в распоряжение заинтересованных сторон «с целью обеспечения дружественного урегулирования» возникшего спора «на основе уважения прав человека, определенных положениями… Конвенции».

Если дружественного урегулирования достичь не удавалось, Комиссия продолжала рассмотрение дела, по завершении чего в соответствии с бывшей ст. 31 составляла содержащий факты доклад, в котором высказывала «свое мнение о том, доказывают ли установленные факты нарушение соответствующим государством его обязательств по... Конвенции». На этом процедура разбирательства в Комиссии завершалась, однако это не означало, что Европейская Комиссия прекращала выполнять свои функции по примирению. На стадии рассмотрения дела в Комитете Министров или в Европейском Суде разбирательство также могло быть прекращено в связи с достижением соглашения между сторонами. Функцию посредника в этом зачастую играла Комиссия. Представляется, что в случае, если государство-ответчик не выполняло условий дружественного урегулирования, самым подходящим органом для принятия мер мог бы стать, по аналогии с положениями пп. 2 и 3 бывшей ст. 32 и бывшей ст. 54, Комитет Министров Совета Европы. Вместе с тем Конвенция не содержала по этому поводу никаких уточнений.

Таким образом, Европейская Комиссия по правам человека выполняла функции тройного характера: во-первых, судебную (на стадии рассмотрения вопроса о приемлемости — неприемлемости жалоб); во-вторых, квазисудебную (на стадии рассмотрения жалобы в соответствии со ст. 28 и 31 Конвенции); в-третьих, политическую (на стадии содействия достижению дружественного урегулирования).

1.2. Прежний Европейский Суд по правам человека

Как и Европейская Комиссия по правам человека, Европейский Суд по правам человека был создан специально «в целях обеспечения соблюдения обязательств, принятых на себя Высокими Договаривающимися Сторонами по... Конвенции» (бывшая ст. 19).

В отличие от Европейской Комиссии число судей Европейского Суда было равно числу членов Совета Европы, а не числу государств–участников Конвенции (бывшая ст. 38). После вступления в силу Протокола № 11 ситуация изменилась и число членов Суда отныне соответствует числу государств–участников Конвенции. Однако прежний подход к вопросу формирования привел к тому, что Европейский Суд по правам человека стал крупнейшим международным судебным органом. На подобных принципах его комплектования настояли небольшие государства–члены Совета Европы, которые опасались монополии более крупных государств при выдвижении кандидатов в члены Суда.

Согласно п. 3 бывшей ст. 39 Конвенции, кандидаты должны были «обладать высокими моральными качествами и удовлетворять требованиям, предъявляемым при назначении на высокие судебные должности, или быть правоведами с признанным авторитетом».

В первоначальном тексте Конвенции не содержалось требование, чтобы члены Суда были независимы. Данное «упущение» было исправлено позднее, после вступления в силу Протокола № 8, дополнившего, в частности, и бывшую ст. 40 (п. 7), установившую следующее: «Члены Суда участвуют в работе Суда в личном качестве. В течение всего срока пребывания в должности они не должны занимать какого-либо поста, несовместимого с их независимостью и беспристрастностью как членов Суда или требованиями, предъявляемыми к членам Суда».

Кроме того, в 1977 г. Парламентская Ассамблея Совета Европы приняла резолюцию 655 (1977) «О квалификации кандидатов в Европейский Суд по правам человека», содержавшую призыв «не голосовать за кандидатов, которые:

i. не приняли официального обязательства уйти в отставку с должности судьи в течение года, когда им исполнится 75 лет;

ii. в силу своей деятельности зависят от правительства и не приняли официального обязательства уйти в отставку с занимаемого ныне поста при избрании в Европейский Суд по правам человека»7.

«Для рассмотрения каждого переданного ему дела» Суд должен был образовать Палату из девяти судей. Членом Палаты ex-officio становился «судья — гражданин любого государства, являющегося стороной в споре, или, если такового не окажется, то по выбору этого государства любое лицо, которое выступает в качестве судьи»; имена остальных судей определялись «Председателем Суда путем жребия до начала рассмотрения дела» (бывшая ст. 43 Конвенции). Преимущество такой системы формирования Палаты заключалось в том, что в ее составе был как минимум один человек, знакомый с правовой системой государства–ответчика по делу. Подобный подход, как мы увидим из дальнейшего, сохранился и после реформирования контрольного механизма Европейской конвенции в соответствии с Протоколом № 11.

Как  и в случае с Европейской Комиссией, в рассмотрении того или иного дела не мог принимать участие судья, имеющий в нем личный интерес или участвовавший в деле ранее в качестве представителя, адвоката или советника стороны в деле или лица, имеющего интерес в деле, или в качестве члена суда или комиссии по расследованию, или в любом ином качестве.

Слушание дел в Суде носило открытый характер, если только Суд не решит иначе. Подобный характер слушаний был логическим следствием судебного характера процедуры. Обсуждение Судом своей позиции по рассматриваемому делу носило конфиденциальный характер.

В случае, если поданная петиция была признана Европейской Комиссией приемлемой, а все попытки обеспечить дружественное урегулирование оказались напрасными, в течение трех месяцев со дня направления Комиссией доклада Комитету Министров дело могло быть передано для рассмотрения в Европейский Суд (п. 1 бывшей ст. 32 и бывшая ст. 47). В соответствии со ст. 5 Протокола № 9, внесшего ряд изменений в процедуру контрольного механизма, передавать дело в Суд имели право:

a) Комиссия;

b) Высокая Договаривающаяся Сторона, гражданин которой предположительно является жертвой;

c) Высокая Договаривающаяся Сторона, которая передала дело на рассмотрение Комиссии;

d) Высокая Договаривающаяся Сторона, против которой подана жалоба;

e) лица, неправительственные организации или группа лиц, подавшие жалобу в Комиссию.

Суд мог рассматривать дело только в случае, если государство — ответчик по делу ранее путем специального заявления объявило о своем признании юрисдикции Суда в качестве обязательной или же признало юрисдикцию Суда ad hoc (ст.  46  Конвенции). Такая факультативная юрисдикция Европейского Суда была впоследствии изменена на императивную в соответствии с положениями Протокола № 11.

В случае если дело в Суд передавалось лицом, неправительственной организацией или группой лиц, то сначала оно выносилось на рассмотрение комитета в составе трех членов Суда, причем в этот состав входил ex-оfficio судья, избранный от государства-ответчика по делу, или же, в случае отсутствия такового, лицо по его выбору, которое заседало в качестве судьи. Если жалоба подавалась против более чем одного государства, то соответствующим образом увеличивалось число членов комитета.

Другое важное изменение, внесенное Протоколом № 9, заключалось в том, что, если дело не вызывало серьезных вопросов, затрагивающих толкование или применение Конвенции, и не заслуживало в силу какой-либо другой причины рассмотрения его Судом, комитет мог единогласно постановить, что такое дело Судом рассматриваться не будет. В таком случае дело вновь возвращалось в Комитет Министров Совета Европы, который в соответствии с положениями ст. 32  решал вопрос, имело ли место нарушение Конвенции.

Решение Суда по делу обязательно для исполнения сторонами и не подлежит оспариванию (бывшие ст. 52 и 53). При определенных условиях Суд мог в соответствии со ст. 50 Конвенции принять решение о выплате потерпевшей стороне справедливой компенсации. Решение Суда направлялось Комитету Министров, который должен был осуществлять «надзор за его исполнением».

Из вышесказанного можно сделать вывод, что для того, чтобы Суд мог рассмотреть дело, должны быть выполнены пять условий.

Во-первых, предварительно петиция должна быть направлена в Европейскую Комиссию по правам человека и объявлена последней приемлемой.

Во-вторых, попытка Комиссии обеспечить дружественное урегулирование должна оказаться безрезультатной.

В-третьих, дело должно быть передано в Суд в течение трех месяцев со дня направления Комиссией своего доклада в Комитет Министров Совета Европы.

В-четвертых, дело в Суд могло быть передано только теми, кто на это уполномочен Протоколом № 9 к Европейской конвенции.

В-пятых, государство–ответчик по делу должно было признать юрисдикцию Суда рассматривать дело.

Невыполнение какого-либо одного из этих условий делает невозможным рассмотрение дела Судом.

Из прежнего текста Конвенции (п. 1 ст. 32 и ст. 47) становится очевидным намерение авторов Конвенции первоначально пропустить поданную петицию через всю процедуру ее рассмотрения Комиссией. Ст. 47 Конвенции прямо предусматривала, что «Суд может принять дело к рассмотрению лишь после того, как Комиссия признает безрезультатность усилий по дружественному урегулированию», при этом Комиссия должна была сначала передать доклад, подготовленный ею в соответствии с п. 1 ст. 31 Конвенции. Петиции, ранее признанные неприемлемыми, не могут быть предметом рассмотрения Суда, поскольку решение о неприемлемости обязательно.

Когда дело в Суд передавалось Европейской Комиссией, последняя поступала таким образом в интересах общественного интереса. Уже при передаче первого  дела в Суд тогдашний Председатель Европейской Комиссии заметил, что она делает это от имени правительств и народов всех государств–членов Совета Европы. Подобное заявление еще раз подчеркивало тот факт, что Конвенция служит интересам общеевропейского публичного порядка.

Бывшая ст. 48 устанавливала, что Суд может рассматривать переданное ему дело лишь в том случае, если государство-ответчик признало обязательную юрисдикцию Суда или же дало согласие на рассмотрение дела Судом ad hoc. Государство могло признать юрисдикцию Суда путем специального «факультативного заявления», которое затем сдавалось на хранение Генеральному секретарю Совета Европы. В таком заявлении государство-участник объявляло, что оно «признает ipso facto и без специального соглашения обязательную юрисдикцию Суда в отношении вопросов, относящихся к толкованию и применению... Конвенции».

Такие заявления, согласно п. 2 ст. 46, могли «быть безусловными или на условиях взаимности с несколькими или некоторыми другими Высокими Договаривающимися Сторонами или на определенное время».

Условие взаимности является обычным (распространенным) в общем международном праве и в этом плане оправданным, так как речь идет о решениях по спорам относительно норм, создающих взаимные права для государств. В случае же Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод данное условие, по мнению автора, противоречило уже упоминавшемуся объективному характеру этого договора, а также принципу коллективных гарантий государствами–участниками прав и свобод, закрепленных в Конвенции. Представляется, что объективному характеру предусмотренного Конвенцией контрольного механизма в наибольшей степени отвечала бы ситуация, при которой ратификация Европейской конвенции автоматически означала бы признание юрисдикции Европейского Суда в качестве обязательной. Примечательно, что именно эта точка зрения возобладала при составлении Протокола № 11 к Европейской конвенции, и отныне юрисдикция Европейского Суда обязательна для всех государств-участников Конвенции в силу изменений, внесенных в текст Конвенции данным Протоколом.

Указанные заявления государства-участники делали, как правило, на определенный срок, как это допускалось п. 2 бывшей ст. 46, впоследствии продлевая этот срок путем нового заявления.

Наряду с признанием путем факультативного заявления юрисдикции Суда по неопределенному числу дел государство могло в соответствии со ст. 48 дать согласие на рассмотрение того или иного дела Судом ad hoc. Такое согласие могло быть явно выражено путем одностороннего заявления заинтересованного государства.

В практике контрольных органов были случаи, когда мнения Комиссии и Суда по рассматриваемым ими делам расходились. Такое происходило в том числе и по вопросу о признании жалобы приемлемой или неприемлемой. В частности, в 1980 г. Суд впервые в практике страсбургских контрольных органов пересмотрел решение Комиссии о приемлемости петиции по делу Ван Оостервийк против Бельгии, поддержав предварительные возражения бельгийской стороны, настаивавшей на том, что Комиссия была обязана объявить жалобу неприемлемой, поскольку заявитель до обращения в международные контрольные органы не исчерпал все внутренние средства правовой защиты8. Данный вопрос был весьма чувствительным для страсбургских органов, поскольку в таком случае, по мнению автора, нарушалась целостность контрольной процедуры по Конвенции. В Конвенции отсутствовало упоминание о том, что вопрос о признании петиций приемлемыми или неприемлемыми входит исключительно в компетенцию Европейской Комиссии. Кроме того, не было гарантий того, что решения Комиссии абсолютно безошибочны как с фактической, так и с юридической точек зрения. При таком положении подрывался авторитет Комиссии как одного из основных контрольных органов Европейской конвенции. Одновременно возникало чувство неуверенности у авторов петиций, которые  начинали сомневаться относительно дальнейшей судьбы петиций после прохождения Европейской Комиссии и Комитета Министров.

Следует тем не менее отметить, что у Суда крайне редко появлялись сомнения относительно правильности решения Комиссии по вопросу о приемлемости жалоб.

Однако необходимо учитывать и то, что авторы Конвенции при ее разработке не стремились создавать иерархию подчиненности двух органов, а как бы противопоставили Европейскую Комиссию и Европейский Суд, наделив каждого из них своей компетенцией по осуществлению контрольных функций. Таким образом, ни один из двух органов не находился в подчинении у другого.

Для рассмотрения дела Палата Суда могла в целях получения информации использовать различные источники. Основой для рассмотрения служил, безусловно, доклад Комиссии. Вместе с тем Суд не был связан выводами Европейской Комиссии относительно того, доказывают ли установленные факты нарушение соответствующим государством его обязательств по Конвенции. В равной степени Суд был вправе считать факты, упомянутые в докладе Комиссии, не установленными. Однако именно в последнем названном аспекте следует признать, что доклад Европейской Комиссии — крайне важный источник информации, в особенности если учитывать обстоятельства его составления.

Палата могла заслушивать свидетелей, экспертов или любых других лиц, чьи показания могли оказать Суду содействие в рассмотрении им дела. В случае возражения против выступления определенного лица в качестве свидетеля или эксперта Палата принимала по этому поводу специальное решение. Если Палата принимала решение о невозможности выслушать такое лицо в качестве свидетеля, его тем не менее можно было заслушать в целях получения информации.

В ходе процедуры разбирательства Палата могла делегировать одного или нескольких своих членов для проведения расследования, включая посещение страны, или же для заслушивания показаний каким-либо иным образом. Для содействия проведению такого расследования на месте Председатель Суда мог обратиться к соответствующему правительству. В данном случае обязательство государства-участника сотрудничать вытекало из самого факта ратификации Европейской конвенции.

Наконец, Палата была вправе обратиться по своему выбору к любому лицу или учреждению с просьбой предоставить информацию, высказать мнение или представить доклад по тому или иному вопросу.

В подавляющем большинстве случаев процедура разбирательства в суде заканчивалась вынесением мотивированного судебного решения. Судебное решение оглашалось на открытом заседании, после чего направлялось Комитету Министров, который в соответствии с бывшей ст. 54 Конвенции осуществляет надзор за его выполнением (обязанность Комитета Министров Совета Европы осуществлять надзор за исполнением решений Суда была сохранена и после реформирования контрольного механизма Конвенции и закреплена в п. 2 ст. 46).

Решение Суда является окончательным (бывшая ст. 52 Конвенции). Однако Суд мог получать запросы на предмет толкования или пересмотра решения.

Кроме того, Суд был вправе выносить решение и в случае неявки одной из сторон. Однако подобных случаев в практике Суда не было.

Процедура рассмотрения дела в Европейском Суде не всегда заканчивалась вынесением судебного решения в подлинном смысле этого слова, т. е. решением по существу дела. Как и в случае с Европейской Комиссией, разбирательство могло быть прервано, причем в случае с Судом существуют два варианта возможного развития событий.

Во-первых, при подаче петиции государством Суд мог принять решение исключить такую петицию из своего списка дел, если государство-петиционер известит Секретаря Суда о своем намерении более не настаивать на рассмотрении дела, с чем соглашаются и другие стороны.

Во-вторых, Палата могла принять решение исключить из своего списка дел петицию, переданную ранее в Суд Комиссией и/или государством, если Палата извещена о достижении дружественного урегулирования, соглашения или какого-либо иного разрешения спора. Но Палата не обязана, а лишь имеет право исключить в таких условиях жалобу из своего списка дел. Напротив, ввиду возложенных на Суд в соответствии с бывшей ст. 19 обязанностей Палата может принять решение о продолжении рассмотрения дела.

В данном контексте представляет интерес позиция Суда при рассмотрении дела Де Бекер против Бельгии. Уже на стадии разбирательства дела в Суде в Бельгии были внесены изменения в законодательство, которые относились к рассматриваемому делу. Таким образом, бельгийское правительство утверждало, что жалоба удовлетворена, с чем согласился и автор жалобы. Суд не встретил каких-либо возражений ни со стороны Комиссии, ни со стороны автора жалобы против того, что данная жалоба была исключена Судом из своего списка дел. Суд решил, что оснований для продолжения разбирательства нет, а лежащая в основе дела разница во взглядах имеет интерес лишь с точки зрения истории9.

Представляется, что с точки зрения эффективного выполнения Конвенции данное решение Суда имеет не так уж много достоинств. Несмотря на то, что Суд был вправе прекратить рассмотрение дела, он упустил из виду то обстоятельство, что даже декларативное решение может иметь общий превентивный эффект и в том случае, если оно будет касаться уже изменившейся с момента подачи жалобы ситуации. Более того, доверие к средствам защиты, предоставленным Конвенцией, может быть существенно подорвано, если разбирательство прерывается на столь поздней стадии по причине скоропалительной реакции государства-ответчика, которое ранее отказывалось от урегулирования. Подобным отношением Суд может поощрить такой подход, при котором государства при попытке достичь дружественного урегулирования будут значительно дольше настаивать на своей точке зрения, зная, что на более позднем этапе они смогут без ущерба для себя от нее отказаться. Представляется, что такая опасность сохраняется и теперь, даже после вступления в силу Протокола № 11 к Конвенции.

В ходе процедуры разбирательства в Суде Комиссия выполняла роль amicus curiae — независимого и беспристрастного совещательного, консультативного органа по вопросам факта и права дела, рассматриваемого Судом. Из статуса Комиссии как органа Конвенции следовало, что даже если дело в Суд передано Комиссией, она выступала в нем не как сторона, а как выразитель общественных интересов. Важно отметить, что активность Комиссии была разной, в зависимости от того, рассматривалось ли дело между двумя государствами или же между частным лицом и государством. В первом случае стороны находятся в абсолютно равном положении, что было в определенной степени гарантией состязательности процесса. В случае же рассмотрения дела по жалобе, автор которой — частное лицо, Комиссия играла более активную роль с тем, чтобы попытаться хотя бы отчасти «компенсировать» неравное положение частного лица и государства.

На протяжении длительного отрезка времени Комиссия сама занималась тем делом, которое направляла в Суд. Более того, на определенном этапе Комиссия даже выполняла ту же задачу, что и Суд: пыталась дать ответ на вопрос, было или не было допущено нарушение Конвенции. Таким образом, наблюдалась определенная преемственность в выполнении своих задач Европейской Комиссией и Европейским Судом по правам человека.

Задача Комиссии в отношении рассмотрения дела Судом заключается, следовательно, в том, чтобы объективно представить Суду обстоятельства дела, а также всю информацию, которая стала известна Комиссии в ходе самостоятельного рассмотрения дела. Кроме того, Комиссия должна оказывать содействие Суду при разбирательстве направленного ему дела. Таким образом, Комиссия стремилась помогать Суду объективно и беспристрастно.

1.3. Роль Комитета Министров Совета Европы
до реформы контрольного механизма Конвенции

В отличие от Европейской Комиссии и Европейского Суда Комитет Министров никогда не был органом Европейской конвенции. Однако при разработке Конвенции ее авторы посчитали необходимым наделить его определенными полномочиями, связанными с функционированием контрольного механизма, что, впрочем, далеко не всегда способствовало улучшению защиты прав человека в рамках Конвенции.

Согласно бывшей ст. 21 Конвенции Комитет Министров избирал членов Европейской Комиссии по правам человека. Кроме того, Комитет составлял список кандидатов для избрания в качестве судей Европейского Суда (сами выборы проходят в рамках Парламентской Ассамблеи Совета Европы). Однако эти две функции, при всей их важности и необходимости, играли лишь второстепенную роль по сравнению с другими, о которых речь пойдет ниже.

При создании контрольного механизма в рамках Европейской конвенции его учредители пошли на компромисс, наделив Комитет Министров, орган сугубо политический, функциями квазисудебного характера. Это решение, при всех его недостатках и порождаемых им неудобствах, было «политико-правовой реальностью функционирования регионального механизма контроля за соблюдением государствами–членами прав человека»10.

Согласно бывшей ст. 53 Европейской конвенции «Высокие Договаривающиеся Стороны брали на себя обязательство исполнять решения по любому делу», в котором они являлись сторонами. Надзор за выполнением решений возложен в соответствии с бывшей ст. 54 и нынешней ст. 46 Конвенции на Комитет Министров Совета Европы. Если Суд приходил к выводу о том, что имело место нарушение Конвенции и/или Суд постановлял выплатить потерпевшей стороне справедливую компенсацию по бывшей ст. 50 Конвенции, Комитет был обязан запросить соответствующее государство относительно принятых им мер по исполнению решения Суда. Комитет не мог считать, что он выполнил свои функции по ст.  54 Европейской конвенции до тех пор, пока он не принимал к сведению переданную ему информацию и пока потерпевшей стороне не была выплачена справедливая компенсация (если такое решение было принято Судом).

Однако наиболее важными контролирующими функциями в области соблюдения за государствами-участниками Европейской конвенции своих договорных обязательств Комитет Министров был наделен в соответствии с бывшей ст. 32 Конвенции. В случае, если жалоба признавалась Европейской Комиссией приемлемой и доклад Комиссии поступал Комитету Министров, а дело не было передано в течение трех месяцев в Европейский Суд при наличии всех перечисленных условий, Комитет Министров был обязан принять решение «большинством в две трети голосов членов, имеющих право участвовать в заседаниях Комитета, имело ли место нарушение Конвенции». В данном случае на Комитет Министров были возложены функции, по существу, аналогичные тем, которые выполняются Европейским Судом, хотя процедуры, которым следуют эти два органа, значительно отличались одна от другой.

Решение как в том, так и в другом случае носило обязательный характер: согласно п. 4 бывшей ст. 32 Европейской конвенции «Высокие Договаривающиеся Стороны обязуются рассматривать как обязательное для них любое решение, которое Комитет Министров может принять» по переданным ему делам. Однако государству-нарушителю в соответствии с п. 3 ст. 32 предоставлялся определенный срок для принятия «удовлетворительных мер», в то время как для исполнения решения Суда возможность установления подобных временных рамок по Конвенции не предусматривалась.

В целом же выполнение Комитетом Министров вышеуказанной функции носило квазисудебный характер. Чисто политическая природа данного органа, а также то, что он состоит из государственных служащих, которые не могут быть беспристрастными, объективными и независимыми, а также в большинстве своем не являются юристами по профессии и квалификации, — все это позволяет сделать вывод о том, что подобная ситуация с правовой и логической точек зрения была абсолютно ненормальная.

После того как Европейская Комиссия завершала рассмотрение дела, она составляла доклад, который передавался Комитету Министров. Однако последний получал право рассмотреть дело лишь по прошествии трех месяцев с момента поступления к нему этого доклада, а также при условии, что дело в соответствии со ст. 32 Конвенции не было передано в Европейский Суд по правам человека. Если государство-ответчик не признавало обязательную юрисдикцию Суда, то оно могло дать свое согласие на рассмотрение дела Европейским Судом ad hoc.

В случае, если в соответствии с п. 2 ст. 32 Комитет Министров приходил к выводу, что Конвенция была нарушена, соответствующее государство-нарушитель должно было в течение периода времени, обозначенного Комитетом, принять соответствующие меры. По всей видимости, именно указанное конвенционное положение служило юридическим основанием для Комитета Министров давать советы или рекомендации или делать предложения государству-нарушителю, которые не могли рассматриваться в качестве решений по смыслу п. 4 бывшей ст. 32 Европейской конвенции. Таким образом, они не порождали у государств, которым они были адресованы, каких-либо обязательств юридического характера.

Все государства–члены Совета Европы имели полное право участвовать в работе Комитета Министров при выполнении последним своих функций по ст. 32 Конвенции. Следовательно, подобным правом обладало и государство–ответчик по конкретному делу. Одним из толкований Комитетом Министров ст. 20 Устава Совета Европы  стал вывод о том, что государства–участники спора могли голосовать на общих основаниях с другими членами Комитета Министров. Представляется, что подобное положение находится в полном соответствии с принципом суверенного равенства государств.

В то же время частное лицо, подавшее жалобу в Европейскую Комиссию по правам человека, едва ли обладало вообще каким-либо статусом во время рассмотрения дела Комитетом Министров. Подобное положение вряд ли совместимо с принципом «равенства сторон» в деле, который в целом был характерен для других стадий рассмотрения жалоб в страсбургских контрольных органах. Оно также, по мнению автора, противоречило общему генезису Европейской конвенции, о чем свидетельствует вступление в силу Протоколов № 9 и № 11 к Конвенции. Вместе с тем нельзя забывать и о том, что полномочия Комитета Министров по этому вопросу рассматривались как результат политического компромисса, а также о том, что вступление в силу Протокола № 11 к Европейской конвенции привело к коренному изменению в работе контрольного механизма, лишив Комитет Министров функции по рассмотрению дел.

Хотя п. 1 бывшей ст. 32 Европейской конвенции и предусматривал, что рассмотрение дела Комитетом Министров Совета Европы должно заканчиваться вынесением решения о наличии или отсутствии нарушения Конвенции, в практике Комитета были случаи, когда указанная процедура прерывалась в связи с достижением какого-либо урегулирования. При этом, по мнению Комитета Министров, он должен был убедиться в том, что соответствующее решение основано на уважении прав человека, как оно определено в Конвенции.

Комитет иногда прерывал рассмотрение дела в случае, если стороны не достигали урегулирования, но предпринимали определенные шаги к тому, чтобы исправить положение.

Одним из наиболее критикуемых положений Европейской конвенции всегда было требование квалифицированного большинства в две трети по п. 1 ст. 32 для принятия решения о том, было или не было нарушение Конвенции. В частности, в практике Комитета Министров были случаи, когда требуемое большинство не набиралось ни для констатации факта нарушения, ни для отрицания такового. В данной ситуации вообще не принималось никакого решения, при этом никакого урегулирования не достигалось, никаких гарантий исправления положения не давалось. Представляется, что подобная практика противоречила духу и букве Конвенции. Действительно, Комитету Министров было поручено по п. 1 ст. 32 гарантировать, чтобы в любом случае результатом функционирования контрольного механизма было обязывающее стороны решение о наличии или отсутствии нарушения Конвенции.

В тех случаях, когда Комитет Министров приходил к выводу, что было нарушение Конвенции, он в соответствии с п. 2 бывшей ст. 32 должен был указать временные рамки, в которые государство-нарушитель должно было принять меры в связи с решением Комитета. Однако на практике такого не происходило.

В целом деятельность Комитета Министров Совета Европы в соответствии со ст. 32 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод нельзя было считать идеальной в силу вышеуказанных причин. Политический элемент в функционировании «контрольного механизма» имеет свои преимущества, например при процедуре дружественного урегулирования. В то же время не устранялся естественный элемент недоверия, который присутствовал у частных лиц, когда политический орган принимал судебные решения.

1 Rules of Procedure of the European Commission of Human Rights. Strasbourg, 1993. P. 3.

2 Rules of Procedure of the European Commission of Human Rights. Strasbourg, 1993. P. 9.

3 Ibid. P. 9.

4 Ibid. P. 10.

5 Энтин М.Л. Указ. соч. С. 48.

6 Rules of Procedure of the European Commission of Human Rights. Strasbourg, 1993. P. 9.

7 Цит. по кн.: Van Dijk P., Van Hoof G. J. H. Theory and Practice of the European Convention on Human Rights. Deventer, 1990. P. 27.

8 Решение от 6 ноября 1980 года по делу Van Oоsterwijk. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 40 (1981). P. 20.

9 Решение от 27 марта 1962 года по делу De Becker vs. Belgium. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 4 (1962). P. 23–27.

10 Энтин М.Л. Международные гарантии прав человека (практика Со ве та Европы). М., 1992. С. 102.

2. Страсбургский контрольный механизм (современное состояние)

2.1. Необходимость реформы и ее предпосылки

По словам М.Л. Энтина, «80-е годы стали для контрольного механизма Совета Европы порой зрелости. Он заработал в полную мощь. Выросли его авторитет и влияние. Он превратился в важный фактор интеграции правовых и социальных систем стран–участниц Европейской конвенции»1. С этим нельзя не согласиться. Однако успех страсбургского контрольного механизма одновременно выявил и существенные его недостатки.

Как отмечают Р. Макдональд, Ф. Матшер и Х. Петзольд, «система, созданная по Конвенции, со всей очевидностью демонстрирует слабости, причины которых можно отследить по тем компромиссам, которые были необходимы при составлении Конвенции в конце сороковых годов»2. Контрольный механизм, предусмотренный Конвенцией, носил откровенно половинчатый характер. Возложение функций по контролю за соблюдением государствами-членами своих обязательств по договору сразу на четыре органа с неизбежностью привело к созданию весьма громоздкого и неповоротливого механизма. При этом одни органы (Суд) выполняют чисто судебные функции, другие (Комиссия и Комитет Министров) — квазисудебные, а также политические. Не следует забывать и о том, что в те годы создание иной системы было просто невозможно, а нынешняя в значительной степени — итог достигнутого компромисса. «Страны региона выбрали не оптимальный вариант, а тот, на который они были готовы в то время пойти»3.

Одной из главных причин, требовавших реформирования контрольного механизма, было увеличение числа и сложности дел. Весь процесс разбирательства — от поступления жалобы в Европейскую Комиссию до судебного решения — по существу занимает довольно много времени. Учитывая, что дела в Европейский Суд в основном поставляла Комиссия, последняя была просто не в состоянии в нынешних условиях справиться с собственным объемом работы. К примеру, по состоянию на конец января 1994 г. Комиссия даже не приступала к рассмотрению 1487 петиций из общего числа поступивших в ее адрес4. Кроме того, «бремя тяжести, которое ложится на Комиссию и Суд, постоянно возрастает, хотя они и не являются органами, которые действуют в режиме полного рабочего времени»5.

Другая веская причина для реформы системы контрольных механизмов Конвенции — полноправное участие все большего числа стран Центральной и Восточной Европы в работе системы6. Реальностью функционирования Совета Европы служит тот факт, что принятие в организацию новых членов автоматически влечет за собой их присоединение к Европейской конвенции. Учитывая в целом неблагоприятную ситуацию с правами человека в странах с тоталитарным прошлым, следует ожидать нового потока индивидуальных петиций в страсбургские контрольные органы. С принятием в конце 1996 г. в Совет Европы Хорватии общее число членов организации достигло 40, а после вступления в Совет Грузии стало равняться 41. Контрольный же механизм, разрабатывавшийся в конце 40-х гг. нашего столетия, задумывался для 10–12 стран. Увеличение количества государств-членов само по себе неизбежно вызывает необходимость реформы. Но важнее другое7. Срочная радикальная реформа данного механизма диктуется, прежде всего, необходимостью создания сильного и эффективного постоянно действующего судебного контрольного механизма.

Впервые идея о слиянии Европейской Комиссии по правам человека и Европейского Суда по правам человека в один орган прозвучала в июле 1982 г. в ходе восьмого заседания Комитета экспертов по улучшению процедур защиты прав человека. Однако на высоком политическом уровне эта идея была высказана лишь в марте 1985 г. на Межминистерской конференции по правам человека в Вене в связи с докладом на эту тему, подготовленным делегацией Швейцарии8.

В дальнейшем идея о слиянии детально обсуждалась в соответствующих структурах Совета Европы. Однако в 1990 г. Голландия и Швеция предложили сохранить существующую структуру Комиссии и Суда, внеся лишь определенные изменения в их функции. Согласно предлагавшейся схеме, именно Европейская Комиссия наделялась правом судить о том, было ли допущено нарушение Европейской конвенции. Стороны в деле (частные лица и государства) получали право обращаться с апелляцией в Европейский Суд по правам человека. Достоинство предлагавшихся изменений заключалось в том, что наиболее важные дела, в том числе вопросы толкования Конвенции, рассматривались бы дважды. В то же время данная система имела ряд существенных недостатков. Сроки рассмотрения дел не сокращались, а при определенных условиях могли и увеличиться. Создание системы рассмотрения дел двумя европейскими инстанциями могло бы «полностью исказить дух и философию установленной Конвенцией системы»9.

На протяжении нескольких лет эксперты Совета Европы не были уверены в том, на базе каких именно предложений следует строить концепцию реформы.

В ноябре 1991 г. Комитет Министров объявил наиболее приоритетной задачей ускорение работы по реформированию контрольного механизма, учрежденного Конвенцией10. В своей рекомендации 1194 (1992) «О реформе контрольного механизма Европейской конвенции о правах человека» Парламентская Ассамблея Совета Европы выразила свое убеждение в том, что «реформу контрольного механизма... далее откладывать нельзя»11. Одновременно Парламентская Ассамблея рекомендовала Комитету Министров Совета Европы:

«i. Предпринять необходимые шаги для безотлагательной реформы контрольного механизма Европейской конвенции о правах человека;

ii. При этом отдать явное предпочтение предложению о создании единого постоянно действующего Суда взамен существующих Комиссии и Суда;

iii. Воздержаться от принятия временного решения, которое способно отложить необходимую реформу»12.

В том же году Комитет Министров Совета Европы подтвердил то значение, которое он придает насущной проблеме реформы, и, отметив вышеуказанную рекомендацию Парламентской Ассамблеи, согласился с тем, что поиск скорейшего решения этой проблемы должен занимать важное место среди первоочередных задач организации. Одновременно Комитет отметил, что необходимо как можно скорее принять политическое решение13. Несмотря на все старания, проект протокола не был подготовлен, как планировалось, к встрече глав государств и правительств Совета Европы, состоявшейся 8 и 9 октября 1993 г. в Вене.

После консультаций с Европейской Комиссией, Европейским Судом и Парламентской Ассамблеей текст, наконец, удалось подготовить к 20 апреля 1994 г., а 11 мая того же года он был открыт для подписания. Протокол вступил в силу с 1 ноября 1998 г., а в полную силу новый реформированный контрольный механизм начал работать год спустя после завершения годичного переходного периода.

2.2. Основные параметры реформы.
Функции нового Суда

Как уже упоминалось выше, Протокол № 11 заменил бывшие ст. 19–56 Конвенции, а также Протокол № 2. Главное в новой системе — упразднение Комиссии и Суда и создание на их основе единого Европейского Суда по правам человека. Кроме того, право частных лиц подавать жалобы перестало иметь факультативный характер14. Таким образом, впервые в практике международных судебных органов частные лица автоматически получают туда прямой доступ. Комитет Министров Совета Европы утратил свое право в соответствии с бывшей ст. 32 принимать решение о том, имело ли место нарушение Конвенции. За ним, однако, осталось важное полномочие осуществлять надзор за выполнением решений Европейского Суда.

В соответствии с п. 1 ст. 32 «в ведении Суда находятся все вопросы, касающиеся толкования и применения Конвенции и Протоколов к ней, которые могут быть переданы ему» в предусмотренных Конвенцией случаях. При возникновении спора о подсудности дела Суду вопрос разрешается Европейским Судом по правам человека.

Согласно новой ст. 27 Европейской конвенции, «для рассмотрения переданных ему дел Суд образует Комитеты в составе трех судей, Палаты в составе семи судей и Большую палату в составе семнадцати судей». В полномочия пленарных заседаний Суда входит избрание Председателя суда и одного или двух его заместителей; образование Палат Суда; избрание Председателей Палат Суда; принятие Правил процедуры Суда; избрание Руководителя канцелярии и одного или нескольких его заместителей (новая ст. 26). Таким образом, на пленарных заседаниях Суда дела не заслушиваются. Новый единый Европейский Суд выполняет все те функции, которые ранее принадлежали Комиссии и Суду, а также Комитету Министров (в отношении полномочий последнего по проанализированной выше бывшей ст. 32 Конвенции).

Процедура рассмотрения петиций в соответствии с новой системой в общих чертах заключается в следующем. После регистрации петиции Палата назначает по ней судью-докладчика. Затем петиция рассматривается Комитетом в составе трех судей, включая судью-докладчика. Комитет может единогласно объявить индивидуальную жалобу неприемлемой или вычеркнуть ее из списка подлежащих рассмотрению дел, «если такое решение может быть принято без дополнительного изучения жалобы». Если такое решение не принято Комитетом, петиция передается Палате, которая решает как вопрос о приемлемости петиции, так и само дело по существу. Все решения по межгосударственным жалобам принимаются Палатой. Мотивированное решение о приемлемости выносится отдельно, если Суд не решит иначе.

Как и при предыдущей системе, в случае признания жалобы приемлемой Суд продолжает рассмотрение дела и одновременно «предоставляет свои услуги заинтересованным сторонам с целью обеспечения дружественного урегулирования дела на основе прав человека, как они определены в... Конвенции и Протоколах к ней» (п. 1(b) ст. 38). Для создания условий, благоприятствующих достижению дружественного урегулирования, Европейская конвенция особо предусматривает, что процедура его согласования должна носить конфиденциальный характер.

Согласно ст. 30, в любой момент до вынесения собственного постановления Палата может при определенных условиях «уступить юрисдикцию в пользу Большой Палаты, если ни одна из сторон не возражает против этого». В частности, такое может произойти, если находящееся на рассмотрении Палаты дело «поднимает серьезный вопрос, касающийся толкования Конвенции или Протоколов к ней, или если решение вопроса может войти в противоречие с ранее вынесенным Судом постановлением» (ст. 30).

В Конвенции предусматривается возможность повторного слушания дела Большой Палатой, — это нововведение по сравнению с предыдущим контрольным механизмом. По п. 1 ст. 43 «в течение трех месяцев с даты вынесения Палатой постановления любая из сторон в деле в исключительных случаях может подавать прошение о его направлении на рассмотрение Большой Палатой». Такое прошение будет изучено Комитетом в составе пяти судей Большой Палаты и принято, «если дело поднимает серьезный вопрос, касающийся толкования или применения... Конвенции или Протоколов к ней, или другой серьезный вопрос общего характера» (п. 2 ст. 43). Подробнее эта новая функция будет проанализирована ниже.

Для того чтобы понять, что же авторы реформы подразумевали под термином «серьезный вопрос, касающийся толкования или применения Конвенции», следует обратиться к тексту Пояснительной записки к Протоколу № 11, в соответствии с которым и была осуществлена реформа контрольного механизма. Согласно Пояснительной записки, речь идет о серьезном вопросе, касающемся толкования Конвенции, когда: а) решается важный вопрос, по которому ранее Суд не принимал никакого решения; б) решение важно для рассмотрения дел в будущем, а также для развития прецедентного права Суда; в) рассматриваемое решение не соответствует ранее принятому Судом решению. Речь идет о серьезном вопросе, касающемся применения Конвенции, когда постановление Суда вызывает необходимость внесения серьезных изменений в национальное право или административную практику государств-участников, но вместе с тем не возникает вопроса о толковании Конвенции. «Серьезный вопрос общего характера должен затрагивать существенную политическую проблему или важный вопрос, относящийся к линии поведения»15.

Постановления Большой Палаты являются окончательными. Решение «любой из Палат становится окончательным:

а) если стороны заявляют, что не будут обращаться с прошением о направлении дела в Большую Палату; или

b) через три месяца после вынесения постановления отсутствует прошение о направлении дела в Большую Палату; или

с) если Комитет Большой Палаты отклоняет прошение о направлении дела на повторное рассмотрение согласно положениям ст. 43» (п. 2 ст. 44).

Как и прежде, судей нового Суда избирает Парламентская Ассамблея, но уже в количестве, соответствующем числу государств–участников Конвенции, и сроком на шесть лет в отличие от предыдущего девятилетнего срока.

Новая ст. 24 допускает, что судья может быть отстранен от должности, «когда прочие судьи большинством в две трети голосов принимают решение о том, что он перестает соответствовать предъявляемым требованиям». Отменено правило бывшей ст. 38 о том, что «в состав Суда не должно входить более одного гражданина от одного и того же государства». Также новым является положение о возрастном ограничении: согласно п. 6 ст. 23 «Срок полномочий членов Суда истекает по достижении ими 70 лет». Суд пользуется услугами собственной канцелярии и референтов.

Текст Конвенции в соответствии с изменениями, внесенными Протоколом № 11, подробно регламентирует порядок рассмотрения жалоб и дел Судом, а также передачи дел Большой Палате Суда.

*   *   *

Остановимся теперь на некоторых важных аспектах функционирования Суда, сохраненных в порядке преемственности от предыдущего контрольного механизма. Один из первых вопросов, с которым сталкивается Суд при получении очередной жалобы, — это решение проблемы о ее приемлемости или неприемлемости. В связи с тем, что предыдущие контрольные органы Европейской конвенции (Европейская Комиссия по правам человека и Европейский Суд по правам человека) накопили достаточно богатый опыт прецедентного права по этой теме, представляется целесообразным опереться на их соответствующую экспертизу.

Бывшие ст. 26 и 27 Конвенции содержали исчерпывающий перечень требований, которым должны были удовлетворять направленные в страсбургские органы петиции. Все эти условия в основном без изменений были воспроизведены и в тексте ст. 35 «Условия приемлемости» Конвенции. Учитывая ее важность, представляется необходимым процитировать ее текст полностью:

«1. Суд может принимать дело к рассмотрению только после того, как были исчерпаны все соответствующие общепризнанным нормам международного права внутренние средства защиты, и рассматривать дело в течение шести месяцев с даты принятия окончательного решения национальными властями.

2. Суд не принимает к рассмотрению никакие индивидуальные жалобы, поданные в соответствии с положениями ст. 34, если

а) они являются анонимными; или

b) они по существу аналогичны тем, которые уже были рассмотрены Судом, или уже являются предметом другой процедуры международного разбирательства или урегулирования и не содержат новых фактов.

3. Суд объявляет неприемлемой любую индивидуальную жалобу, поданную в соответствии с положениями ст. 34, если сочтет ее несовместимой с положениями Конвенции или Протоколов к ней, явно необоснованной или злоупотребляющей правом подачи петиции.

4. Суд отклоняет любую жалобу, которую сочтет неприемлемой в соответствии с настоящей статьей. Он может сделать это на любой стадии разбирательства».

Из перечисленных только два требования в равной степени применимы к петициям, авторами которой являются государства-участники, и к петициям, поданным частными лицами. Во-первых, должны быть исчерпаны «все соответствующие общепризнанным нормам международного права внутренние средства защиты». Во-вторых, с даты вынесения окончательного решения национальными органами должно пройти не более шести месяцев. Кроме того, петиция, авторами которой являются частные лица, должна также соответствовать следующим условиям:

— не быть анонимной;

— не быть по существу аналогичной той, которая уже была рассмотрена Судом или уже является предметом другой процедуры международного разбирательства или урегулирования и не содержит новых фактов;

— не быть несовместимой с положениями Конвенции или Протоколов к ней, явно недостаточно обоснованной или злоупотребляющей правом подачи жалобы.

Строго говоря, следует проводить различие между неприемлемыми петициями и петициями, выходящими за рамки компетенции Европейского Суда по правам человека. К примеру, петиции, поданные государствами, могут быть отвергнутыми только на основаниях, перечисленных в п. 1 ст. 35 Конвенции, а не по причинам несовместимости с положениями Конвенции, указанными в п. 3 ст. 35, — по причинам, по которым ранее Европейская Комиссия зачастую отвергала частные петиции, рассматривать которые она не была уполномочена (после упразднения Комиссии данным основанием будет нередко оперировать Суд). Вместе с тем очевидно, что и петиции государств могут в определенных ситуациях выходить за рамки полномочий Европейского Суда, например, если в петиции говорится о событиях, произошедших в момент, когда Конвенция еще не находилась в силе для государства — потенциального нарушителя. Суд будет вынужден отвергнуть такую жалобу, но в данном случае по причине отсутствия у него соответствующей компетенции, а не по причине неприемлемости, условия которой четко и исчерпывающе определены в тексте Конвенции.

Таким образом, от того, удовлетворяет или нет петиция критериям приемлемости, зависит вся ее дальнейшая судьба. Поэтому представляется необходимым более подробно остановиться на этих критериях.

Требование того, чтобы петиция не была анонимной, позволяет уже на начальном этапе преграждать путь жалобам, поданным исключительно по политическим или пропагандистским причинам. Не исключено, что возможны случаи, когда автор петиции, опасаясь неблагоприятных для себя последствий, скрывает свою личность. Однако на практике авторы петиций, как правило, указывают свое имя.

Весьма редко петиции объявляются неприемлемыми по причине того, что заявители (авторы) петиции злоупотребляют правом подачи жалобы. Вызвано это, скорее всего, тем, что крайне сложно бывает определить мотивы, которыми руководствовались авторы петиции при ее подаче. Опыт показывает, что в свою бытность Европейская Комиссия крайне осторожно подходила к толкованию самого термина «злоупотребление». Так, из того факта, что автор петиции руководствовался целями рекламы или политической пропаганды, не следует, что подачу такой петиции надо расценивать как злоупотребление правом подачи жалобы16. Из прецедентного права Комиссии также нельзя извлечь вывода о том, составляет ли факт подачи  петиции злоупотребление, если ее автор при подаче не преследовал никаких практических целей. Случались примеры, когда Европейская Комиссия объявляла петиции неприемлемыми по указанной причине ввиду целей, которые преследовали авторы жалоб17. Поведение автора жалобы при ее рассмотрении может служить основанием для признания петиции неприемлемой как злоупотребляющей правом подачи жалобы. Так, ряд петиций был объявлен неприемлемым в связи с тем, что их авторы делали заявления ложного характера с целью ввести Комиссию в заблуждение18, или же они не представляли Комиссии необходимых сведений даже после неоднократных напоминаний19, или они нарушали условия своего освобождения под залог и сбегали20, или же допускали использование угроз или оскорбительных выражений в адрес Европейской Комиссии21. Кроме того, предание гласности авторами петиции каких-либо подробностей рассмотрения своего дела в нарушение требований бывшей ст. 33 Конвенции (о проведении Комиссией своих заседаний при закрытых дверях) также влекло за собой объявление петиции неприемлемой как злоупотребляющей правом подачи жалобы.

Следует отметить, что в практике Комиссии не было случаев, когда петиция объявлялась бы неприемлемой по причине того, что она по существу аналогична той, которая уже была предметом другой процедуры международного разбирательства или урегулирования.

Для того чтобы Европейский Суд принял решение о том, является ли поданная жалоба по существу аналогичной той, которая уже была рассмотрена Судом, важно изучить вопрос, содержит ли такая жалоба новую, относящуюся к делу информацию. По своему характеру такая информация должна внести изменения в те фактические или правовые данные, на которых Суд основывался при вынесении своего предыдущего решения. Таким образом, недостаточно выдвинуть один или два новых правовых довода, если фактическая сторона дела осталась без изменений22.

Очевидно, что новой информацией можно считать тот факт, что лицо, чья петиция ранее была признана неприемлемой по причине неисчерпания всех внутренних средств защиты, добилось в итоге в рамках своей национальной правовой системы окончательного решения компетентных органов.

Новым обстоятельством является также возникновение для государства-ответчика новых обязательств по Европейской конвенции. Такое происходит, к примеру, при вступлении в силу для какого-либо государства одного из дополнительных протоколов к Конвенции.

Из текста пп.(b) п. 2 ст. 35 следует, что речь идет об аналогичной по существу жалобе, если по одним и тем же событиям подается жалоба уже от другого лица. По мнению автора, это положение следует трактовать в том смысле, что оно направлено только против подачи аналогичных жалоб одним и тем же автором. В то же время в силу пп. (b) п. 2 ст. 35 могут оказаться объявленными неприемлемыми петиции, направленные как прямой, так и косвенной жертвой нарушения Конвенции. Однако в таком случае потенциально в опасности может оказаться положение ст. 41 Европейской конвенции о справедливой компенсации потерпевшей стороне.

Проблема аналогичных жалоб может возникнуть и в случае последовательной подачи петиций государством и частными лицами. Однако вряд ли целесообразно ставить знак равенства между двумя столь различными по своему характеру петициями. В случае жалобы от частного лица речь идет о преследовании индивидуальных интересов конкретного лица, в то время как при подаче петиции государством во главу угла ставятся интересы европейского публичного порядка. Именно по этой причине в случае последовательного внесения жалоб частным лицом и государством вряд ли уместна постановка вопроса о признании неприемлемой петиции по причине того, что она является «по существу аналогичной той, которая уже была рассмотрена Судом».

В соответствии с практикой Европейской Комиссии, которая в полной мере применима и к деятельности нового единого Европейского Суда по правам человека, петиция может быть признана неприемлемой как несовместимая с положениями Конвенции (п. 3 ст. 35) в следующих случаях: 1) если петиция выходит за рамки Конвенции ratione personae, ratione materiae, ratione loci или ratione temporis; 2) если лицо, подавшее петицию, не удовлетворяет критериям, обозначенным в ст. 34 Конвенции; 3) если автор петиции в нарушение ст. 17 преследует цель «невыполнения любых прав и свобод, изложенных в... Конвенции, или... их ограничения в большей степени, чем это предусматривается в Конвенции».

Петиция не будет выходить за рамки Конвенции ratione personae, если авторами их являются государства-участники, а также частные лица, неправительственные организации или группы частных лиц, находящиеся под юрисдикцией государств, против которых направлена жалоба. Если петиции подают государства, важно, чтобы они подавались государственными органами, уполномоченными выступать от имени государства в его международных отношениях.

Петиции могут направляться только против государства, но не против частных лиц или групп частных лиц, о чем мы уже упоминали выше в разделе о Drittwirkung. Последняя группа жалоб будет объявлена неприемлемой ratione personae. Практика Европейской Комиссии свидетельствует, что Комиссия тем не менее изучала вопрос о том, несет ли государство ответственность за отдельные действия частных лиц. Согласно международному праву, государства несут ответственность за действия частных лиц в той мере, в какой государства подвигнули этих лиц на совершение рассматриваемых действий, или согласились с ними, или в нарушение своих международных обязательств не предотвратили такие действия, не наказали за них виновных лиц или не наложили на виновных обязанность возместить причиненный ущерб. Указанные принципы в равной степени применимы и к рассмотрению дел в рамках Европейского Суда по правам человека. При этом важно помнить, что права и свободы, определенные в разделе I Конвенции, должны обеспечиваться всем лицам, находящимся под юрисдикцией государств–участников договора.

Для того чтобы ответить на вопрос, выходит ли петиция за рамки Конвенции ratione materiae, необходимо провести различие между петициями, авторами которых являются государства, и петициями частных лиц. В первом случае, согласно ст. 33, государства могут передать в Суд через Генерального секретаря Совета Европы «вопрос о любом предполагаемом нарушении положений Конвенции и Протоколов к ней» другим государствам.

Такая формулировка открывает возможность подавать петиции о нарушении любых положений Конвенции, а не только тех, что содержатся в разделе I договора.

Право же частных лиц на подачу жалобы гораздо более узко по своему содержанию. Как явствует из текста ст. 34, частные лица могут подавать петиции только относительно «прав, предусмотренных положениями Конвенции и Протоколов к ней». Это означает, что предметом их жалоб могут быть только вероятные нарушения одной или нескольких статей раздела I Конвенции. Вместе с тем не ясно, попадают ли в разряд прав, упомянутых в ст. 34, и положения самой этой статьи. Иными словами, может ли быть право подачи петиции по сути таким же правом, как и те, которые перечислены в разделе I Конвенции. Кроме того, очевидно, что неприемлемыми будут признаны и петиции, предмет которых — нарушения положений Конвенции, к которым государство-ответчик сделало оговорку в соответствии со ст. 57 договора.  

Пожалуй, наиболее важным условием для признания петиции приемлемой можно считать требование исчерпания всех внутренних средств защиты, сформулированное в ст. 35 Конвенции следующим образом:

«Суд может принимать дело к рассмотрению только после того, как были исчерпаны все соответствующие общепризнанным нормам международного права внутренние средства защиты».

По мнению некоторых авторов23, данное положение может считаться общим принципом международного процессуального права. В своем решении по делу X против Федеративной Республики Германии Европейская Комиссия сделала следующее заявление: «Основа правила исчерпания внутренних средств защиты состоит в том, что до рассмотрения дела в международном судебном органе у государства должна быть возможность возмещения предполагаемого ущерба при помощи внутренних средств в рамках собственной правовой системы»24.

Правило об исчерпании внутренних средств защиты в равной степени применимо и к петициям государств, и к петициям частных лиц. В случае жалобы, автором которой является частное лицо, внутренние средства защиты должны быть исчерпаны самим ее автором. При подаче же петиции государством внутренние средства защиты должны быть исчерпаны теми лицами, чьи права и свободы по Конвенции, как утверждается, были нарушены.

Следует заметить, что правило об исчерпании всех внутренних средств защиты не имеет абсолютного характера. Основываясь на упоминании в бывшей ст. 26 Европейской конвенции общепризнанных норм международного права, Комиссия на практике достаточно гибко подходила к применению этого требования. Европейская Комиссия исходила из того, что каждый случай должен рассматриваться в свете конкретных фактов дела.

Например, в своем решении по делу Доннелли и другие против Великобритании Комиссия признала, что внутренние средства защиты могут оказаться неэффективными в случаях, касающихся практики применения пыток и бесчеловечного обращения25.

При рассмотрении вопроса о внутренних средствах защиты важно прежде всего знать, какие средства существуют. Ответ на этот вопрос можно получить на основе внутригосударственного права, следовательно, он должен решаться компетентными национальными властями.

В случае, если у автора петиции имеется выбор среди внутренних средств защиты, он, по мнению Европейской Комиссии, вправе избрать то средство или средства, которые, «скорее всего, являются эффективными»26. В таких случаях на автора петиции возложена обязанность указать на то, какие средства защиты он выбрал и по какой причине. Причем доводы автора должны носить объективный и разумный характер27.

Европейская Комиссия по правам человека исходила из того, что требование об исчерпании всех внутренних средств выполнено только в том случае, если вопросы, затронутые в петиции, в свое время поднимались и при рассмотрении дела на внутригосударственном уровне.

Ссылка на положения Конвенции обязательна, если нет другой возможности поднять соответствующий вопрос перед национальными органами.

В общем плане следует заметить, что прецедентное право Комиссии не выработало четкого определения понятия «средство защиты». По мнению Европейской Комиссии по правам человека, для исчерпания внутренних средств защиты необходимо использовать все доступные правовые средства защиты, имеющиеся в рамках местной правовой системы. При этом такие средства должны быть в принципе способны эффективно и в достаточной степени исправить те нарушения, за которые государство-ответчик будет нести ответственность на международном уровне.

Данное утверждение — сердцевина прецедентного права Европейской Комиссии по вопросу об исчерпании внутренних средств защиты. Таким образом, частное лицо освобождается от обязанности прибегнуть к определенным внутригосударственным средствам защиты в случае, если обстоятельства его дела свидетельствуют о неэффективности и бездейственности этих средств28.

Процедуры несудебного характера относятся к категории внутренних средств защиты, подлежащих исчерпанию в том случае, если они гарантируют эффективную правовую защиту против действий властей29. Лицо, подавшее жалобу, должно использовать имеющиеся средства защиты вплоть до высшей инстанции, но только тогда, когда апелляция к вышестоящей судебной инстанции может оказать решающее влияние на решение дела по существу30. Автор жалобы, конечно, может воздержаться от апелляции к такому суду, если последний некомпетентен рассматривать его дело.

Таким образом, речь идет не только о процедурах судебного характера, но также о всех имеющихся в рамках национальной правовой системы средствах защиты, посредством которых можно добиться обязывающего власти решения, включая возможность обращения к административным органам, если только это будет эффективно и действенно.

Обращение неэффективно в том случае, если на базе имеющегося прецедентного материала можно сделать вывод, что шансы добиться справедливости путем такого обращения равны нулю. В таком случае автор петиции должен представить доказательства наличия такого прецедентного права31. Европейская Комиссия также считала, что требование об исчерпании всех внутренних средств защиты не должно применяться, если соответствующий национальный суд в полной мере не является независимым, что говорит об отсутствии гарантий справедливого судебного разбирательства32. Кроме того, Комиссия допускала возможность существования в соответствии с общепризнанными нормами международного права особых обстоятельств, при которых даже эффективные и надлежащие средства защиты могут быть не задействованы. Примерами таких обстоятельств являются:

— сомнение в эффективности соответствующего средства защиты;

— незнание автора петиции о существовании того или иного средства защиты;

— плохое состояние здоровья петиционера;

— пожилой возраст петиционера;

— незавидное финансовое положение автора петиции или же дороговизна процедуры;

— отсутствие бесплатной юридической помощи;

— болезнь преследователя;

— ошибки или неверные советы адвоката или властей;

— случай, когда жалоба подается двумя лицами, но только одно из этих двух лиц исчерпало все внутренние средства защиты33.

И наконец, лицо лишается возможности исчерпать внутренние средства защиты, если оно соглашается на урегулирование своих требований с местными властями. В такой ситуации его жалоба в соответствии с Европейской конвенцией будет признана неприемлемой на основании неисчерпания всех внутренних средств защиты.

Бремя доказывания по вопросу об исчерпании или неисчерпании всех внутренних средств защиты распределяется следующим образом: государство-ответчик, ссылающееся на это правило, должно доказать, что в рамках его национальной правовой системы имеются определенные эффективные и действенные средства защиты нарушенного права; в свою очередь, на авторе петиции лежит обязанность доказать, что указанные средства защиты уже были задействованы или же они оказались неэффективными или бездейственными.

Как показывает практика, правило об исчерпании всех внутренних средств отвечает прежде всего интересам государства. Таким образом, если государство не делает на него ссылку, то это означает, что оно преследует иную цель, а именно: добиться того, чтобы жалоба была отвергнута после тщательного и углубленного изучения. Подобная ситуация, безусловно, будет в большей степени отвечать интересам государства-ответчика, нежели простое заявление Европейского Суда по правам человека о неприемлемости жалобы по каким-либо формальным признакам. Такой вывод, в частности, можно сделать после изучения решения Европейской Комиссии по делу Unterpertinger против Австрии34.

В случае если в момент подачи петиции какое-либо средство защиты не было в распоряжении ее автора, но впоследствии ввиду изменений в прецедентном праве соответствующего национального суда он получил возможность им воспользоваться, то для удовлетворения требования об исчерпании всех внутренних средств защиты такое средство должно быть использовано35.

Объявление петиции неприемлемой по причине неисчерпания всех внутренних средств защиты имеет «отлагательный» характер. В случае, если впоследствии автор петиции добьется решения высшей судебной инстанции по своему делу, он обретает право вновь подать свою петицию в Европейский Суд. Такое решение национального судебного органа будет рассматриваться Судом в качестве «новых фактов», что не позволит рассматриваемому страсбургскому органу отвергнуть эту жалобу как по сути аналогичную той, которая уже была рассмотрена Судом по смыслу пп. (b) п. 2 ст. 35 Конвенции.

Учитывая столь углубленную разработку страсбургскими контрольными органами вопроса об исчерпании внутренних средств защиты, следует, думается, согласиться с выводом М.Л.Энтина о том, что «в настоящее время именно практика Совета Европы является олицетворением и выражением общего международного права в том, что касается интерпретации требования исчерпания внутренних средств правовой защиты»36.

Шестимесячный отрезок времени, установленный п. 1 ст. 35 Европейской конвенции, служит для предотвращения того, что вопрос о возможности противоречия решения, действия или бездействия на национальном уровне не выносился на рассмотрение Суда по истечении достаточно продолжительного времени. Как уже указывалось, данное требование в равной степени применимо как к петициям государств, так и к жалобам частных лиц.

В своем решении по делу Де Бекер против Бельгии Комиссия определила, что выражение «окончательное решение» относится исключительно к окончательным решениям в контексте вопроса об исчерпании всех внутренних средств защиты в соответствии с общепризнанными нормами международного права, т. е. шестимесячный срок действует только в этом аспекте37. Из данного тезиса Комиссия впоследствии сделала вывод о том, что если внутренние средства защиты отсутствуют, то оспариваемое решение, действие или бездействие само должно рассматриваться в качестве «окончательного решения»38.

Связь между двумя упомянутыми в п. 1 ст. 35 Конвенции требованиями выражается и в том, что шестимесячный отрезок времени начинает отсчет с того момента, когда будет исчерпано последнее средство правовой защиты из всей цепочки национальных средств защиты. Это значит, что те средства защиты, которые автор петиции не должен был исчерпать, к примеру, по причине их неэффективности, не должны учитываться для отсчета начала шестимесячного отрезка времени.

Хотя формально шестимесячный срок начинает отсчет с момента вынесения окончательного решения национальными органами, Европейская Комиссия по правам человека постановила считать точкой отсчета момент, когда о таком решении было сообщено автору петиции, если ранее он не был извещен о нем39. Если решение принимается на закрытом слушании, то шестимесячный срок начинается с момента вручения решения автору петиции40.

Требование, чтобы петиция не была явно необоснованной, в силу очевидных причин применимо только к жалобам частных лиц. В случае если автором являются государства, петиции подготавливаются юридическими экспертами правительств. Следовательно, вряд ли можно ожидать, чтобы петиции государств были явно необоснованны.

Как уже указывалось выше, право Комиссии объявлять петицию неприемлемой как явно необоснованную не вполне соответствовало концепции «разделения полномочий», заложенной в предыдущем тексте Конвенции. Комиссия должна была принимать решение только о приемлемости или неприемлемости петиции, в то время как решение по существу дела надлежало принимать либо Комитету Министров Совета Европы, либо бывшему Европейскому Суду по правам человека. Если Комиссия объявляла петицию неприемлемой как явно необоснованную, она в действительности оценивала обстоятельства дела в том виде, в каком они были представлены сторонами. Однако Комиссия и задумывалась разработчиками Конвенции в качестве фильтра для отсева значительной части поданных жалоб. Поэтому право Комиссии исключать из числа рассматриваемых явно необоснованные петиции отвечало цели процедурной экономии.

В отличие от тех случаев, когда Комиссия объявляла жалобу неприемлемой в силу одной из причин, упомянутых в бывших ст. 26 и 27, она, признавая петицию явно необоснованной, тем самым принимала окончательное решение по вопросу о толковании и применении одного или более положений раздела I Конвенции. При этом важно помнить, что решение о признании петиции неприемлемой окончательно и обжалованию не подлежит.

На практике петиция может быть объявлена неприемлемой, в частности, если факты, о которых идет речь в жалобе, явно не свидетельствуют о нарушении Конвенции или же если очевидно, что эти факты явно не соответствуют действительности. Комиссия, таким образом, могла объявить петицию неприемлемой как явно необоснованную, если ее необоснованный характер становился очевидным даже при беглом изучении или же если Комиссия основывала свое утверждение на установившемся прецедентном праве бывшего Европейского Суда по правам человека.

Таково прецедентное право Европейской Комиссии по правам человека по вопросу о применении критериев приемлемости петиций. Остается лишь добавить, что новый Европейский Суд по правам человека, по всей видимости, сохранит в порядке преемственности основные подходы Комиссии по данному вопросу. Вместе с тем не исключено, что новый Суд может сказать и новое слово в ходе практики применения им положений ст. 35 Конвенции.

*  *  *

Согласно пп. (b) п. 1 ст. 38, «если Суд объявляет жалобу приемлемой, он… предоставляет свои услуги заинтересованным сторонам с целью обеспечения дружественного урегулирования дела на основе уважения прав человека, как они определены в… Конвенции и Протоколах к ней». Ранее эту весьма важную функцию выполняла Европейская Комиссия по правам человека. Поэтому и в данном случае, как представляется, целесообразно обратиться к ее опыту решения этого вопроса.

Дружественное урегулирование — один из двух предусмотренных в Конвенции способов решения спора о правах и свободах человека, зафиксированных в тексте договора. Другой способ — разрешение спора путем принятия обязывающего решения Европейским Судом по правам человека.

Дружественное урегулирование является формой примирения, одним из традиционных способов мирного урегулирования международных споров. Термин «примирение», относящийся скорее только к спорам между государствами, был заменен в тексте Конвенции на «дружественное урегулирование», которое также относится к спорам между государствами и частными лицами. При помощи дружественного урегулирования в контрольную процедуру по Конвенции вводится элемент неправового порядка, поскольку в процессе дружественного урегулирования происходит учет соображений не только юридического характера. В результате вся процедура принимает гибкий и неформальный характер.

Такой подход создает атмосферу, при которой сторонам гораздо легче достичь компромисса. В этой связи крайне важно, что в соответствии с п. 2 ст. 38 все разбирательство в рамках поиска дружественного урегулирования «носит конфиденциальный характер», т. е. проходит за закрытыми дверями. Кроме того, государства привлекает тот факт, что путем дружественного урегулирования можно избежать дальнейшей процедуры разбирательства, при которой не исключается публичное осуждение провинившегося государства, если большинство членов Суда посчитает, что было допущено нарушение Конвенции. Выигрывает при этом и частное лицо, поскольку у него появляется уже на столь ранней стадии определенность как по поводу своей правоты, так и по поводу получения компенсации. Кроме того, обе стороны избегают затяжной процедуры разбирательства. Все эти соображения позволяют относиться к дружественному урегулированию как к инструменту, с помощью которого можно достаточно быстро разрешить спорную ситуацию, касающуюся вопроса о соблюдении прав человека, при условии, что стороны согласны на такое урегулирование.    

Однако дружественное урегулирование по Европейской конвенции имеет ряд недостатков, связанных с закрытым характером процедуры, цель которой — защита прав человека. Учитывая, что дружественное урегулирование достигается на основе компромисса, существует риск того, что соглашение, к которому придут стороны, не будет удовлетворять тем стандартам в области прав человека, которые закреплены в Конвенции. На устранение такой опасности направлена значительная часть пп. (b) п. 1 ст. 38, зафиксировавшей, что дружественное урегулирование должно достигаться на основе «уважения прав человека, как они определены в... Конвенции и Протоколах к ней».

Кроме самих сторон, с содержанием дружественного урегулирования должен согласиться и Европейский Суд по правам человека. Очевидно, что он не должен соглашаться на такое урегулирование, которое не отвечает вышеприведенному требованию пп. (b) п. 1 ст. 38 Конвенции. Таким образом, при содействии достижению дружественного урегулирования Суд должен стремиться к некоему общему интересу, под которым следует понимать европейский публичный порядок. Это служит еще одним доказательством объективного характера контрольной процедуры Европейской конвенции.

В практике Европейской Комиссии ни разу не случалось, чтобы она не согласилась с дружественным урегулированием по причине того, что оно не основывается на уважении прав человека, определенных в Конвенции.

Следует заметить, что Комиссия чередовала более или менее активную позицию по вопросу о дружественном урегулировании в зависимости от того, шла ли речь о межгосударственной петиции или о петиции, поданной частным лицом на государство. В первом случае стороны находились более или менее в равном положении, что позволяло Комиссии занять пассивную роль. В случае индивидуальной петиции, несмотря на формальное равенство, представляется, что государство-ответчик находится в лучшем положении для ведения переговоров по достижению дружественного урегулирования, чем частное лицо. В этой ситуации очевидно, что частное лицо при решении вопроса о том, согласиться или нет на достигнутое урегулирование, будет во многом опираться на отношение к этому вопросу Европейского Суда по правам человека.

В случае если дружественное соглашение, удовлетворяющее требованиям ст. 38 Конвенции, достигается, Суд в соответствии со ст. 39 должен будет исключить «дело из своего списка посредством вынесения постановления, в котором дается лишь краткое изложение фактов и достигнутого решения».

Наряду с дружественным урегулированием по пп. (b) п. 1 ст. 38 существует еще один способ прекращения рассмотрения жалобы, когда стороны без участия Суда приходят к соглашению об урегулировании спора между ними. В таком случае авторы петиции могут отозвать ее из Европейского Суда после достижения какого-либо соглашения с заинтересованным правительством41.

*   *   *

Любое судебное разбирательство (не обязательно в рамках Европейского Суда по правам человека) заканчивается вынесением решения о том, виновна или нет обвиняемая сторона. Однако признание вины недостаточно для того, чтобы пострадавшая сторона испытала удовлетворение от свершившегося правосудия. Важно как можно точнее восстановить положение, существовавшее до нарушения правовой нормы. А это бывает невозможно без решения вопроса о материальной компенсации пострадавшей стороне.

В этом плане ключевой является ст. 41 Конвенции, предусматривающая следующее: «Если Суд объявляет, что имело место нарушение положений Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного возмещения, Суд, в случае необходимости, присуждает выплату справедливой компенсации потерпевшей стороне».

Положения ст. 50 в прежнем тексте Европейской конвенции по сути аналогичны нынешней ст. 41 (некоторые текстовые несоответствия двух статей не влияют на их общий смысл).

Инициатива рассмотрения вопроса о необходимости присуждения справедливой компенсации принадлежит частному лицу, подавшему в свое время петицию, как лицу, которому предположительно и был нанесен ущерб.

Согласно Правилам процедуры Европейского Суда по правам человека, если решение о применении ст. 41 Конвенции не содержится в заключении по существу рассматриваемого дела, Палата выносит постановление о дальнейшей процедуре по данному вопросу. В этом случае, а также тогда, когда вопрос о справедливой компенсации поднимается автором первоначальной петиции уже после вынесения решения по существу дела, Палата, принимающая решение о применении ст. 41, должна по мере возможности состоять из тех же судей, которые рассматривали дело по существу, даже если один или несколько судей таковыми уже больше не являются.

Из вышесказанного следует, что просьба о присуждении справедливой компенсации не рассматривается Судом в качестве самостоятельной независимой процедуры, а служит одним из элементов более масштабного целого, частью которого выступает и рассмотрение дела по существу.

Из текста ст. 41 наибольшие сложности вызывает выражение «если… внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного возмещения». В особом мнении по делу о бродяжничестве судьи Холмбек, Росс и Уолд, основываясь на п. 5 бывшей ст. 8, бывших ст. 13, 53 и 54, пришли к выводу, что по общему правилу, лежащему в основе Конвенции, «сторона, утверждающая, что она понесла ущерб, должна прежде всего обратиться за возмещением к национальным судебным учреждениям, а не к Европейскому Суду по правам человека»42. Единственным исключением из этого принципа является компетенция Суда предусмотреть по ст. 41 справедливую компенсацию в случае, если внутреннее право государства-ответчика допускает лишь частичное возмещение причиненного ущерба, а полное возмещение невозможно.

Еще более категоричным было решение Суда по делу Рингеисен, когда Европейский Суд постановил, что необходимость применения бывшей ст. 50 возникает в том случае, если «правительство государства-ответчика отказывает автору петиции в компенсации, на которую, по мнению петиционера, он имеет право»43.

Однако наиболее оправданную позицию выразил, на взгляд автора, судья Вердросс в своем особом мнении по делу о бродяжничестве. Из текста бывшей ст. 50, с его точки зрения, вытекает, что Суд при рассмотрении просьбы о присуждении справедливой компенсации должен прежде всего выяснить, мог ли потерпевший получить надлежащую компенсацию в соответствии со своим внутренним правом. В случае если так оно и есть, государству-ответчику должна быть предоставлена возможность присудить компенсацию в соответствии с собственной внутренней процедурой. Однако при этом Суд вправе решить, действительно ли справедливая компенсация была надлежащим образом выдана, а также определить временные сроки для выплаты такой компенсации44. Очевидно, что при таком подходе достигаются сразу три цели: во-первых, государство-ответчик получает возможность решить вопрос в рамках собственной правовой системы, что еще раз подчеркивает субсидиарный характер контрольной системы, созданной в соответствии с Конвенцией; во-вторых, Суд имеет возможность проконтролировать действия государства и определить, была ли компенсация действительно справедливой; в-третьих, Суд имеет возможность таким образом осуществить всю вышеуказанную процедуру в течение разумного периода времени.

По мнению Суда, единственным поводом, позволяющим требовать справедливую компенсацию, можно считать ущерб, который потерпевшая сторона понесла в связи с ранее доказанным фактом нарушения Конвенции. Ущерб, связанный с этим, но вызванный другими причинами, не позволяет надеяться на компенсацию45. Таким образом, необходима причинно-следственная связь между понесенным ущербом и фактом нарушения Конвенции.

Ущерб, на который можно ссылаться при применении положений ст. 41, должен был быть понесен автором поданной петиции при попытке предотвратить нарушение Конвенции или же получить возмещение за такое нарушение. Важно, чтобы ущерб, который требует возместить автор петиции, удовлетворял трем критериям: 1) был в действительности понесен; 2) был неизбежен; 3) имеел бы разумное количественное измерение46.

Указанные критерии в равной мере применимы как к расходам, приравниваемым к материальному ущербу, так и к расходам, связанным с судебным разбирательством47.

Основное назначение компенсации, предусмотренной ст. 41, заключается в том, чтобы автор петиции, насколько это возможно, оказался в положении, сходном с тем, в котором он был до нарушения Конвенции. Вопрос о размере справедливой компенсации, а также о том, будет ли она вообще присуждаться, решается Судом в каждом конкретном случае в зависимости от обстоятельств дела. В случае если при расчете ущерба и расходов возникают сложности, или если ущерб и расходы не поддаются исчислению вообще, или если представленные Суду расходы неверны, Суд их устанавливает сам на справедливой основе48.

*   *   *

Правило 79 Правил процедуры Европейского Суда по правам человека предусматривает, что Суд вправе получать просьбы о толковании принятых им решений.

Стороны могут подавать подобную просьбу в течение одного года со дня вынесения соответствующего решения Судом. В запросе должны быть четко указаны те параграфы постановляющей части решения, чье толкование требуется. Получив запрос, Суд направляет его любой другой стороне в деле и автору петиции. При этом ко всем указанным адресатам обращена просьба в течение определенного срока представить свои соображения в письменном виде.

Впервые Суд использовал такое право в 1973 г., дав толкование своему решению от 22 июня 1972 г. по делу Рингеисен. Правительство Австрии, будучи ответчиком по указанному делу, попыталось опротестовать действия Суда, сославшись на то, что данное право предусмотрено только в Правилах процедуры Суда, в то время как прежняя ст. 52 Конвенции четко предусматривает, что «решение Суда является окончательным». Далее правительство поставило вопрос о том, совместима ли вообще подобная прерогатива Суда с положениями Конвенции.

В своем ответе Суд указал, что единственное назначение ст. 52 состоит в том, чтобы исключить апелляцию к какому-либо иному органу по поводу решения Суда. В случае же запроса относительно толкования речь вовсе не идет об апелляции. Более того, Суд при этом осуществляет свое неотъемлемое право, поскольку подобный запрос касается лишь уяснения рамок и направленности ранее вынесенного судебного решения. Кроме того, перед принятием Правил процедуры Суда они были направлены всем без исключения государствам–участникам Конвенции, которые не выразили по этому поводу никаких возражений49.

Представляется, что с указанными доводами Суда следует согласиться и по следующим причинам. Согласно ст. 32 Конвенции, «в ведении Суда находятся все вопросы, касающиеся толкования и применения Конвенции и Протоколов к ней» (в прежнем тексте Конвенции содержалось аналогичное положение в ст. 45). Таким образом, Суд не выходит при выполнении рассматриваемой функции за рамки, определенные ст. 32 Европейской конвенции.

Более того, толкование Судом своих решений способствует лучшему пониманию мотивов, которыми Суд руководствовался при их вынесении, а следовательно, и дальнейшему развитию прецедентного права Конвенции.

Раньше в тексте Конвенции ничего не говорилось о том, что Суд должен делать в случае получения просьбы о пересмотре своего решения. Вместе с тем ситуация изменилась после вступления в силу Протокола № 11, привнесшего в текст Европейской конвенции новую ст. 43. Согласно этой статье, любая из сторон может «в исключительных случаях» в течение «трех месяцев с даты вынесения Палатой постановления» по делу подать прошение о его направлении на рассмотрение Большой Палаты. Решение о том, принимать или нет полученное прошение о пересмотре, должен Комитет в составе пяти членов Большой Палаты. П. 2 ст. 43 устанавливает следующие условия для принятия решения о пересмотре дела:

— дело поднимает серьезный вопрос, касающийся толкования или применения Европейской конвенции или Протоколов к ней;

— дело поднимает другой серьезный вопрос общего характера.

В том случае, «если Комитет примет прошение, Большая Палата выносит по делу свое постановление».

Как представляется, право Европейского Суда пересматривать ранее принятое им решение — его неотъемлемое полномочие. Именно поэтому такая возможность была предусмотрена в Правилах процедуры предыдущего Суда, действовавшего до реформы контрольного механизма. В качестве единственного основания для пересмотра дела в Правилах процедуры фигурировало возникновение нового, ранее не известного факта. Основания же для постановки вопроса о пересмотре дела, предусмотренные в п. 2 новой ст. 43 Конвенции, гораздо шире. Думается, в нынешних условиях многое будет зависеть, во-первых, от искусности юристов государств, которые при направлении прошения будут формулировать конкретные причины для пересмотра дела; во-вторых, от того, как будет Комитет из пяти членов Большой Палаты рассматривать прошения о пересмотре, какими критериями он будет в данном случае руководствоваться.

Представляется, что данное нововведение в Европейской конвенции имеет как достоинства, так и потенциальные опасности, о чем будет сказано ниже в подразделе о достоинствах и недостатках проведенной реформы контрольного механизма.

*   *   *

В соответствии с п. 1 ст. 47 «Суд может по запросу Комитета Министров выносить консультативные заключения по юридическим вопросам, касающимся толкования Конвенции и Протоколов к ней». Ранее, до вступления в силу Протокола № 11, данная компетенция Европейского Суда регулировалась положениями Протокола № 2 к Конвенции.

Компетенция давать консультативные заключения может играть весьма важную роль в интересах единообразного толкования и дальнейшего развития права Европейской конвенции. Полномочие Европейского Суда по правам человека давать консультативные заключения сведено к минимуму из-за ограничений, содержащихся в тексте той же самой ст. 47. Так, п. 2 ст. 47 устанавливает, что подобные заключения «не должны затрагивать ни вопросы, относящиеся к содержанию или объему прав или свобод, сформулированных в Разделе I Конвенции и в Протоколах к ней, ни другие вопросы, которые Суду или Комитету Министров, возможно, потребовалось бы рассмотреть после обращения, предусмотренного Конвенцией».

Думается, что для того, чтобы не отвечать критериям п. 2 ст. 47 Конвенции, требуется применить значительную долю изобретательности и фантазии при формулировке запроса о предоставлении Европейским Судом консультативного заключения. До сих пор Суд не получил ни одного такого запроса, и в любом случае ожидать особенно активного применения п. 1 ст. 47 не приходится.

Представляется, что ввиду вышесказанного механизм консультативных заключений Суда по Европейской конвенции страдает существенными недостатками, прежде всего из-за ограниченного круга вопросов, по которым такие заключения могут запрашиваться. Расширение же этого круга потребует внесения соответствующих изменений в текст Конвенции.

По мнению автора, необходимо расширить перечень вопросов, по которым могут даваться консультативные заключения, за счет включения любых вопросов правового характера, относящихся к положениям Конвенции и Протоколам к ней. Вместе с тем необходимо предусмотреть, чтобы по своим правовым последствиям консультативные заключения не приравнивались к решениям Суда по конкретным вопросам.

Важно также расширить круг субъектов, имеющих право направлять подобные запросы Суду. В настоящее время таким правом обладает лишь Комитет Министров Совета Европы.

К сожалению, до сих пор государства не проявили готовность изменить процедуру подачи запросов в связи с консультативными заключениями. Такая возможность была у государств, в частности, при разработке Протокола № 11 к Европейской конвенции. Однако, как известно, изменения в компетенции Европейского Суда по вопросу о вынесении консультативных заключений при реформировании контрольного механизма Конвенции предусмотрены не были.

*   *   *

Суммируя все сделанные замечания и наблюдения, можно сделать вывод, что Европейский Суд по правам человека, таким образом, обладает компетенцией двоякого рода. Во-первых, Суд компетентен рассматривать любые дела о толковании и применении Европейской конвенции, возбужденные в установленном Конвенцией порядке. Потенциально крайне важным (в случае внесения соответствующих вышеупомянутых изменений в текст Конвенции) может стать и право Европейского Суда выносить консультативные заключения.

Во-вторых, следует согласиться с выводом М.Л. Энтина о том, что в технико-юридическом плане процедура судопроизводства в Европейском Суде «базируется на классических представлениях общего международного права и, насколько это возможно, с учетом специфики дел о защите прав человека и основных свобод, следует его основным процессуальным правилам»50.

Учитывая  отчасти наднациональный характер Суда, следует отметить, что процедура эта имеет свои особенности. Так, «в процессе разбирательства Европейский Суд высказывается как о допустимости действий государства-ответчика в отношении конкретного заявителя, так и о соответствии национального законодательства и административной практики этого государства в целом требованиям “европейского законодательства”, олицетворяемого Европейской конвенцией»51.

Все решения Европейского Суда в своей совокупности составляют прецедентное право Совета Европы. Важно заметить при этом, что правом изменять свою предшествующую практику обладает только Большая Палата Суда согласно ст. 30 и 31, а не Палаты Суда.

Под влиянием решений Суда государства–члены Совета Европы постоянно вносят соответствующие коррективы в свою законодательную и правоприменительную практику. Отныне любое государство, вступающее в Совет Европы, «должно не только присоединиться к Европейской конвенции, но и внести в свое законодательство необходимые изменения, вытекающие из прецедентного права, создаваемого решениями Суда по правам человека»52.

Прецедентным правом Европейского Суда по правам человека руководствуются также эксперты Совета Европы, направляемые в государства — будущие члены организации для оценки соответствия их правового порядка нормам Совета Европы53.

Вместе с тем в деятельности Суда имеется, как уже указывалось, и ряд существенных недостатков, устранение которых способно улучшить функционирование этого авторитетного международного органа.

В целом же в последние годы Европейский Суд по правам человека играет все более значительную роль в институционной системе, правовом развитии и политической жизни региона,  превратившись в действенный инструмент взаимного опосредованного контроля государств–членов Совета Европы за соблюдением правовой и социальной защищенности личности.

2.3. Роль и функции Комитета Министров Совета Европы
в условиях нового контрольного механизма

В отличие от Европейского Суда по правам человека Комитет Министров Совета Европы не является конвенционным органом, создание которого было бы предусмотрено Европейской конвенцией. Комитет Министров — политикоустанавливающий и исполнительный орган Совета Европы.

Одна из задач Комитета Министров в области прав человека вытекает непосредственно из Устава Совета Европы,  в частности из положений ст. 8 этого документа. Согласно данной статье, Комитет осуществляет контроль за соблюдением государствами своих обязательств по ст. 3 Устава, в соответствии с которой каждое государство–член Совета Европы должно «признавать принцип верховенства Права и принцип, в соответствии с которым все лица, находящиеся под его юрисдикцией, должны пользоваться правами человека и основными свободами».

Как уже указывалось, надзор за выполнением государством решения Европейского Суда по правам человека осуществляет Комитет Министров Совета Европы в соответствии со ст. 46 Конвенции.

При прежней системе в том случае, если государство не выполняло решение Суда, Комитет Министров был вправе большинством в две трети принимающих участие в голосовании, при наличии кворума, принять решение о необходимых мерах.

В арсенале Комитета Министров нет средств для того, чтобы принудить провинившееся государство исполнить решение Суда. Более того, подобная ситуация прямо противоречила бы принципу суверенитета государства. В данном случае Комитет лишь в состоянии оказать значительное давление политического характера на «провинившееся» государство вплоть до приостановления его членства в Совете Европы или даже исключения такого государства из рядов организации (ст. 8 Устава Совета Европы).

В результате проведенной реформы контрольного механизма Комитет Министров лишился своего права принимать решения по конкретным делам в случаях, предусмотренных бывшей ст. 32 Европейской конвенции. Был сделан, безусловно, правильный шаг, вследствие чего политический орган, по сути, был лишен судебной функции. Сохранение же за Комитетом Министров функций по надзору за исполнением решений Европейского Суда было крайне важно ввиду, во-первых, положения Комитета как главного политикоустанавливающего органа Совета Европы, имеющего право в соответствии с Уставом организации принимать решение о приостановке членства государств в Совете; во-вторых, важности скрупулезного соблюдения государствами-участниками положений Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод для создания единого европейского правового поля. Кроме того, в настоящее время вряд ли кто-либо подвергнет сомнению тот факт, что участие в Европейской конвенции и приверженность ее основным принципам являются важнейшими условиями членства государств в Совете Европы.

2.4. Роль Генерального секретаря Совета Европы

Функции Генерального секретаря в отношении Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод можно подразделить на две категории.

Во-первых, это функции административного характера, связанные с его положением в качестве высшего должностного лица Совета Европы. Данные функции основываются как на положениях Устава организации, так и на конкретных статьях Европейской конвенции.

Во-вторых, это функции по наблюдению за эффективным осуществлением государствами своих договорных обязательств по Европейской конвенции (ст. 52 Конвенции). Именно данная тема представляется наименее изученной исследователями анализируемой системы защиты прав человека.

Необходимо прежде всего коротко остановиться на функциях первой категории. В соответствии с п. 1 ст. 59 Европейской конвенции ратификационные грамоты подлежат сдаче Генеральному секретарю Совета Европы и хранению у него. Согласно п. 4 той же статьи Генеральный секретарь должен уведомлять все государства-члены о вступлении Конвенции в силу, ратификации ее, сдаче ратификационных грамот и денонсации (п. 1 ст. 58). Кроме того, на основе п. 1 ст. 56 Европейской конвенции «любое государство может при ратификации или в любое другое время после этого заявить путем уведомления Генерального секретаря Совета Европы о том, что... Конвенция... распространяется на все территории или на любую из них, за международные отношения которых оно несет ответственность».

До реформы контрольного механизма Конвенции любые петиции в соответствии с бывшими ст. 24 и 25 Европейской конвенции должны были направляться их авторами в Европейскую Комиссию по правам человека через Генерального секретаря Совета Европы.

Наконец, в соответствии с п. 3 ст. 15 Конвенции любое государство-участник, решившее воспользоваться своим правом во время войны или иного чрезвычайного положения, угрожающего жизни нации, отступить в той или иной степени от своих обязательств по Конвенции, должно информировать в полном объеме Генерального секретаря о введенных им мерах и о причинах их принятия. Оно также обязано информировать его о прекращении действия таких мер и возобновлении полного осуществления положений Конвенции.

Принято считать, что единственной процедурой контроля за соблюдением государствами своих обязательств по Европейской конвенции можно назвать процедуру подачи петиций в соответствии со ст. 33 и 34. Однако данное утверждение не соответствует действительности. Согласно ст. 52 Европейской конвенции функцией контроля также наделен Генеральный секретарь Совета Европы. В ней сказано, что «по получении запроса от Генерального секретаря Совета Европы любая Высокая Договаривающаяся Сторона представляет разъяснения относительно того, каким образом ее внутреннее право обеспечивает эффективное выполнение любого из положений... Конвенции».

В международном праве существует несколько примеров схожих процедур, при которых государства несут обязанность представления докладов с тем, чтобы дать возможность произвести оценку соблюдения государством своих обязательств. Подобная система, иначе называемая процедурой представления докладов, может считаться эффективным средством международного контроля, особенно в области межгосударственного сотрудничества по защите и поощрению прав и свобод человека.

В связи с тем, что государства порой крайне неохотно и нерешительно пользуются предоставленным им правом подавать жалобу на нарушение договорных обязательств другим государством54, может образоваться определенный разрыв в цепи контрольного механизма по тому или иному международному договору. Ликвидировать подобный разрыв может как раз процедура представления докладов, аналогичная той, что предусмотрена ст. 57 Конвенции. Связано это с тем, что инициатива в данном случае будет исходить от международного органа, а не зависеть от решения государства, руководствующегося, как правило, соображениями политического характера.

По нашему мнению, существование процедуры представления докладов, наряду с процедурой подачи петиций, имеет крайне важное значение. Именно ввиду различия механизмов процедуры подачи петиций и процедуры представления докладов последняя может значительно повысить эффективность международного контроля в ряде аспектов.

Во-первых, посредством процедуры представления докладов удается держать под контролем все государства одной системы одновременно, в то время как при помощи процедуры подачи петиций изучаются действие или бездействие лишь одного государства.

Во-вторых, возможность сравнения позволяет получить более целостную и сбалансированную картину состояния дел в области имплементации конкретного договора в рамках целой группы государств-участников. Это, в свою очередь, облегчает возможность принятия мер для улучшения ситуации с соблюдением прав человека.

В-третьих, при данной форме контроля предметом изучения может стать вопрос о соблюдении всех положений договора одновременно, в то время как при процедуре подачи петиций рассматривается возможное нарушение одного, от силы нескольких положений договора.

В-четвертых, не исключена ситуация, когда в течение длительного периода одно или несколько государств «выпадают» из сферы действия процедуры подачи жалоб (не сделано заявление о признании соответствующей компетенции контрольных органов, частные лица в силу ряда причин не подают петиции и т. д.). В такой ситуации у контрольных органов отсутствует представление о ситуации с соблюдением прав человека в этих государствах. Исправить подобное положение может именно процедура представления докладов. Вместе с тем данное замечание более не относится к Европейской конвенции о правах человека, так как после реформы контрольного механизма частные лица получили право обращаться в Европейский Суд напрямую, для чего уже нет необходимости дожидаться заявлений государств-участников.

В-пятых, такая процедура более адаптирована к особенностям правовых систем различных государств.

Все вышеперечисленные соображения необходимо учитывать при оценке важности выполнения Генеральным секретарем своих обязанностей по ст. 52 Конвенции.

В любом случае Генеральный секретарь Совета Европы имеет право запрашивать от государств-участников разъяснения по поводу того, каким образом они осуществляют имплементацию положений Конвенции в своем внутреннем праве. В свою очередь, государства-участники обязаны предоставить Генеральному секретарю такую информацию.

Генеральный секретарь по своему усмотрению определяет время, а также периодичность представления докладов, а соответствующие запросы могут относиться к одному, нескольким или всем положениям Европейской конвенции. Например, в 1964 г. государствам-участникам было предложено проинформировать Генерального секретаря о выполнении ими своих обязательств по всем правам и свободам, перечисленным в Европейской конвенции и Протоколе № 1 к ней. В 1970 г. запрос Генерального секретаря касался только п. 5 ст. 5 Конвенции, а в 1975 г. информация запрашивалась по ст. 8–11. Генеральный секретарь оставляет за собой право запрашивать дополнительную информацию по некоторым вопросам в связи с докладами, представленными ему государствами.

До сих пор запросы направлялись всем государствам сразу (циркулярно). Представляется, что и в будущем целесообразно сохранить подобную практику ввиду ряда причин.

Во-первых, избирательность в данном вопросе может быть истолкована государством как недоброжелательный акт со стороны Генерального секретаря.

Во-вторых, в случае направления запроса только одному или же нескольким государствам будут «сведены на нет» описанные выше преимущества системы представления докладов. Возможно, подобная практика оправданна только в случае, если в какой-либо одной или в нескольких странах имеют место грубые и массовые нарушения прав человека.

Практика дала также ответ на вопрос, какие последствия имеют сам факт представления докладов государствами-участниками и производный от этого возможный факт обнаружения нарушения обязательств по Европейской конвенции. Генеральный секретарь компонует представленные ему ответы государств в единый документ, который он затем направляет государствам–участникам Конвенции и Парламентской Ассамблее Совета Европы55. До направления доклада по вышеуказанным адресам государствам предоставляется возможность указать ту часть представленной ими информации, которую они не хотели бы оглашать.

Важен принцип: ответы государств публикуются. И если доклад государства свидетельствует о нарушении им своих обязательств по Европейской конвенции, оно может стать объектом критики со стороны других государств–участников Конвенции, Парламентской Ассамблеи, а также общественного мнения. Посредством подобной процедуры, конечно, нельзя положить конец грубым нарушениям прав человека. К тому же, в отличие от процедуры рассмотрения докладов, например, по Международному пакту о гражданских и политических правах или Конвенции против пыток, Европейская конвенция не предусматривает последующий анализ представленных Генеральному секретарю докладов независимым экспертным органом, что существенно снижает эффективность данной процедуры.

Кроме того, Генеральный секретарь не наделен полномочием передавать дело о выявленном при помощи представленного доклада нарушении Конвенции посредством петиции в Европейский Суд по правам человека. Наделение его таким правом, безусловно, повысило бы эффективность рассматриваемой процедуры.

В нынешних условиях выявленное в связи с представленным докладом нарушение Конвенции может стать предметом разбирательства в рамках страсбургского контрольного механизма лишь в том случае, если одно или несколько государств изъявят готовность (на основе информации, полученной благодаря процедуре по ст. 52) воспользоваться своим правом по ст. 33 Конвенции (жалоба одного государства на другое). При этом жалоба должна удовлетворять критериям приемлемости, перечисленным в ст. 35 Европейской конвенции.

Генеральный секретарь может по своей инициативе в случае выявления серьезного нарушения положений Конвенции обратиться к Комитету Министров Совета Европы на предмет принятия мер по ст. 8 Устава организации (приостановление членства государства в Совете Европы или же его исключение из организации). Но до сегодняшнего дня Генеральный секретарь ни разу не предпринимал никаких последующих действий по своим запросам.

Очевидно, что новый импульс такой форме контроля докладов придаст присоединение к Европейской конвенции новых государств, таких как Россия, государств Центральной и Восточной Европы. Однако уже сейчас пришло время для критического осмысления опыта применения данной процедуры и внесения ряда изменений в текст Конвенции и практику имплементации ст. 52. В частности, следует дополнить практику представления докладов по Конвенции механизмом анализа этих докладов независимым экспертным органом. Думается, что подобное изменение56 способно повысить эффективность самой процедуры, а также повлияет на то, что государства будут более ответственно подходить к своим обязательствам по ст. 5257.

2.5. Достоинства и недостатки проведенной реформы

Нет сомнения в том, что проведенная в соответствии с Протоколом № 11 реформа контрольного механизма имела неоспоримые достоинства. Но не следует идеализировать предпринятые в рамках Конвенции шаги по повышению уровня ее эффективности. В данной связи необходимо сделать следующие замечания.

Как справедливо отмечает Йенс Меер-Ладевиг, «создание контрольного механизма с единым судом является единственной моделью, ...способной разрешить существующие трудности и гарантировать защиту прав человека по Конвенции надлежащим образом в судебном порядке и при разумных расходах»58. Однако при всей важности таких изменений первоначальные сроки запуска нового контрольного механизма, намеченные Комитетом по правовым вопросам и правам человека, не были выдержаны. Речь идет о следующих сроках:

«1994 год: ратификация протокола всеми государствами–участниками Конвенции;

1995 год: вступление в силу Протокола и выборы судей нового единого Суда»59.

Реформа, предпринятая в рамках Европейской конвенции в соответствии с Протоколом № 11, безусловно, внесла ряд улучшений в существующий контрольный механизм. Во-первых, установилось безусловное право петиции частных лиц. Отныне не надо ждать особого заявления государств-участников по этому вопросу.

Во-вторых, функции Комитета Министров ограничены осуществлением надзора за исполнением решений Суда. Данное изменение увеличивает доверие к контрольному механизму как к судебной системе, при которой решения не принимаются политическими органами.

В-третьих, как отмечено в ст. 36 Конвенции, «в интересах надлежащего отправления правосудия Председатель Суда может пригласить любую Высокую Договаривающуюся Сторону, не являющуюся стороной в деле, или любое заинтересованное лицо, не являющееся заявителем, представить письменные замечания или принять участие в слушаниях». Таким образом, Протокол вводит в практику Суда такое явление, как amicus curiaе, что повышает демократичность и объективность процедуры разбирательства.

В-четвертых, уменьшение численного состава Палат с девяти судей (по Протоколу № 8) до семи позволит одновременно заседать большему количеству Палат, что увеличит «пропускную способность» Суда и ускорит прохождение дел через новый орган.

В-пятых, новая система более открыта и транспарентна.

Одновременно новая система не лишена определенных недостатков. Ст. 43 Конвенции допускает пересмотр ранее принятого Судом решения. Такая ситуация не имеет аналогов в практике международных судебных органов. Пока что еще рано делать далекоидущие выводы, однако существует реальная опасность того, что государства будут активно использовать данную процедуру в случае принятия Палатой Суда неблагоприятного для них решения. Это, естественно, приведет к затягиванию рассмотрения дел, что прямо противоречит одной из основных целей предпринимаемой реформы — сокращение сроков судебного разбирательства в рамках европейской региональной системы.

Вызывает сомнение целесообразность п. 4 ст. 35, допускающей право Суда на любой стадии разбирательства отклонить жалобу, которую он может счесть неприемлемой. В рассматриваемом тексте, кроме прочего, отсутствует процедурная гарантия, содержащаяся в первом абзаце бывшей ст. 29, требующей квалифицированного большинства для принятия подобного решения. Таким образом, новый Суд унаследовал от старого контрольного механизма даже в еще худшей форме один из элементов, за который предыдущая система подвергалась обоснованной критике.

Принцип постоянного функционирования нового Суда имеет то достоинство, что дела теперь рассматриваются без перерывов, связанных с окончанием сессий и отъездом судей домой. Одновременно создается реальная опасность того, что при таком порядке вновь избранные судьи потеряют связь с государствами, от которых они были выбраны. Учитывая характер дел, рассматриваемых Судом, крайне важно, чтобы судьи были в курсе социальной, культурной, политической и правовой жизни своих стран. Остается уповать на то, что современные средства коммуникации компенсируют этот «разрыв».

Уменьшение сроков полномочий судей с девяти лет до шести, по мнению автора,  также имеет определенные недостатки. Подобная практика может привести к тому, что в состав Суда будет входить достаточно большое число малоопытных судей. Может также возникнуть ситуация, при которой кандидатами в члены Суда будут становиться люди предпенсионного возраста, так как более молодые претенденты на должность судей будут опасаться оказаться без работы по истечении не слишком продолжительного шестилетнего срока.

За рамками реформы остались и многие вопросы, которые можно было бы решить в ходе этой реформы. Автор имеет в виду, в частности, практику консультативных заключений, которая в неизменном виде «перекочевала» из текста Протокола № 2 в Протокол № 11 и нынешний измененный текст Конвенции. К сожалению, текст Европейской конвенции после внесенных в него изменений так же, как и прежде, не содержит никаких положений о контроле за выполнением условий дружественного урегулирования.

Несмотря на все перечисленные недостатки, следует отметить, что проведенная в 1998–1999 гг., накануне нового тысячелетия, реформа — существенный шаг вперед в направлении улучшения функционирования контрольного механизма. Как представляется, созданная система способна стать более эффективным и действенным инструментом для разбирательства постоянно растущего числа дел, передаваемых для рассмотрения страсбургским органам.

Новый Суд сможет достичь своих целей лишь в том случае, если сохранится преемственность старых и новых механизмов в вопросах комплектования Суда (с учетом, безусловно, нового возрастного ограничения в 40 лет), процедурного ноу-хау и прецедентного права. Изменения, внесенные в Конвенцию, по нашему убеждению, не являются последним шагом по реформированию системы контрольного механизма Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод.

1 Энтин М.Л. Международные гарантии прав человека (практика Со ве та Европы). М., 1992. С. 110.

2 Macdonald R.St.J., Matschek F., Petzold H. The European System for the Protection of Human Riglits. Dordrecht, 1993. P. 913.

3 Энтин М.Л. Указ. соч. С. 113.

4 Harris D.J., O'Boyle M., Warbrick C. Law of the European Convention on Human Rights. London, 1995. P. 707; см. также: Protocol № 11 to the European Convention on Human Rights and Explanatory Report. Strasbourg, 1994. P. 19.

5 Рисдал Р. Проблемы защиты прав человека в Объединенной Европе // Защита прав че ло ве ка в современном мире. М., 1993. С. 124.

6 Права человека: постоянная задача Совета Европы. М., 1996. С. 15.

7 См.: Энтин М.Л. Указ. соч. С. 110; Рисдал Р. Указ. соч. С. 125.

8 Reforme du Systeme de Controle de la Convention Europeenne des Droits de L'Homme. Strasbourg, 1992. P. 5, 6.

9 Рисдал Р. Указ. соч. С. 124–125. Более подробно о голландско-швед с ком предложении см.: Reforme du Systeme de Controle de la Convention Europeenne des Droits de L'Homme. P. 29–41.

10 Права человека: постоянная задача Совета Европы. С. 15.

11 Recommendation 1194 (1992) of the Parliamentary Assembly of the Council of Europe on the Reform of the Control Mechanism of the European Convention on Human Rights. Strasbourg, 1992. P. 3.

12 Ibid.

13 Права человека: постоянная задача Совета Европы. С. 15.

14 Вместе с тем остается в силе факультативная юрисдикция Суда в от но ше нии жалоб част ных лиц, проживающих на территории, за меж ду на род ные отношения которых го су дар ства–участники Конвенции не сут ответственность.

15 Protocol № 11 to the European Convention on Human Rights and Explanatory Report. Strasbourg, 1994. P. 30.

16 Application 1468/62, Iversen vs. Norway. Yb. VI (1963). P. 326.

17 Application 1270/61 Ilse Koch vs. Federal Republic of Germany. Yb. V (1962). P. 134–136.

18 Application 6029/73, X vs. Austria, Collection 44 (1973). P. 134.

19 Application 244/57, X vs. Federal Republic of Germany. Yb. I (1995–1997). P. 197.

20 Application 9742/82, X vs. Ireland, Decisions and Reports 32 (1983). P. 253.

21 Application 2625/65, X vs. Federal Republic of Germany. Coll. 28 (1969). P. 41–42.

22 Application 8206/78, X vs. United Kingdom. Decisions and Reports 25 (1982). P. 150.

23 См., например: Van Dijk P., Van Hoof J.H. Theory and Practice of the European Convention on Human Rights. Deventer, 1990. P. 81.

24 Application 5964/72, X vs. Federal Republic of Germany. Decisions and Reports 3 (1976). P. 60.

25 Application 5577–5583/72, Donnelly and others vs. United Kingdom. Yb. XVI (1973). P. 262.

26 Application 5874/72, Monika Berberich vs. Federal Republic of Germany. Yb. XVII (1974). P. 418.

27 Application 9118/80, Allgemeine Gold und Silberscheideanstalt A.G. vs. United Kingdom. Decisions and Reports 32 (1983). P. 165.  

28 См., например: Application 7011/75, Hennig Becker vs. Denmark. Decisions and Reports 4 (1976). P. 232–233, а также: Application 7465/76, X vs. Denmark. Decisions and Reports 7 (1977). P. 154.

29 См., например: Application 155/56, X vs. Federal Republic of Germany. Yb. I (1955–1957). P.  420.

30 См., например: Application 6870/75, Y vs. United Kingdom. Decisions and Reports 10 (1978). P. 67.

31 См., например: Application 27/55, X vs. Federal Republic of Germany. Yb. I (1955–1957). P. 139, а также: Application 788/60. Yb. IV (1961). P. 168.

32 См., например: Application 3321–3323 и 3344/67, Denmark, Norway, Sweden and the Netherlands vs. Greece. Yb. XI (1968). P. 774.

33Application 6861/75, X vs. United Kingdom. Decisions and  Reports  3  (1976). P. 152;  Application 3651/68, X vs. United Kingdom. Yb. XII  (1970). P. 510–514; Application 5006/71, X vs. United Kingdom. Coll. 39 (1972). P. 95; Application 3788/68, X vs. Sweden. Yb. XIII (1970). P. 580–582; Application 568/59, X vs. Federal Republic of Germany. Coll. 2 (1960). P. 3; Application 181/56 X vs. Federal Republic of Germany. Yb. I (1955–57). P. 140–141; Application 2257/64, Soltikow vs. Federal Republic of Germany. Yb. XI (1968). P. 228; Application 10000/82, H. vs. United Kingdom. Decisions and Reports 33 (1983). P. 253; Application 9905/82, A. Association vs. Austria. Decisions and Reports 36 (1984). P. 192.

34 Application 9120/80, Unterpertinger vs. Austria. Decisions and Reports 33 (1983). P. 80–86.

35 Application 7878/77, Fell vs. United Kingdom. Decisions and Reports 23 (1981). P. 112.

36 Энтин М.Л. Международные гарантии прав человека (практика Со ве та Европы). М., 1992. С. 61.

37 Application 214/56, De Becker vs. Belgium. Yb. II (1958–1959). P. 242.

38 Application 7379/76, X vs. United Kingdom. Decisions and Reports 8 (1977). P. 212–213.

39 Application 9908/60, X vs. Federal Republic of Germany. Yb. V (1962). P. 144–146.

40 Application 9908/82, X vs. France. Decisions and Reports 32 (1983). P. 272.

41 Report of 4 October 1976, Denmark, Norway and Sweden vs. Greece. Decisions and Reports 6 (1977). P. 5.

42  Решение от 10 марта 1972 года по делу Vagrancy. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 14 (1972). P. 9.

43 Решение Суда от 22 июня 1972 года по делу Ringeisen. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 15 (1972). P. 9.

44 Решение Суда от 10 марта 1972 года по делу Vagrancy. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 14 (1972). P. 16.

45 См., например: Решение от 10 марта 1980 года по делу Konig. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 36 (1980). P. 16, а также: Решение от 6 фев ра ля 1981 года по делу Airey. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 41 (1981). P. 8–9.

46 Решение от 18 октября 1982 года по делу Le Compte, Van Leuwen and De Meyere. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 54 (1983). P. 8–9.

47 Решение от 6 ноября 1980 года по делу Sunday Times. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 38 (1981). P. 13–18.

48 Решение от 13 мая 1980 года по делу Artico. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 37 (1980). P. 22; а также: Решение от 18 октября 1982 года по делу Young, Tames and Webster. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 55 (1983). P. 7; и др.

49 Решение от 23 июня 1973 года по делу Ringeisen. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 16 (1973). P. 4–9.

50 Энтин М.Л. Международные гарантии прав человека (практика Со ве та Европы). М., 1992. С. 91.

51 Энтин М.Л. Указ. соч. С. 91.

52 Карташкин В.А. Россия и Европейская конвенция о защите прав че ло ве ка и основных свобод // Моск. журн. междунар. права. 1996. № 3. С. 23–24.

53 См., например: Доклад о соответствии правового порядка в Рос сий с кой Федерации нор мам Совета Европы (Москва, 18 января 1995 года) // Права человека в России — меж ду на род ное измерение. Вып. 1. М., 1995. С. 94–141.

54 Как известно, практика межгосударственных петиций не получила вообще никакого рас про с т ра не ния по Международному пак ту о гражданских и политических пра вах. При мер Европейской кон вен ции с известной долей условности может считаться ис клю че ни ем из правил межгосударственного общения.

55 Доклад по итогам запроса 1988г. Генеральный секретарь передал также в Европейскую Комиссию по правам человека и в Европейский Суд по правам человека.

56 Подобное дополнение Европейской конвенции могло бы иметь фор му Дополнительного протокола.

57 К сожалению, не все государства приветствуют усилия Ге не раль но го секретаря в этом вопросе. К примеру, в 1983 г. сразу три государства (Германия, Исландия и Мальта) от ка за лись представлять доклады на запрос Генерального секретаря.

58 Meyer-Ladewig J. Reform of the Control Machinery // The European System for the Protection of Human Rights / Edited by R.St.J. Macdonald, F. Matschek and H. Petzold. P. 921.

59 Report on the Reform of the Control Mechanism of the European Convention on Human Rights. Strasbourg, 1992. P. 12; Drzemczewski А. Single Court of Human Rights in Strasbourg // Revista IIDH. 1995. Vol. 21. P. 49.

3. Право на подачу петиции

Право на подачу петиции, безусловно, можно рассматривать, как сердцевину контрольного механизма Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод. Поэтому любой анализ этого механизма был бы неполным без рассмотрения основных аспектов данного права.

По смыслу Европейской конвенции право на подачу петиции можно определить, как право инициировать запуск контрольного механизма, предусмотренного Конвенцией, на основании того, что одно или несколько из прав, содержащихся в данном договоре или Протоколах к нему, было якобы нарушено одним из государств–участников Конвенции.

В самом документе проводится различие между правом на подачу петиции государством-участником (или государствами-участниками) Конвенции и правом на подачу индивидуальной петиции.

3.1. Петиции одного государства-участника на другое
(ст. 33)

Когда Европейская конвенция вступает в силу для одной из Высоких Договаривающихся Сторон, то она (Сторона) получает право в соответствии со ст. 33 Конвенции передавать в Европейский Суд по правам человека вопрос о любом предполагаемом нарушении положений Конвенции или Протоколов к ней другой Высокой Договаривающейся Стороной.

Данное положение Европейской конвенции расходилось с признанными в начале 50-х гг. традиционными принципами международного права относительно межгосударственных претензий. Согласно этим принципам, государство могло предъявить в международном порядке претензии другому государству только тогда, когда затронуто право первого из них в результате предполагаемого нарушения нормы международного права вторым. Другим же вариантом было предъявление претензий в порядке оказания дипломатической защиты.

По смыслу же ст. 1 и ст. 33 Европейской конвенции государство может подать жалобу в связи с нарушением прав:

— лиц, не являющихся его гражданами;

— лиц, не являющихся гражданами какого-либо из государств-участников Конвенции;

— лиц без гражданства;

— лиц, являющихся гражданами государства-правонарушителя.

При этом необходимо, чтобы в момент предполагаемого нарушения указанные лица находились под юрисдикцией государства-правонарушителя, для которого Конвенция находится в силе.

Кроме того, государства могут оспаривать через контрольные органы соответствие законодательства или административной практики другого государства положениям Конвенции, при этом нет необходимости ссылаться на нарушение права конкретного лица (такие петиции в литературе получили название «абстрактных»1). Таким образом, право на подачу петиции со стороны государств приобретает характер actio popularis, т. е. любое государство имеет право подать петицию относительно предполагаемого нарушения Конвенции без необходимости доказывать особую связь между правами и интересами государства-петиционера и предполагаемым нарушением.

В своем решении по жалобе Австрии на Италию в 1961 г. Европейская Комиссия особо подчеркнула, что государство, подавшее петицию в соответствии со ст. 24 Конвенции (в прежнем тексте Конвенции именно эта статья регулировала право подачи межгосударственной петиции), «не должно рассматриваться как реализующее данное право в целях защиты своих собственных прав, а скорее как ставящее перед Комиссией вопрос о предполагаемом нарушении публичного порядка Европы»2.

На основании вышесказанного можно сделать вывод, что предусмотренная ст. 33 Конвенции контрольная процедура имеет объективный характер. Ее цель — защита прав и свобод частных лиц от нарушений со стороны государств-участников, а не реализация взаимных прав и обязанностей в отношениях между государствами–участниками Европейской конвенции.

О подобном «объективном» характере свидетельствует также и ряд других решений Европейской Комиссии. Например, исходя из толкования смысла ст. 19 Конвенции, Комиссия заявила, что она не обязана ограничиваться лишь тем предполагаемым нарушением, которое указано в петиции3. Важно учитывать и точку зрения бывшей Европейской Комиссии по правам человека о том, что, даже когда автор отзывает петицию или же не проявляет к ней более никакого интереса, процедура рассмотрения петиции тем не менее может быть продолжена в интересах все того же публичного порядка Европы4.

Объективный характер контрольной процедуры в случае подачи петиции одного государства на другое вытекает из того факта, что указанная процедура основывается на так называемой системе коллективных гарантий, закрепленных в Европейской конвенции со стороны государств–участников договора, причем предполагается, что одно государство или более, подавая петицию, действуют таким образом от имени всей группы государств-участников.

В то же время Конвенция защищает и индивидуальные интересы граждан всех государств-участников, поскольку закрепленные в ней права и свободы гарантируются, кроме прочего, гражданам одного государства, находящимся в пределах юрисдикции другого государства-участника.

Теоретически, интерес вызывает толкование слов «вопрос о любом предполагаемом нарушении положений Конвенции» в ст. 33. Исходя из ее текста, можно предположить, что в Европейском Суде возможно не только поставить вопрос о нарушении государством-участником прав и свобод, упомянутых в разделе I Конвенции, но и, к примеру, рассмотреть содержание обязательства Высоких Договаривающихся Сторон по ст. 34 Конвенции не препятствовать эффективному осуществлению права на индивидуальную петицию или же решению вопроса о нарушении положений ст. 57 Конвенции, касающихся оговорок.

В данной связи важно отметить, что сама формулировка ст. 33 отличается от текста ст. 34, где круг возможных вопросов по индивидуальной петиции ограничен лишь нарушением «прав, предусмотренных положениями Конвенции и Протоколов к ней». Однако до сих пор все петиции, поданные в соответствии со ст. 33, касались лишь нарушения прав и свобод, упомянутых в разделе I Конвенции.

В процессуальном плане весьма важно то, что для признания петиции государства приемлемой не требуется представления практически никаких доказательств. Более того, в своем решении по делу Франции, Норвегии, Дании, Швеции и Нидерландов против Турции Европейская Комиссия по правам человека, исходя из смысла английских слов «alleged breach» и французского выражения «qu’elle croira pouvoir etre impute» («нарушение, о котором есть утверждение»), заключила, что утверждения о нарушении в принципе достаточно для удовлетворения требований ст. 33 Конвенции5. По мнению Комиссии, государство при подаче жалобы не обязано представлять даже доказательств prima facie на стадии решения вопроса о приемлемости. Петиция же может быть признана неприемлемой только в том случае, если она абсолютно необоснованна или же не удовлетворяет «требованиям общего утверждения по смыслу ст. 24 Конвенции»6.

За время существования европейского контрольного механизма государствами было подано всего около 20 петиций. Вместе с тем именно эта процедура, а не подача индивидуальных петиций, по замыслу разработчиков Европейской конвенции, должна была стать основной в практике деятельности Комиссии и Суда.

Идея коллективной гарантии зафиксированных в Конвенции прав и свобод всеми Высокими Договаривающимися Сторонами, как она сформулирована в Преамбуле Европейской конвенции, также оказалась малопродуктивной. За редким исключением (например, жалоба скандинавских стран и Голландии на Грецию в 1967 г. и жалоба Франции, Голландии и скандинавских стран на Турцию в 1982 г.) государства не проявили желания ставить перед Европейской Комиссией вопрос о соблюдении другими странами своих обязательств по Конвенции, если не были затронуты их собственные интересы. Подобное положение можно объяснить лишь сугубо политическими, а отнюдь не правовыми соображениями. В сравнении с межгосударственными петициями петиции частных лиц имеют преимущество в том плане, что политические соображения не играют в них сколько-нибудь значительной роли.

И тем не менее практика Европейской Комиссии по этому вопросу выгодно отличается от деятельности Комитета по правам человека, созданного в соответствии с Международным пактом о гражданских и политических правах, который ни разу за всю свою историю не рассмотрел ни одной жалобы одного государства на другое.

3.2. Петиции частных лиц (ст. 34)

Согласно ст. 34, «Суд может получать жалобы от любого физического лица, неправительственной организации или любой группы частных лиц, которые утверждают, что они являются жертвами нарушения одной из Высоких Договаривающихся Сторон прав, предусмотренных положениями Конвенции и Протоколов к ней. Высокие Договаривающиеся Стороны обязуются никоим образом не препятствовать эффективному осуществлению этого права». До вступления в силу Протокола № 11 право частных лиц на подачу петиций регулировалось положениями бывшей ст. 25. Кроме того, до реформы контрольного механизма право индивидуальных петиций имело факультативный характер, а обращаться можно было не напрямую в Европейский Суд по правам человека, а только в Европейскую Комиссию по правам человека. Иными словами, частные лица могли обратиться в страсбургские контрольные органы только в том случае, если государство, обвиняемое в нарушении одного или нескольких из конвенционных прав, сделало соответствующее заявление о признании компетенции Европейской Комиссии по правам человека рассматривать такие жалобы.

По мнению большинства как зарубежных, так и отечественных авторов, ст. 34 является самым прогрессивным положением Европейской конвенции. Как показала практика, именно наделение частных лиц7 правом подавать петиции позволило в определенной степени «нейтрализовать» нежелание или неспособность самих государств воспользоваться своим правом, закрепленным в бывшей ст. 24 (ныне — ст. 33) Европейской конвенции.

С того момента, как государство ратифицировало Европейскую конвенцию, любое лицо, находящееся под его юрисдикцией, вправе подать на него петицию в Европейский Суд по правам человека. Как видно из ст. 1 Конвенции, гражданство лица значения не имеет. Таким образом, данным правом «обладают все граждане соответствующего государства и национальные неправительственные организации, все граждане других государств–членов Совета Европы, находящиеся на территории этого государства, все иностранцы, даже попавшие в страну очень ненадолго, случайно или незаконно проникшие на ее территорию, а также беженцы и лица без гражданства»8.

Для того чтобы Европейский Суд признал поданную петицию приемлемой, необходимо, чтобы ее автор был жертвой предполагаемого нарушения. Вместе с тем в практике Европейской Комиссии (которая раньше была адресатом получения жалоб) были случаи, когда она признавала приемлемыми петиции отчасти абстрактного характера. Например, при рассмотрении дела Донелли против Великобритании Комиссия сделала заявление следующего характера:

«Ни ст. 25, ни какое-либо другое положение Конвенции, inter alia ст. 27 (1) (b), не могут воспрепятствовать тому, чтобы частное лицо подало Комиссии петицию на предполагаемую административную практику, нарушающую Конвенцию, при условии, что это лицо представит доказательства prima facie такой практики и того, что оно является ее жертвой»9.

Можно сделать вывод, что, как и в случае межгосударственных петиций, петиция частного лица может затрагивать как личные интересы автора, так и интересы публичного характера, т. е. процедура рассмотрения петиции может принять объективный характер. В целях адекватного понимания смысла ст. 34, как, впрочем, и Конвенции в целом, важное значение имеет толкование термина «жертва».

Согласно данному толкованию, термин «жертва» в ст. 34 «подразумевает лицо, напрямую затронутое рассматриваемым действием или бездействием»10. Кроме того, нарушение должно лично затрагивать автора петиции11. Лицо может также утверждать, что оно является жертвой нарушения, вызванного «существованием секретных мер или законодательства, допускающего секретные меры, причем оно не обязано утверждать, что подобные меры в действительности к нему применялись»12. Из этого можно сделать вывод, что в случае существования секретных мер требование статуса потерпевшего (жертвы) уже будет удовлетворено, если автор петиции — потенциальная жертва. Данный вывод был позднее подтвержден и в решениях Европейской Комиссии.

В решении по делу Маркс против Бельгии Суд постановил, что «ст. 25 Конвенции наделяет частных лиц правом утверждать, что какой-либо закон сам по себе нарушает их права, даже без отдельной меры по его имплементации, если данный закон может их напрямую затронуть»13.

Практика контрольных органов Европейской конвенции выработала также концепцию так называемой «косвенной жертвы». Допускается, что лицо может понести личный ущерб в связи с нарушением Конвенции против другого лица. Таким образом, в определенных случаях Комиссия наделяла лицо правом подать петицию от своего имени по поводу нарушения, прямой жертвой которого является другое лицо, т. е. факт непосредственного нарушения права или свободы автора петиции отсутствует. В данном случае у автора петиции должна существовать настолько тесная связь с прямой жертвой нарушения Конвенции, что его тоже можно было бы считать жертвой, лично понесшей ущерб.

На этой основе в прецедентном праве Европейской Комиссии по правам человека выработалась концепция «косвенной жертвы», означающей, что близкий родственник жертвы или любая третья сторона может передать дело в Комиссию (а теперь и в Европейский Суд) по своей собственной инициативе при условии, что рассматриваемое нарушение нанесло ущерб и ему (ей) или у него (нее) имеется действительный личный интерес в том, чтобы нарушение прекратилось14.

В практике Европейской Комиссии были случаи, когда оспариваемое нарушение к моменту рассмотрения дела прекращало свое существование. В таком случае Комиссия петицию отвергала на том основании, что лицо уже более не могло утверждать, что оно является жертвой. Таким образом, предполагаемое нарушение не должно быть прекращено к моменту, когда дело рассматривалось Европейской Комиссией15 (а теперь — Европейским Судом).

Для того чтобы петиция была признана приемлемой, ее автор не должен доказывать, что он — жертва предполагаемого нарушения. Ст. 34 лишь предусматривает, что автор жалобы должен быть лицом, утверждающим, что оно является жертвой («claiming to be the victim», «qui se pretend victime»). Однако одного лишь утверждения автора, что он является жертвой, недостаточно. При принятии решения о приемлемости петиции Европейский Суд, предположив, что нарушение действительно имело место, изучит вопрос о том, могло ли в таком случае указанное лицо быть жертвой нарушения. Принимая такое решение, Суд проверяет как факты, предоставленные автором петиции, так и факты, представленные предполагаемым государством-правонарушителем.

Согласно последнему предложению ст. 34, Высокие Договаривающиеся Стороны принимают на себя обязательство «никоим образом не препятствовать эффективному осуществлению этого права». Согласно ранее высказанному мнению Европейской Комиссии, данное положение не создает отдельного права для лиц, наподобие тех, что перечислены в разделе I Европейской конвенции. Таким образом, переписка с Судом по вопросу о праве на подачу петиции сама по себе не будет им рассматриваться в качестве петиции, к которой были бы применимы правила приемлемости. По общему правилу, этот вопрос будет решен между Судом и соответствующим государством в административном порядке. Однако в случае, если наряду с другой петицией имеет место и петиция на нарушение государством своих обязательств по названному положению ст. 34 (бывшей ст. 25), Европейская Комиссия, как показывает практика, проявляла готовность рассмотреть оба утверждения вкупе друг с другом16.

По мнению автора, подобная позиция имеет ряд недостатков.

Во-первых, в случае, если ограничивается право частных лиц на подачу петиций, Европейский Суд по правам человека лишается своего главного инструмента: оценки ситуации с защитой других прав и свобод, гарантированных Конвенцией.

Во-вторых, в данном случае речь идет не о рядовом процедурном моменте, а об одном из элементов более глобального «публичного порядка Европы».

В-третьих, если вопрос об ограничении права частного лица на подачу петиции будет рассматриваться совместно с другой петицией о нарушении одного из упомянутых в разделе I Конвенции прав, то существует опасность, что «основная» петиция будет объявлена по какой-либо причине неприемлемой. Таким образом, «сведутся на нет» все соображения, упомянутые в первом и втором пунктах. Подобной ситуации можно избежать лишь в двух случаях:

1) если по этому вопросу подается отдельная жалоба одним государством–участником Конвенции на другое в соответствии со ст. 33;

2) если Европейский Суд по правам человека пересмотрит практику Европейской Комиссии по этому вопросу.

Наконец важно отметить и такой негативный момент, что из текста Европейской конвенции ни прямо, ни косвенно не следует, что на государство-участника возлагается обязанность извещать частных лиц о возможности подавать петицию в Европейский Суд после того, как были исчерпаны все внутренние средства правовой защиты. Как показывает опыт, в случае с государствами Центральной и Восточной Европы, недавно присоединившимися к Европейской конвенции, данный аспект рассматриваемой проблемы достаточно актуален.

1 Van Dijk P., Van Hoof G.J.H. Theory and Practice of the European Convention on Human Rights. Deventer, 1990. P. 33.

2 Application 788/60, Austria vs. Italy. Yb. VI (1963). P. 116.

3 См., например: Application 202/56, X vs. Belgium. Yb. I (1955–1957). P. 190.

4 См.: Application 2294/64, Yericke vs. Federal Republic of Germany. Yb. VIII (1965). P. 314.

5 Applications 9940/82–9944/82, France, Norway, Denmark, Sweden and the Netherlands vs. Turkey. Decisions and Reports. Vol. 35 (1984). P. 143, 161.

6 Ibid. P. 162.

7 Здесь и далее под понятием «частные лица» следует понимать «лю бые лица, не пра ви тель ствен ные организации и группы лиц».

8 Энтин М.Л. Международные гарантии прав человека (практика Со ве та Европы). М., 1992. С. 33–34.

9 Applications 5577–5583/72, Donelly vs. United Kingdom. Yb. XVI (1973). P. 260.

10 Решение по делу Inze. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 126 (1988). P. 16.

11 Application 867/60, X vs. Norway. Yb. IV (1961). P. 276.

12 Решение по делу Klass and others vs. Federal Republic of Germany. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 28 (1979). P. 19–20.

13 Решение по делу Marckx vs. Belgium. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 31 (1979). P. 13.

14 См., например: Application X vs. Federal Republic of Germany. Yb. I (1955–1957). P. 162–163.

15 Application 7826/77, X vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 14 (1978). P. 197–198.

16 См., например: Application 1593/62, X vs. Austria. Yb. VII (1964). P. 166–168 или Application 1753/63, X vs. Austria. Yb. VIII (1965). P. 188.

ГЛАВА IV. ЕВРОПЕЙСКОЕ ПРЕЦЕДЕНТНОЕ ПРАВО
В КОНТЕКСТЕ ДЕЙСТВИЯ ЕВРОПЕЙСКОЙ КОНВЕНЦИИ
О ЗАЩИТЕ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА И ОСНОВНЫХ СВОБОД

Как отмечено в Преамбуле Европейской конвенции 1950 г., она лишь призвана сделать «первые шаги на пути коллективного осуществления некоторых из прав, сформулированных во Всеобщей декларации». Этим, как уже указывалось, объясняется тот факт, что число прав и свобод, включенных в первоначальный текст Конвенции, оказался достаточно скудным.

С течением времени, однако, перечень гарантированных по Конвенции прав и свобод был существенно дополнен и расширен. Но, как отмечают исследователи Европейской конвенции, содержащиеся в ней «словесные формулировки прав оказались, как обычно, общими и неконкретными»1. Восполнить подобный «пробел» было призвано прецедентное право, выработанное за годы существования региональной системы контрольными органами Совета Европы в процессе толкования и применения положений Конвенции.

Представляется, что сегодня можно говорить об окончательно сформировавшемся правиле, согласно которому государства, вступая в Совет Европы, должны привести свое законодательство и правоприменительную практику в соответствие с прецедентным правом организации. В равной степени этот принцип действует и в отношении России. В противном случае после присоединения к Европейской конвенции государствам придется столкнуться с лавиной направленных теперь уже в Европейский Суд по правам человека жалоб о нарушении ими своих обязательств по Конвенции. Одновременно следует признать, что «творческие итоги» деятельности страсбургских контрольных органов — в настоящее время наиболее развитая система представлений о правах и свободах человека в рамках международного права.

1 Дженис М., Кэй Р., Брэдли Э. Европейское право в области прав человека (практика и комментарии). М., 1997. С. 8.

1. Право на жизнь (ст. 2)

Прежде всего необходимо отметить, что ст. 2 Конвенции, в отличие от соответствующей ст. 6 Международного пакта о гражданских и политических правах, не закрепляет само право на жизнь, а возлагает на власти государств обязанность защищать право каждого на жизнь и содержит запрет на намеренное лишение жизни.

Исходя из формулировки п. 1 ст. 2 можно предположить, что обязанность защищать право на жизнь возлагается прежде всего на законодателя («право... на жизнь охраняется законом»). Как справедливо отмечает Фоусетт, «законом охраняется не жизнь, а право на жизнь»1. Право на жизнь не подразумевает гарантии против угроз жизни, а скорее защищает от намеренного лишения жизни. Именно намеренное лишение жизни должно быть запрещено государствами–участниками Конвенции, за исключением случаев, когда ст. 2 допускает такое лишение. Законодательная же защита становится реальностью лишь в том случае, если закон применяется.

Европейская Комиссия по правам человека, однако, отметила, что, по ее мнению, первое предложение п. 1 ст. 2 адресовано не только законодателю. Оно скорее подразумевает обязательство общего плана для властей государств–участников Конвенции принимать надлежащие меры по защите жизни. При выполнении задачи по охране общественной безопасности власти обязаны защищать жизнь отдельных граждан. Однако при этом не должны нарушаться права других лиц. В данном случае властные органы должны сопоставлять эти свои обязательства, иначе такое «сопоставление» может стать предметом рассмотрения контрольных органов в рамках страсбургского механизма.

Весьма сложен при толковании ст. 2 вопрос о начале и окончании физической жизни лица, охраняемой Конвенцией. В своем решении по делу Х против Великобритании Комиссия постановила, что термин «каждое лицо» как в ст. 2, так и в Конвенции вообще не включает не родившихся детей2. Аспект окончания физической жизни в свете ст. 2 Конвенции возникает также в связи с проблемой эйтаназии.

Представляется, что даже в ситуации, когда человеческая жизнь еще присутствует, эйтаназия не будет per se противоречить положениям Конвенции. Ценность жизни, которая подлежит защите, должна быть сопоставлена с другими правами лица, в частности, с защитой в соответствии со ст. 3 Конвенции от бесчеловечного или унижающего достоинство обращения. Важность волеизъявления лица в этом случае должна учитываться в зависимости от решения вопроса, является ли право на жизнь неотъемлемым или нет. Общего мнения по этому вопросу в настоящее время выработать не удалось.

Ст. 2 упоминает ряд случаев, в которых запрет на лишение жизни не применяется. Уже в п. 1 в самой формулировке запрета содержится исключение, а именно: лицо лишается жизни «во исполнение смертного приговора, вынесенного судом за совершение преступления, в отношении которого законом предусмотрено такое наказание». Следовательно, приведение в исполнение «смертного приговора или высылка лица в государство, где смертная казнь еще применяется, не являются нарушением ст. 2 Конвенции»3 (с учетом Протокола № 6 к Европейской конвенции). Для государств, которые не ратифицировали Протокол № 6, из других положений Конвенции следует, что не всякий вынесенный смертный приговор будет соответствовать обязательствам по договору. Необходимо выполнение следующих условий:

1) соответствующему судебному решению должно предшествовать справедливое и гласное разбирательство по смыслу ст. 6;

2) наказание не должно быть настолько несоответствующим совершенному преступлению, а выбор места и способа казни не должны быть такими, что можно было бы ставить вопрос о бесчеловечном или унижающем достоинство обращении по смыслу ст. 3;

3) в соответствии со ст. 7 в момент совершения преступления оно должно было быть наказуемо смертной казнью;

4) в соответствии со ст. 14 не допускается какая-либо дискриминация при назначении и исполнении смертного приговора и объявлении помилования.

Как видно из дела Кирквуд против Великобритании, весьма сложная проблема возникает в случае процедуры апелляции, когда неизбежно будет отложено приведение в исполнение смертного приговора4. C одной стороны, продолжительная процедура обжалования способна вызвать сильные переживания в связи с неясным, хотя, возможно, и успешным ее исходом. Подобные переживания могут в определенных случаях приравниваться к жестокому или унижающему достоинство обращению по смыслу ст. 3. С другой стороны, надежная апелляционная система обеспечивает защиту права на жизнь согласно ст. 2 Конвенции и помогает избежать произвола.

П. 2 ст. 2 перечисляет еще три случая, когда лишение жизни не будет рассматриваться в качестве нарушения положений Конвенции. Все эти случаи связаны с применением силы в определенных целях, но при этом такая сила должна быть «абсолютно необходима». Таким образом, между примененными силовыми мерами и преследуемой целью должна существовать определенная пропорциональность. Кроме того, преследуемые цели должны быть одними из тех, что упоминаются в пп. (а), (b) и (с) п. 2 анализируемой статьи. Следует также учитывать, что слова «абсолютно необходима» должны толковаться таким образом, что обязательной будет и пропорциональность между применимой силой и преследуемыми интересами.

Представляется, что назначение п. 2 ст. 2 состоит в том, чтобы запретить властям применение силы в форме, которая способна была бы повлечь за собой смерть, кроме перечисленных в п. 2 случаев, только в целях, отмеченных в пп. (a), (b) и (с), при условии, что использованная сила строго пропорциональна достижению правомерной цели. Оценивая выполнение этого условия, следует учитывать «характер преследуемой цели, опасность для жизни, ...присущая рассматриваемой ситуации, а также степень риска того, что примененная сила может привести к лишению жизни»5.

До сегодняшнего времени наиболее серьезные дела по ст. 2 рассматривались по жалобам, авторами которых были государства, в частности дела Ирландия против Великобритании (петиция 5310/71) и Кипр против Турции (петиции 6780/74 и 6950/75).

Ст. 2 включена в список положений, от которых в соответствии с п. 2 ст. 15 отступления недопустимы ни при каких обстоятельствах. То же самое относится и к ст. 3 Протокола № 6 об отмене смертной казни в мирное время.

1 Fawcett J.E.C. The Application of the European Convention on Human Rights. Oxford, 1987. P. 37.

2 Application 8416/79 X vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 19 (1980). P. 249–250.

3 См., в частности: Application 10227/82, X vs. Spain. Decisions and Reports. Vol. 37 (1984). P. 93.

4 Application 10479/83, Kirkwood vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 37 (1984). P. 181–190.

5 Application 10044/82, Stewart vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 39 (1985). P. 169–171.

2. Запрещение пыток (ст. 3)

Ст. 3 Европейской конвенции запрещает пытки и бесчеловечное или унижающее достоинство обращение или наказание. Различие между указанными действиями, определяющими содержание ст. 3 Конвенции, заключается в их степени. В своем решении по делу Греции Европейская Комиссия по правам человека заявила следующее: «Совершенно очевидно, что может иметь место обращение, к которому применимы все... описания, так как пытки всегда являются бесчеловечным и унижающим достоинство обращением, а бесчеловечное обращение всегда унижает достоинство»159. Комиссия также постановила, что «понятие бесчеловечного обращения, как минимум, покрывает такое обращение, при котором намеренно причиняются глубокие страдания, как моральные, так и физические, которые в данной конкретной ситуации не могут быть оправданны. Слово “пытка” обычно применяется для описания бесчеловечного обращения, имеющего такую цель, как получение информации или признания или применение наказания, и является, по общему правилу, ухудшенной формой бесчеловечного обращения. Обращение с лицом или его наказание могут быть квалифицированы как унижающие достоинство, если они в значительной степени унижают его перед лицом других или же вынуждают его действовать против своей воли или совести»160.

В решении по делу Ирландия против Великобритании Европейский Суд по правам человека, проводя различие между бесчеловечным обращением и пытками, заметил, что в случае пыток речь идет о «намеренном бесчеловечном обращении, вызывающем весьма глубокие и жестокие страдания», а в рассматриваемом деле анализируемые действия «не причинили страдания такой силы и жестокости, которые подразумеваются под словом “пытка” в его обычном понимании»161.

Четыре месяца спустя в решении по делу Тайрер Суд отметил, что «причиненные страдания должны соответствовать определенному уровню для того, чтобы наказание можно было охарактеризовать как бесчеловечное по смыслу ст. 3»162. Из этого можно сделать вывод, что различие между тремя запрещенными по ст. 3 видами обращения и наказания в основном зависит от степени причиненных страданий.

Учитывая тот факт, что в любом наказании присутствует элемент унижения достоинства, Европейский Суд постановил, что отличительным моментом унижающего достоинство наказания является степень унижения, которую затем следует оценивать в соответствии с обстоятельствами каждого конкретного дела, в частности, учитывая «характер и контекст самого наказания, а также манеру и способ приведения его в исполнение»163. Причем решающее значение для этого играют не те взгляды, которые превалировали в момент написания Конвенции, а те, которые характерны для данного времени, так как «Конвенция является живым документом, который... следует толковать в свете современных условий»164. Более того, Суд также должен учитывать развитие и общепризнанные стандарты пенитенциарной политики государств–членов Совета Европы165.

Ни Комиссия, ни Суд не допускают сомнений относительно того, что ст. 3 относится как к случаям физических, так и к случаям моральных страданий. Последние Комиссия определила как «причинение моральных страданий путем создания атмосферы мучений и стресса иными способами, чем телесные избиения»166.

Нередко имеет место сочетание моральных и физических страданий, как было в случае X и Y против Нидерландов. Не всякие меры властей, имеющие эмоциональные последствия для частных лиц, можно рассматривать в качестве бесчеловечного обращения, а лишь те меры, посредством которых лицу причиняются глубокие душевные или физические страдания.

Таким образом, решающее значение имеют не намерения действующего лица, а характер действий и их последствия для лица, на которое производится воздействие.

Из прецедентного права страсбургских контрольных органов нельзя сделать общий вывод о том, что отсутствие со стороны лица согласия на то или иное обращение может быть необходимым условием для квалификации такого обращения в качестве запрещенного по ст. 3. Однако контрольные органы внимательно изучат этот фактор167. Представляется, что согласие соответствующего лица способно при определенных условиях лишить действие бесчеловечного или унижающего достоинство характера, которое являлось бы таковым при иных обстоятельствах. Но, с одной стороны, можно представить себе такие эксперименты и такое обращение, которые были бы настолько бесчеловечными или унижающими достоинство, что соответствующее лицо, несмотря на ранее данное согласие, могло бы ощущать себя жертвой нарушения ст. 3. С другой стороны, отсутствие согласия не всегда делает бесчеловечным обращение, затрагивающее человеческое достоинство. Однако, как представляется, если лицо в состоянии выразить свою волю, его волеизъявление должно играть определяющее значение, так как лицо должно само иметь возможность принимать решения, касающиеся своей жизни и тела в той мере, в какой они не затрагивают жизнь и здоровье других.

Показательно, что до сих пор ст. 3 Конвенции в страсбургских органах в основном затрагивалась при рассмотрении положения лиц, лишенных свободы168.

По вопросу о том, является ли одиночное заключение формой бесчеловечного обращения, Комиссия исходит из посылки, что подобное заключение нежелательно, в особенности если соответствующее лицо находится в предварительном заключении, и может быть оправдано лишь в исключительных случаях. Для констатации факта бесчеловечного или унижающего достоинство обращения следует учитывать следующие факторы: особенности дела; суровость меры; продолжительность меры; преследуемая при этом цель; последствия меры для соответствующего лица; наличие у заинтересованного лица какого-либо контакта с внешним миром169.

В докладе по делу Кречер и Меллер против Швейцарии Комиссия, в частности, заявила следующее: «Возникает вопрос, был ли нарушен баланс между требованиями безопасности и основными правами человека в сторону умаления последних»170.

Обобщая прецедентное право по ст. 3 Конвенции в аспекте одиночного заключения, можно сделать вывод, что такое заключение будет оправданно, если:

— это было необходимо для обеспечения безопасности внутри и вне тюрьмы;

— существовал риск того, что соответствующее лицо может сбежать;

— поведение заключенного было признано опасным;

— заключенный подстрекал других лишенных свободы к беспорядку;

— это было необходимо для обеспечения безопасности самого заключенного;

— при задержании соответствующее лицо применяло огнестрельное оружие.

Что касается влияния одиночного заключения на соответствующее лицо, то Европейская Комиссия выдвигала требование, чтобы петиционер представил медицинские доказательства того, что именно условия содержания в пенитенциарном учреждении оказали негативное воздействие на его физическое и моральное здоровье. Эти доказательства должны свидетельствовать о том, что была прямая связь между условиями содержания и ухудшившимся здоровьем петиционера. Кроме того, необходимо доказать, что условия содержания были такими, что они могли «уничтожить личность и вызвать глубокие душевные и физические страдания» у лица171.

Что же касается степени изоляции, то Комиссия исходила из того, что полная цензурная и социальная изоляция считается бесчеловечным обращением, которое нельзя оправдать никакими требованиями безопасности.

Более того, Комиссия проводила различие между полной цензурной и социальной изоляцией, с одной стороны, и запрещением на общение с другими заключенными по причинам безопасности, дисциплины и защиты, с другой стороны, причем последнее нельзя назвать бесчеловечным или унижающим достоинство обращением или наказанием172. Но и в последнем случае должна сохраняться возможность встречаться с персоналом пенитенциарного учреждения, врачами, адвокатами, родственниками и так далее, а также поддерживаться связь с внешним миром через газеты, радио и телевидение.

В каждом конкретном случае Комиссия должна была установить, повлияло ли непосредственно само содержание в пенитенциарном учреждении на умственное здоровье заключенного. Кроме того, учитывались частота посещений врачебным персоналом и медицинское лечение, а также то, стремился ли сам заключенный получить медицинскую помощь. Комиссия принимала во внимание и поведение заключенного.

Содержащееся в ст. 10 Международного пакта о гражданских и политических правах требование содержания обвиняемых отдельно от осужденных в Конвенции отсутствует. Оно также не вытекает per se из текста ст. 3 Европейской конвенции173.

Европейская Комиссия по правам человека сочла нежелательным проведение заключенного через город в наручниках и в спецодежде, однако в то же время не посчитала это унижающим достоинство обращением174.

Весьма важно отметить, что благодаря ст. 3 целый ряд прав и свобод, не закрепленных в Конвенции, могут тем не менее быть включены в рамки конвенционной защиты. По крайней мере, можно сделать вывод, что они подразумеваются по тексту Конвенции. Самым ярким примером этого может служить практика допуска или высылки лиц, не являющихся гражданами соответствующего государства175. Конвенция не содержит общего правила ни о допуске в ту или иную страну, ни о предоставлении убежища, в то время как ст. 4 Протокола № 4 запрещает только массовую высылку иностранцев, а ст. 1 Протокола № 7 содержит лишь некоторые процедурные гарантии против высылки.

Тем не менее отказ во въезде в страну или высылка из страны могут быть приравнены к бесчеловечному обращению согласно ст. 3, например, в связи с физическим состоянием заинтересованного лица или если это может повлечь за собой изоляцию такого лица от другого лица или группы лиц, с которыми у него есть тесная связь, даже вне рамок нормы ст. 8 Конвенции о защите семейной жизни.

Нарушение ст. 3 может также состоять в обращении, которому, в силу объективных факторов, соответствующее лицо может быть подвергнуто в стране экстрадиции или куда он будет возвращен после высылки или отказа во въезде. В этом случае высылающее или экстрадирующее государство может быть косвенно ответственным за неизбежное такое обращение в другом государстве176, независимо от того, ожидается ли подобное обращение от представителей власти или лиц, не связанных с государством, независимо от усилий высылающего или экстрадирующего государства по предотвращению такого обращения и невзирая на то, является ли принимающее государство участником Конвенции. Таким образом, обращение должно подразумевать нарушение какого-либо из закрепленных в Конвенции прав, в том числе и нарушение ст. 3. Наличие реальной угрозы такого обращения должно быть в каждом конкретном случае установлено Европейским Судом по правам человека.

В своих решениях по делам Кирквуд и Соринг Европейская Комиссия исходила из того, что так как ст. 2 Конвенции прямо допускает возможность смертной казни, то высылка лица в страну, где смертная казнь разрешена, не влечет за собой постановку вопроса о нарушении ст. 2 или ст. 3 Конвенции177. Вместе с тем это не исключает постановку вопроса о возможном нарушении ст. 3 в связи со способом и условиями приведения в исполнение смертного приговора. В качестве примера можно привести случай с высылкой лиц в США, где, как известно, осужденные, приговоренные к смертной казни, могут ожидать приведения приговора в исполнение в течение длительного времени. В частности, в своем решении по делу Соринг Суд единогласно признал, что решение о высылке автора петиции в Соединенные Штаты повлечет за собой нарушение ст. 3 Конвенции. По мнению Европейского Суда, принявшего также во внимание ст. 3 Конвенции ООН против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания, обязательство не высылать лицо в государство, где оно может быть подвергнуто пыткам или дурному обращению, хотя прямо и не закреплено в Европейской конвенции, вытекает тем не менее из ст. 3 Конвенции.

Другим примером защиты права или свободы, которые посредством ст. 3 могут получить самостоятельное значение по Конвенции, является запрет на дискриминацию. Подобный запрет отсутствует в Конвенции в качестве самостоятельного права, а связан лишь с пользованием другими правами и свободами. Расовая дискриминация была квалифицирована Европейской Комиссией в качестве унижающего достоинство обращения по смыслу ст. 3, что в действительности трансформировало свободу от такой формы дискриминации в независимое отдельное право178.

В одном из докладов 1983 г. Комиссия также допустила, что «сексуальная и иные формы дискриминации» могут иметь такой унижающий достоинство эффект, что речь будет идти о нарушении ст. 3179.

Право по ст. 3 включено в список прав, от которых в соответствии с п. 2 ст. 15 не допускаются отступления ни при каких условиях. Таким образом, указанное право является абсолютным не только в том смысле, что само положение ст. 3 не допускает каких-либо законодательных его ограничений в отличие от иных статей Конвенции, но также и в том смысле, что отступления не допускаются и при чрезвычайном положении.

3. Запрещение рабства и принудительного труда (ст. 4)

Ст. 4 Европейской конвенции отдельно рассматривает, с одной стороны, рабство и подневольное состояние (п. 1) и, с другой — принудительный и обязательный труд (п. 2, 3). Понятия «рабство» и «подневольное состояние» охватывают как бы целостный, полный статус лица.

При этом рабство предполагает, что одно лицо находится в полной юридической собственности другого лица. В свою очередь, подневольное состояние предполагает менее далекоидущие ограничения и касается, например, общих условий труда и/или обязательства выполнять работу или оказывать услуги, от которых соответствующее лицо не может уклониться и которые оно не может изменить.

В свою очередь, состояние принудительного или обязательного труда не касается общего состояния лица как такового, а относится исключительно к недобровольному характеру выполняемой работы или оказываемых услуг, которые могут (и именно так оно обычно и бывает) носить временный и случайный характер.

Жалоба на то, что государства не выполняют свои обязательства по п. 1 ст. 4 о том, что «никто не должен содержаться в рабстве или подневольном состоянии», чаще всего упоминалась в петициях заключенных, протестовавших против обязанности работать в тюрьмах. При рассмотрении таких дел Европейская Комиссия по правам человека подчеркивала, что понятия «рабство» и «подневольное состояние» к таким случаям неприменимы. В то же время пп. (а) п. 3 ст. 4 установил, что запрет принудительного или обязательного труда по данной статье не распространяется на «работу, которую обычно должно выполнять лицо, находящееся в заключении согласно положениям ст. 5… Конвенции или условно освобожденное от такого заключения». На этом основании Европейская Комиссия сделала вывод, что разработчики Конвенции не намеревались запретить подобную обязанность (повинность) заключенных пенитенциарных учреждений1.

В жалобе по делу Ван Дроогенбрек заявитель утверждал, что ввиду того, что государство рассматривало его в качестве рецидивиста, его состояние могло быть приравнено к подневольному состоянию, ибо из-за этого он находился под постоянным «произвольным контролем» со стороны административных властей. По мнению Европейской Комиссии, речь в данном случае не могла идти о подневольном состоянии, так как принятые правительством меры носили исключительно временный характер и были подвержены судебному контролю. Таким образом, они не затрагивали правового статуса автора петиции2.

Куда более видное место в прецедентном праве Европейской Комиссии и Европейского Суда занимали дела о потенциальном нарушении государствами своих обязательств по п. 2 ст. 4, который закрепил, что «никто не должен привлекаться к принудительному или обязательному труду». Как Комиссия, так и Суд воздержались от того, чтобы в своих решениях дать четкое определение термина «принудительный или обязательный труд». Одновременно оба органа достаточно часто делали ссылки на положения конвенций Международной Организации Труда (МОТ), которые содержали более подробные нормы на сей счет3. Для определения понятия Комиссия сделала ссылку на пять категорий, перечисленных в Конвенции МОТ № 105: «политическое принуждение или образование или в качестве наказания за наличие или выражение политических взглядов или идеологически противоположных взглядов установленной политической, социальной или экономической системе; мобилизация или использование труда в целях экономического развития; трудовая дисциплина; наказание за участие в забастовках; расовая, социальная или религиозная дискриминация»4.

По мнению Европейской Комиссии по правам человека, признаками «принудительного или обязательного труда» являются, во-первых, то, что «работа или услуги выполняются лицом против его воли», и, во-вторых, то, что «требование о выполнении работы или оказании услуги является несправедливым или угнетающим, или же то, что сама работа или услуга влекут за собой трудности, которых можно было бы избежать»5.

Что касается первого элемента — недобровольности работы, — то Европейская Комиссия придерживалась той точки зрения, что согласие лица лишает выполнение работы или оказание услуги какого-либо принудительного характера. Однако такое толкование терминов «принудительный или обязательный», как представляется, слишком уж ограничительно6. Даже если лицо добровольно заключило трудовой договор или же согласилось оказать определенную услугу, обстоятельства могут измениться настолько, что удерживание такого лица исключительно на основании данного им согласия может породить спор по п. 2 ст. 4 Европейской конвенции. По мнению автора, в данном случае положения п. 2 ст. 4 предполагают возможность предоставления соответствующему лицу альтернативных видов работы.

Что же касается второго критерия (требование о выполнении работы не должно быть неоправданным или угнетающим, а также то, что сама работа не должна предполагать определенных трудностей для соответствующего лица), то в данном случае Европейская Комиссия по правам человека предоставила национальным властям государств-участников определенные «рамки усмотрения». Иначе говоря, все утверждения заявителей не будут приниматься в расчет при вынесении решения по рассматриваемому делу, если власти соответствующего государства-участника сумеют доказать, что требование о выполнении работы было все же оправданным, трудностей при ее выполнении просто нельзя было избежать.

Что же касается исключений из общих правил, упомянутых в п. 3 ст. 4, то здесь хотелось бы сделать следующие замечания. Согласно п. 3, закрепленный в статье запрет на принудительный или обязательный труд не распространяется на:

«а) любую работу, которую обычно должно выполнять лицо, находящееся в заключении согласно положениям ст. 5... Конвенции или условно освобожденное от такого заключения;

b) любую военную службу, а в тех странах, в которых в качестве законного признается отказ от военной службы на основании вероисповедания, службу, назначенную вместо обязательной военной службы;

c) любую службу, обязательную в случае чрезвычайного положения или бедствия, угрожающих жизни или благополучию населения;

d) любую работу или службу, которые входят в обычные гражданские обязанности».

Исключение, содержащееся в пп. (а) и относящееся к заключенным и условно освобожденным лицам, сформулировано в достаточно общем виде и в отличие от ст. 2 (2) (с) Конвенции МОТ № 29 не исключает выполнения работ для частных предприятий и фондов. Поэтому петиции в отношении такого рода работ признавались Европейской Комиссией неприемлемыми7. Вместе с тем, в тех странах, которые ратифицировали Конвенцию МОТ № 29 и где положения международных договоров применяются напрямую, национальные суды обязаны учитывать данное ограничение при рассмотрении подобных дел. Следует также заметить, что содержащееся в пп. (а) п. 3 ст. 4 исключение применяется не только к осужденным (как в случае с Конвенцией МОТ № 29) или к лицам, чье заключение основано на решении суда (как в случае со ст. 8 Международного пакта о гражданских и политических правах), но ко всем случаям правомерного лишения свободы, как это определено в п. 1 ст. 5 Европейской конвенции.

Исключение, сформулированное в пп. (b) п. 3 ст. 4, также отличается от соответствующих положений Конвенции МОТ № 29. Из текста пп. (b) Европейская Комиссия по правам человека сделала вывод, что он распространяется на случаи как обязательной, так и добровольной службы8. Учитывая смысл и цель положения данного подпункта, как это явствует из самого упоминания альтернативной службы вместо обязательной военной службы, такое его применение оправданно только в случаях, когда добровольная военная служба заменяет обязательную военную службу.

Тот факт, что в пп. (b) п. 3 ст. 4 упоминается альтернативная гражданская служба взамен обязательной военной службы, не означает, что Европейская конвенция закрепляет право на альтернативную гражданскую службу. В действительности в данном подпункте имеются в виду страны, «в которых в качестве законного признается отказ от военной службы на основании вероисповедания». Ситуация же в тех странах, где отказ от службы в армии не признается по закону, может стать предметом рассмотрения в Европейском Суде по правам человека на основании ст. 9 Конвенции (свобода мысли, совести и религии)9.

Положение пп. (с) п. 3 ст. 4 говорит само за себя. Главная трудность здесь заключается в том, чтобы определить, когда речь идет о чрезвычайном положении или бедствии, «угрожающих жизни или благополучию населения». Думается, что в данном случае имеются в виду ситуации, ограниченные во времени. К примеру, оказание помощи для тушения пожара, поставка воды и продовольствия в случае их внезапного недостатка, перевозка раненых или же эвакуация лиц, которым угрожает какая-либо опасность, а также аналогичные ситуации, когда может потребоваться помощь каждого в интересах общества и с учетом способностей и возможностей каждого.

Исключение же, упоминаемое в пп. (d) п. 3. ст. 4, напротив, относится к «обычным гражданским обязанностям», т. е. когда отсутствует экстренность ситуации. Таким образом, отличие ситуации в пп. (с) от ситуации в пп. (d) связано со степенью, чрезвычайностью происходящего.

В любом случае следует помнить, что любые действия, предпринятые в соответствии с исключительными обстоятельствами, описанными в пп. (а)–(d), утрачивают правомерный характер, если влекут за собой дискриминацию. В таком случае в силу положения ст. 14 такой «принудительный или обязательный труд» будет противоречить Конвенции.

В соответствии с положением п. 2 ст. 15 не допускаются никакие отступления от права, закрепленного в п. 1 ст. 4. Отступление же от п. 2 (кроме случаев, уже упомянутых в п. 3) допускается только при соблюдении условий и ограничений, упомянутых в ст. 15.

1 Applications 3134/67, 3172/67 and 3188–3206/67, Twenty-one Detainees vs. Federal Republic of Germany. Yb. XI (1968). P. 528; см. также: Application 7549/76, X vs. Ireland (не опуб ли ко ва но).

2 Report of 9 July 1980, Van Droogenbroeck. Ser. B (1985). P. 30.

3 См., в частности, ссылку на Конвенцию МОТ № 29 в решении Ев ро пей с ко го Суда от 23 ноября 1983 года по делу Van der Mussele. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 70 (1983). P. 16–17.

4 Application 7641/76, X and Y vs. Federal Republic of Germany. Decisions and Reports. Vol. 10 (1978). P. 224.

5 Application 4653/70, X vs. Federal Republic of Germany. Yb. XVII (1974). P. 148. В том же смысле см.: Application 8410/78, X vs. Federal Republic of Germany. Decisions and Reports. Vol. 18 (1980). P. 216; а также: Application 9322/81, X vs. the Netherlands. Decisions and Reports. Vol. 32 (1983). P. 180.

6 Следует заметить, что данную точку зрения не всегда разделял Ев ро пей с кий Суд по пра вам человека. В частности, в своем Решении по делу Van der Mussele от 23 ноября 1983 года Суд не признал решающего зна че ния за фактом согласия лица.

7 См., например: Applications 3134/67, 3172/67 and 3188–3206/67, Twenty-one Detainees vs. Federal Republic of Germany. Yb. XI (1968). P. 528.

8 Applications 3435–3438/67, W, X, Y and Z vs. United Kingdom. Yb. XI (1968). P. 562.

9 Application 10640/83, A vs. Switzerland, Decisions and Reports. Vol. 38 (1984). P. 219.

4. Право на свободу и личную неприкосновенность (ст. 5)

Общая черта большинства комплексных международных договоров в области прав человека заключается в том, что ключевое значение в них уделяется защите свободы и личной неприкосновенности. Как заметил М.Л. Энтин, «смысл и целевое назначение права на свободу и личную неприкосновенность Европейский Суд видит в предотвращении и защите личности от произвольного лишения свободы»1.

Ст. 5 крайне детализирована и всеобъемлюща. Она содержит исчерпывающий перечень допустимых оснований для ограничения свободы лиц. В то же время статья перечисляет соответствующие процедурные гарантии для обеспечения скорого и эффективного судебного разбирательства по вопросу о правомерности задержания. «Целью статьи является защита свободы в “классическом” смысле, а не в более широком значении, характерном для некоторых других договоров по правам человека»2.

Первое предложение п. 1 ст. 5 упоминает право на свободу одновременно с правом на личную неприкосновенность. Однако оставшаяся часть посвящена только первому из двух прав. Подобное положение позволило Европейской Комиссии по правам человека сделать вывод, что право на личную неприкосновенность, в отличие от права на свободу, сформулировано в абсолютном виде. Из этого же следует, что ст. 18 Конвенции, которая гласит, что «Ограничения, допускаемые... Конвенцией в отношении указанных прав и свобод, не применяются для каких-либо целей, иных, чем те, для которых они были предусмотрены», не может быть нарушена в аспекте права на личную неприкосновенность3. В остальном же прецедентное право относится к двум рассматриваемым правам как к одному целому.

Что касается права на свободу, то, по мнению Европейского Суда по правам человека, ст. 5 предоставляет защиту только против лишения свободы, а не против других ограничений физической свободы лица. Суд делает такой вывод, исходя из использования в ст. 5 таких терминов, как «лишение свободы», «арест», «задержание», а также учитывая тот факт, что ст. 2 Протокола № 4 содержит отдельное положение, касающееся ограничения свободы передвижения.

Решение вопроса о том, имеет ли место лишение свободы, по мнению Комиссии и Суда, зависит от конкретного положения заинтересованного лица, а также от условий, в которых такое лицо оказалось в результате оспариваемого действия. К примеру, определенные ограничения для передвижения военнослужащих (что могло бы являться лишением свободы в случае гражданских лиц) допустимы, если такие ограничения не выходят за рамки требований обычной военной службы.

Из анализа прецедентного права можно сделать вывод, что нет четкой линии, разделяющей такие понятия, как «лишение свободы» и «другие ограничения свободы». Как и в случае со ст. 3, различие зависит от степени ограничения, а не от характера или существа действия. Кроме того, Комиссия и Суд показали в данном случае готовность противопоставлять собственные взгляды на данную проблему взглядам соответствующего государства.

В случае если лицо, уже лишенное свободы, подвергается дополнительным ограничениям свободы через дисциплинарные взыскания, то ст. 5, по мнению Европейской Комиссии, здесь неприменима. В данном случае может быть применима ст. 34.

П. 1 ст. 5 содержит исчерпывающий перечень случаев, когда лишение свободы допускается5. Исходя из слов «в порядке, установленном законом» во втором предложении, для всех перечисленных случаев требуется, чтобы процедура лишения лица свободы была урегулирована в законодательстве соответствующего государства, согласно которому можно было бы проверить правомерность действий государственных органов6. Такое национальное законодательство в равной мере не должно противоречить Конвенции. Из текста пп. (с) и (f) п. 1 ст. 5 очевидно, что не во всех случаях надлежит следовать именно судебной процедуре. Более того, в каждом случае такие действия должны быть «законными», т. е. само лишение свободы должно допускаться внутренним правом.

Это не означает, что страсбургские контрольные органы должны давать свое толкование вопросов внутреннего права. Им поручено лишь установить следующее:

— имеется ли законное основание для задержания;

— соответствует ли это законное основание положениям Конвенции;

— не является ли решение местных судебных органов по вопросу о правомерности явно произвольным7.

Пп. (а) п. 1 ст. 5 допускает лишение свободы в случае законного содержания «лица под стражей на основании признания его виновным компетентным судом». Решения полицейских органов или прокурора недостаточно, равно как и решения военачальника или административного органа. Для того чтобы орган был признан «судебным», он должен быть «независим как от исполнительной власти, так и от сторон в деле»8. Необязательно, чтобы его члены были юристами9.

Требование того, чтобы лишение свободы было законным, означает, что такое наказание должно иметь достаточно оснований в самом приговоре суда. Одновременно необходимо (и это уже связано со ст. 7 Конвенции), чтобы обстоятельства дела, послужившие основой для приговора, свидетельствовали о составе преступления, за которое в соответствии с внутренним правом на момент совершения такого преступления допускалась бы санкция в виде лишения свободы.

Кроме того, приговор, на основании которого лицо был лишено свободы, должен соответствовать положениям Конвенции. В частности, такой приговор должен быть вынесен в результате справедливого и открытого судебного разбирательства по смыслу ст. 6 Конвенции. В связи с тем, что приговор иностранного государства также может служить основанием для законного лишения свободы10, возникает вопрос о применимости вышеуказанного требования к вердикту суда государства, не являющегося участником Европейской конвенции. В отличие от Европейской Комиссии, оставившей этот вопрос без ответа11, Европейский Суд проявил склонность признавать и применять упомянутое требование в качестве общего правила12.

Сам по себе факт отмены судебного приговора по лишению свободы в результате процедуры апелляции не лишает такой приговор его законного характера13. Однако ситуация меняется на прямо противоположную в случае, если основанием для отмены служит явно допущенная ошибка соответствующего внутреннего закона государства или же нарушение одного из положений Конвенции, в частности ст. 6 или 7.

Лицо, содержащееся в предварительном заключении, после вынесения приговора судом первой инстанции должно считаться лицом «осужденным». Таким образом, с этого момента и в течение всей процедуры апелляции законность лишения свободы должна рассматриваться на основании пп. (а), а не пп. (с) п. 1 ст. 5. Данное утверждение будет справедливо даже в том случае, если по внутреннему законодательству государства такое лицо будет все еще считаться находящимся в предварительном заключении14.

По мнению Суда, слова «на основании признания его виновным компетентным судом» не означают только того, что «заключение должно последовать за приговором по времени». Необходимо, чтобы заключение являлось результатом, следовало и зависело от или случалось в силу приговора15.

Смысл выражения «признание виновным» представляется достаточно ясным. Именно поэтому вызывает определенные сомнения позиция Европейской Комиссии, которая проявила склонность рассматривать решение расследующего дело судьи арестовать соответствующее лицо в аспекте пп. (а) п. 1 ст. 516. Думается, что такая позиция должна быть признана ошибочной, так как суд еще не признал такое лицо виновным.

Первое упомянутое в пп. (b) п. 1 ст. 5 законное основание для лишения лица свободы — «невыполнение законного решения суда» — представляется вполне очевидным. В качестве примеров можно привести отказ в выполнении решения суда по гражданскому делу (для государств–участников Протокола № 4 к Конвенции в данном случае действует положение ст. 1 данного Протокола), отказ выступить в качестве свидетеля по уголовному делу в соответствии с решением суда и т. д.

Второе допустимое по пп. (b) п. 1 ст. 5 основание (в целях «обеспечения выполнения любого обязательства, предписанного законом») менее ясно. Действительно, столь расплывчатая формулировка способна «дать зеленый свет» большому числу несудебных форм лишения свободы посредством простой ссылки на существующую норму закона и даже принятию превентивных действий еще до нарушения такой нормы. Безусловно, что в таком случае п. 4 ст. 5 может быть приведен в действие (судебное обжалование незаконности задержания). Однако расширительное толкование второй половины пп. (b) п. 2 ст. 5 способно нанести существенный вред тем гарантиям, которые содержатся в других положениях ст. 5.

В докладе по делу Лоулесс Европейская Комиссия истолковала слова «любого обязательства, предписанного законом», как относящиеся к конкретному обязательству, отметив, что недостаточно общей ссылки на предотвращение нарушений норм. Такой подход был затем одобрен и Европейским Судом17.

Подпункт (с) п. 1 ст. 5, как и п. 3 той же статьи, относится к случаям предварительного заключения лица, обвиняемого в совершении правонарушения, до принятия судом решения по его делу. Арест или задержание лица допускаются, если имеются обоснованные подозрения в совершении правонарушения или если имеются веские основания полагать, что задержание необходимо для предотвращения совершения правонарушения или в целях воспрепятствования лицу скрыться после совершения правонарушения. Как и в вышеуказанном случае с обеспечением выполнения любого обязательства, предписанного законом (пп. (b) п. 1), пп. (с) также сформулирован весьма расплывчато. Если исходить только из текстуального смысла рассматриваемого положения, то можно было бы предположить, что оно допускает заключение лица в связи лишь с подозрением в возможном совершении правонарушения, при этом само правонарушение лицом еще не было совершено.

Уже в 1961 г. Европейский Суд по правам человека при рассмотрении упоминавшегося дела Лоулесс отстоял точку зрения, согласно которой лишение лица свободы в целях предотвращения совершения преступления без предоставления возможности обвиняемому оспорить такое решение в судебном порядке противоречит пп. (с) п. 1 ст. 518. Такая позиция Суда получила подтверждение и в последующем прецедентном праве19.

В докладе по делу Де Йонг, Балье и Ван дер Бринк против Бельгии Европейская Комиссия заняла позицию, согласно которой каждое из трех упомянутых в пп. (с) условий имеет самостоятельное значение: «Слово “или”, разделяющее указанные три категории лиц, со всей очевидностью указывает, что данное перечисление не является кумулятивным и достаточно, чтобы арестованное лицо подпадало хотя бы под одну из упомянутых категорий»20.

Подпункт (с) пп. 1 ст. 5 требует лишь, чтобы имело место «обоснованное подозрение». В момент задержания нет необходимости в том, чтобы уже было установлено, что преступление совершено, или же чтобы знать точный характер преступления. Именно в этих целях и должно быть проведено дальнейшее расследование, чему должно способствовать предварительное заключение21. Вместе с тем недостаточно того, чтобы подозрения «были всего лишь подлинными и искренними»22.

Подпункт (с) п. 1 ст. 5 также указывает, что арест и задержание должны быть «законными», а обвиняемый должен быть впоследствии передан «компетентному судебному органу». В данном контексте неясное выражение «судебный орган» должно в соответствии с п. 3 ст. 5 означать судью или... другое должностное лицо, уполномоченное законом осуществлять судебные функции23. Это не означает, что сам ордер на арест должен выдаваться судебным органом24. Вопрос о том, законен ли арест или задержание и компетентен ли тот или иной орган передавать арестованное лицо суду, решается на основании внутригосударственных правовых предписаний.

По мнению Европейской Комиссии, вопросы о том, имеется ли обоснованное подозрение и должны ли арест или задержание считаться необходимыми, следует решать исходя из обстоятельств, которые были налицо в момент принятия решения об аресте и/или задержании соответствующего лица, а не на основании фактов, о которых стало известно в момент рассмотрения петиции страсбургскими органами25.

Не вызывает сомнения также то обстоятельство, что в случаях, перечисленных в пп. (с) п. 1 ст. 5, следует исходить из презумпции невиновности соответствующих лиц.

Первая половина пп. (d) п. 1 ст. 5 дозволяет «задержание несовершеннолетнего лица на основании законного постановления для воспитательного надзора». Текст содержит лишь упоминание о «законном постановлении», т. е. отсутствует требование, чтобы такое постановление исходило только от судебного органа. П. 4 ст. 5 наделяет несовершеннолетних или их законных представителей правом обжалования в судебном порядке правомочности лишения свободы26.

Далеко идущие полномочия, которые предоставляются пп. (d) п. 1 ст. 5, побудили Европейский Суд ввести целый ряд строгих требований для применения мер воспитательного надзора.

Цель второй половины пп. (d) п. 1 ст. 5 — принятие мер к ограждению несовершеннолетнего от возможного преступного окружения. Вместе с тем нет ясности относительно причин для передачи несовершеннолетнего лица суду, если преступление еще не было совершено.

Положение пп. (e) п. 1 ст. 5 затрагивает различные категории лиц, которые предположительно были заражены определенной болезнью и от которых следует защитить общество. Никаких иных уточнений относительно правомерного характера и продолжительности лишения свободы подпункт не содержит. Здесь также ключевым критерием для задержания является термин «законное». В соответствии с п. 4 ст. 5 все перечисленные в пп. (е) категории также уполномочены оспаривать в судебном порядке правомерность своего задержания согласно действующим в стране правовым нормам.

В своем решении по делу Винтерверп Европейский Суд по правам человека постановил, что требование законности задержания означает, что оно должно быть осуществлено в соответствии с процедурными и материальными нормами внутреннего законодательства государства, а также осуществляться в целях, обозначенных в пп. (e) п. 1 ст. 527. Европейский Суд не вправе оценивать вопрос о том, правильно ли было истолковано и применено внутреннее право государства. Он может лишь расследовать проблему, было или нет такое право применено произвольно или же в несоответствующих целях28.

В том же решении по делу Винтерверп Суд подчеркнул, что понятие «душевнобольные» предполагает выполнение, как минимум, трех условий:

1) должно быть достоверно показано, что автор петиции душевно болен, что, в свою очередь, требует объективной медицинской экспертизы;

2) характер и степень душевного расстройства должны оправдывать лишение свободы;

3) продолжение задержания оправданно лишь до тех пор, пока расстройство продолжается29.

Таким образом, Суд вывел гарантии против излишне расширительного толкования упомянутых в пп. (e) категорий. По мнению как Комиссии, так и Суда, лицо, лишенное свободы на неопределенное время, имеет право повторно обратиться в суд в связи с тем, что, с его точки зрения, обстоятельства более не оправдывают заключения, в связи с чем правомерно ставить вопрос о его окончании30.

Насильственное помещение обвиняемого лица в клинику в целях наблюдения не может основываться на положении пп. (e) п. 1 ст.5, так как обычно заранее нет ясности относительно того, является или нет лицо душевнобольным. Подобное лишение свободы, возможно, будет основываться на пп. (b) п. 1, поскольку такая мера, которую дозволено осуществить насильственным образом в случае отказа от добровольного подчинения, может быть предусмотрена судебным решением.

Значение пп. (f) п.1 состоит в том, что, хотя в Конвенции отсутствует положение о праве иностранцев на въезд или пребывание в государствах–участниках договора, ст. 5 тем не менее содержит определенные гарантии на случай, если власти арестуют или задержат иностранное лицо до принятия решения о его въезде, депортации или экстрадиции. Это заключается прежде всего в гарантии, что такие арест или задержание должны быть законными и соответствовать, таким образом, надлежащим внутригосударственным и международным нормам. Кроме того, п. 4 ст. 5 позволяет иностранцам оспаривать правомерность такого ареста или задержания в национальных судебных инстанциях, а если потребуется, то и в Европейском Суде по правам человека.

В своей практике Европейская Комиссия провела различие между правомерностью задержания и правомерностью депортации или экстрадиции. Подобное происходит, к примеру, в том случае, когда согласно внутреннему праву государств правомерность задержания ставится в непосредственную зависимость от правомерности депортации31. Именно по этой причине представляется крайне важным, чтобы депортация или экстрадиция были отложены до решения вопроса о правомерности задержания, так как такое рассмотрение может внести ясность в проблему обоснованности депортации или экстрадиции. Что касается внутригосударственного разбирательства, то обязанность властей отложить решение упомянутой проблемы, очевидно, вытекает из положения п. 4 ст. 5 Конвенции.

Подпункт (f) п. 1 ст. 5 содержит гарантию того, что у задержания не может быть иной цели, кроме предотвращения допуска соответствующего иностранного лица на территорию государства или решения вопроса о его депортации или экстрадиции.

Важное значение при рассмотрении дел о возможном нарушении государствами-участниками пп. (f) п. 1 ст. 5 играет поведение соответствующего лица. В частности, при рассмотрении дела Коломпар Суд пришел к выводу, что петиционер сам был виновен в том, что он подвергался задержанию в течение 2 лет и 8 месяцев до своей экстрадиции. При этом автор петиции делал все возможное для того, чтобы отложить по срокам свою экстрадицию, и поэтому не мог «жаловаться на ситуацию, которую он сам в значительной степени спровоцировал»32.

П. 2 ст. 5 предоставляет всем арестованным лицам право быть незамедлительно и на понятном им языке информированными о причинах их ареста и о любом предъявленном им обвинении. Если национальные власти не делают это, то арест или задержание становятся неправомерными, даже если они и основываются на каком-либо из положений п. 1 ст. 5. Смысл п. 2 ст. 5 вытекает из самой сути рассматриваемой статьи: свобода лица является правилом и она гарантируется; исключения из этого правила должны быть прямо предусмотрены и быть законными. Для того чтобы арестованное лицо могло уже с момента ареста судить о выполнении этих двух условий и принять решение об обращении в суд, ему обязаны предоставить надлежащую информацию. Важно отметить, что п. 2 ст. 5 применяется ко всем случаям, упомянутым в п. 1 той же статьи, а не только к пп. (с) п. 1, как это может показаться из текстуальной формулировки.

П. 2 ст. 5 требует, чтобы такая информация была сообщена арестованному «незамедлительно» («promptly», «dans le plus court delai»). Можно предположить, что лицо, осуществляющее арест, само в курсе хотя бы существа его причин. Учитывая это, термин «незамедлительно» должен означать, что арестованное лицо следует уведомить о причинах ареста в момент самой процедуры задержания или, если необходим переводчик, как только таковой представится.

Европейская Комиссия исходила из того, что информация, требуемая в соответствии с п. 2 ст. 5, должна быть менее детализирована и конкретна в сравнении с той, что необходима согласно п. 3 ст. 6 для гарантии права на справедливое судебное разбирательство33. Комиссия требовала, чтобы «лицу, которое арестовывают, ...сообщалось о фактах и доказательствах, которые предположительно являются основанием для решения о его задержании. В частности, ему должна быть предоставлена возможность заявить о том, признает ли он или отрицает предъявленные обвинения»34.

Согласно прецедентному праву, п. 2 ст. 5 не подразумевает права на сообщение с адвокатом35.

П. 3 ст. 5 относится только к категории лиц, упомянутых в пп. (с) п. 1 той же статьи, а именно к лицам, находящимся в предварительном заключении. В случае, если обвиняемое лицо временно отпущено, положение п. 3 ст. 5 более неприменимо36. Основным назначением п. 3 в связи с пп. (с) п. 1 является «предоставление лицам, лишенным свободы, особой гарантии: процедуры судебного характера, предназначенной для обеспечения того, что никто не должен быть произвольно лишен своей свободы»37, а также обеспечения того, что любые арест или заключение должны быть в максимальной степени короче38.

Как вытекает из прецедентного права, Комиссия проявила склонность предоставлять местным властям достаточно широкое усмотрение при решении вопроса о том, что считать «незамедлительным». Суд также воздержался от создания минимального стандарта по данному вопросу. Вопрос о соблюдении национальными властями требования «незамедлительности» контрольные органы решают в каждом случае в зависимости от конкретных обстоятельств дела.

П. 3 ст. 5 также предоставляет лицам, находящимся в предварительном заключении, право на «судебное разбирательство в течение разумного срока или на освобождение до суда. Освобождение может ставиться в зависимость от предоставления гарантии явки в суд». В своем решении по делу Номайстер Европейский Суд постановил в отношении п. 3 ст. 5 следующее: «Это положение не должно истолковываться как предоставляющее судебным органам выбор между передачей обвиняемого суду в течение разумного срока либо освобождением его до Суда даже под определенные гарантии. Разумность срока, проведенного обвиняемым лицом в заключении до начала суда, следует оценивать в зависимости от самого факта задержания. До вынесения приговора в отношении такого лица действует презумпция невиновности. Целью рассматриваемого положения является в основном наделение возможностью потребовать его освобождения до суда с того момента, как его заключение перестает быть разумным»39.

Европейский Суд использует термин «разумный» в применении именно к срокам заключения. Длительная отсрочка судебного разбирательства может сама по себе быть разумной с учетом, к примеру, сложности дела или количества свидетелей, которых необходимо выслушать. Однако это отнюдь не означает, что продолжающееся заключение может считаться разумным.

Когда исчезает упомянутое в пп. (с) п. 1 ст. 5 «обоснованное подозрение», продолжающееся заключение становится незаконным, и соответственно вопрос о разумности не возникает вообще40. Единственная проблема, которая остается в этом случае, — было ли соответствующее лицо незамедлительно отпущено41. Но даже продолжающегося наличия «обоснованного подозрения» недостаточно, по мнению Суда, для оправдания продления заключения после истечения определенного срока времени42. Европейский Суд не указал, какие при этом следует принимать во внимание критерии, однако очевидно, что в каждом конкретном случае следует сопоставлять интересы обвиняемого лица с интересами защиты общества, а также с интересами уголовного преследования и справедливого судебного процесса.

Анализ прецедентного права не дает однозначного ответа на вопрос о том, что следует понимать под словами «в течение разумного срока». Что же касается отрезка времени, который следует учитывать для определения того, состоялся ли суд в течение разумного срока, то суд исходит из того, что это промежуток от момента ареста до вынесения приговора судом первой инстанции43.

При решении вопроса о разумности сроков заключения Суд в качестве отправной точки изучает аргументы, которые были представлены в ходе разбирательства на внутригосударственном уровне для оправдания продления предварительного заключения44. Вместе с тем Европейский Суд считает себя вправе противопоставлять собственные взгляды точке зрения местных властей при решении вопроса о соблюдении требований п. 3 ст. 5 Конвенции45.

П. 3 ст. 5 также содержит требование о доставке обвиняемого «к судье или к другому должностному лицу, уполномоченному законом осуществлять судебные функции». До сих пор нет полной ясности по вопросу о том, каково же точное значение последнего определения и в чем конкретно состоят предоставляемые таким образом гарантии.

По мнению Европейской Комиссии, важно, чтобы такие лица могли принимать решения в условиях полной независимости, в соответствии с установленной законом процедурой и согласно надлежащим правовым нормам.

В связи с тем, что «судья» и «другое должностное лицо» упоминаются одновременно, последний также должен выполнять судебные функции. Кроме того, такое «должностное лицо» должно соответствовать целому ряду требований, каждое из которых должно быть гарантией для арестованного лица. Первейшее из таких условий — независимость от исполнительной власти и от сторон в деле46. Должно также существовать различие между лицом, которое в силу проведения расследования заинтересовано в том, чтобы лицо оставалось в заключении, и лицом, которое принимает решение о продлении предварительного срока заключения.

П. 3 ст. 5 прямо допускает возможность освобождения лица, содержащегося в предварительном заключении, до суда при предоставлении гарантии его явки в суд. Речь, в частности, идет об освобождении под залог. Хотя данное положение и не содержит абсолютного права на такое освобождение, можно предположить, что на судебные органы возложена обязанность изучить вопрос возможности достижения посредством такой гарантии той же цели, что и при предварительном заключении. Если есть достаточно оснований ответить на этот вопрос положительно, то отказ в предоставлении такой возможности заключенному делает лишение свободы утратившим разумность и законность, даже если оно и может быть оправдано по одному из положений п. 1 ст. 5.

Однако требуемые от лица гарантии явки в суд, необходимые для его освобождения, не должны возлагать на соответствующее лицо большего бремени, чем то, что требуется для обеспечения разумной степени безопасности.

П. 4 ст. 5 устанавливает, что «каждый, кто лишен свободы путем ареста или задержания, имеет право на разбирательство, в ходе которого суд быстро решает вопрос о законности его задержания и выносит постановление о его освобождении, если задержание незаконно». Из п. 4 следует, что данное положение перестает действовать, если заключенный был освобожден. Если такое лицо более не лишено свободы, то на п. 4 ст. 5 можно только ссылаться в связи с жалобой на то, что решение об освобождении не было принято «быстро»47. Даже в том случае, если Европейский Суд не нашел нарушений п. 1 ст. 5 и заключение носит законный характер, тем не менее необходимо изучить вопрос о возможном нарушении п. 4 ст. 548. Таким образом, положение, содержащееся в п. 4 ст. 5, носит самостоятельный характер. Это означает, что даже если Европейский Суд по правам человека пришел к выводу о законности заключения, следует изучить вопрос, имело ли в то время лицо, лишенное свободы, возможность обжаловать правомерность своего заключения через национальные судебные органы. В своем решении по делу о «бродяжничестве» Суд постановил, что положение п. 4 ст. 5 не применяется в тех случаях, когда заключение уже основано на судебном решении, при условии, что такое решение — результат разбирательства с соблюдением определенных гарантий49. Европейский Суд при этом исходит из того, что в этих случаях уже имело место судебное исследование вопроса о законности лишения лица свободы, что и составляет суть гарантии п. 4 ст. 5. Все же против такой постановки вопроса Судом говорит то обстоятельство, что положение п. 4 анализируемой статьи сформулировано в общем виде и не содержит каких-либо исключений даже тогда, когда заключение уже основано на решении, принятом в рамках судебной процедуры.

В случае лишения свободы душевнобольного лица (пп. (e) п. 1 ст. 5) при принятии решения о продлении заключения такое арестованное лицо должно иметь возможность либо самостоятельно, либо через своего представителя возразить против аргументов медицинского и социального характера, выдвинутых для обоснования необходимости продления заключения. Если им такая возможность не предоставлена, Европейский Суд не будет рассматривать такую процедуру в качестве судебной по смыслу п. 4 ст. 550.

При рассмотрении дела Де Йонг, Балье и Ван ден Бринк Комиссия пришла к выводу, что право, предоставляемое п. 4 ст. 5, является lex specialis по отношению к праву на эффективное средство защиты, закрепленное в ст. 13. То есть в этом случае действует правовой принцип lex specialis derogat lex generalis. Следовательно, положения п. 4 ст. 5 и ст. 13 не могут применяться кумулятивно. Различие двух статей заключается в том, что п. 4 требует проведения слушаний в рамках «суда», в то время как ст. 13 говорит об эффективных средствах правовой защиты перед «национальными властями»51.

П. 4 ст. 5 требует, чтобы судебное разбирательство по вопросу о правомерности лишения лица свободы проходило «быстро». Вопрос о том, выполнено это условие или нет, будет решаться в каждом конкретном случае с учетом обстоятельств дела52.

П. 5 ст. 5 предоставляет каждому, кто оказался жертвой ареста или задержания в нарушение какого-либо из положений ст. 5, право на компенсацию.

Отличие п. 5 ст. 5 от ст. 41 Конвенции, в которой идет речь о «справедливой компенсации», заключается в том, что в ст. 41 говорится о полномочиях Европейского Суда по правам человека, в то время как п. 5 ст. 5 предоставляет частным лицам право в отношении национальных властей. При этом нарушение права, предоставленного п. 5 ст. 5, может стать предметом отдельной жалобы в Европейский Суд и впоследствии привести к принятию Судом решения о применении ст. 41.

В то же самое время, если пострадавшее лицо не ссылалось на п. 5 ст. 5 ни в национальных судебных органах, ни в Европейском Суде, это автоматически влечет за собой потерю права на получение справедливой компенсации за ущерб, причиненный лишением свободы, в соответствии со ст. 41 Конвенции53.

Ущерб, который следует возместить согласно п. 5 ст. 5, может быть как материальным, так и моральным54. Сам по себе факт нарушения одного из положений ст. 5 еще нельзя считать достаточным основанием для присуждения компенсации. Необходимо в любом случае доказать, что ущерб был нанесен55.

Ст. 5 не включена в перечень статей, упомянутых в п. 2 ст. 15. Таким образом, в случае наступления условий, упомянутых в п. 1 ст. 15, государства–участники Конвенции получают право отступать от положений ст. 5 постольку, поскольку это необходимо.

1 Энтин М.Л. Международные гарантии прав человека (практика Со ве та Европы). М., 1992. С. 161.

2 Murdoch J.L. Article 5 of the European Convention on Human Rights — The Protection of Liberty and Security of Person. Strasbourg, 1992. P. 5.

3 Report of 14 July 1974, Kamma. Yb. XVIII (1975). P. 316.

4 Application 7754/77, X vs. Switzerland. Decisions and Reports. Vol. 11 (1978). P. 217.

5 Решение от 18 января 1978 года по делу Ireland vs. United Kingdom. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 25 (1978). P. 74.

6 Application 9920/82, Naldi vs. Italy. Decisions and Reports. Vol. 37 (1984). P. 82.

7 Application  1169/61,  X  vs. Federal Republic  of  Germany. Yb. VI (1963). P. 588, 590; Application 9997/82, X vs. Federal Republic of Germany. Decisions and Reports. Vol. 31 (1983). P. 245; Reports of 11 October 1983, Zamir. Decisions and Reports. Vol. 40 (1985). P. 55; Решение от 21 фев ра ля 1990 года по делу Vand Der Leer. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 170, P. 12; Решение от 27 сентября 1990 года по делу Wassink. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 185. P. 11; Ре ше ние от 24 сентября 1992 года по делу Herczegfalvy. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 244. P. 21.

8 Решение от 27 июня 1968 года по делу Neumeister. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 8 (1968). P. 44.

9 Application 5258/71, X vs. Sweden. Coll. 43 (1973). P. 79.

10 Application 1322/62, X vs. Federal Republic of Germany. Yb. VI (1963). P. 516.

11 Ibid. P. 518–520.

12 Решение от 27 июня 1968 года по делу Wemhoff. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 7 (1968). P. 24.

13 Report of 9 March 1978, Krzycki. Decisions and Reports. Vol. 13 (1979). P. 61.

14 Application 9132/80, N vs. Federal Republic of Germany. Decisions and Reports. Vol. 31 (1983). P. 173.

15 Решение от 5 ноября 1981 года по делу X vs. United Kingdom. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 46 (1982). P. 17.

16 Application 5973/73, X vs. Belgium. Coll. 45 (1974). P. 119.

17 Решение от 1 июля 1961 года по делу Lawless. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 3 (1960–1961). P. 47, 51; см. также: Решение от 6 ноября 1980 года по делу Guzzardi. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 39 (1981). P. 37–38.

18 Решение от 1 июля 1961 года по делу Lawless. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 3 (1960–1961). P. 52.

19 См., в частности: Решение от 18 января 1978 года по делу Ireland vs. United Kingdom. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 25 (1978). P. 74–75.

20 Report of 11 October 1982. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 77 (1984). P. 34.

21 Application 8339/78, Schertenleib vs. Switzerland. Decisions and Reports. Vol. 17 (1980). P. 218–219.

22 Решение от 30 августа 1990 года по делу Fox, Campbell and Hartley. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 182. P. 16.

23 Решение от 18 января 1978 года по делу Ireland vs. United Kingdom. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 25 (1978). P. 75.

24 Application 7755/77, X vs. Austria. Decisions and Reports. Vol. 9 (1978). P. 211.

25 Application 1602/62, Stogmuller vs. Austria. Yb. VII (1964). P. 188.

26 Решение от 29 февраля 1988 года по делу Bouamar. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 129 (1988). P. 22–25.

27 Решение от 24 октября 1979 года по делу Winterwerp. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 33 (1980). P. 17.

28 Решение от 28 мая 1985 года по делу Ashingdane. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 93 (1985). P. 21–22.

29 Решение от 24 октября 1979 года по делу Winterwerp. P. 16–18.

30 Ibid. P. 22–23.

31 Report of 11 October 1983, Zamir. Decisions and Reports. Vol. 40 (1985). P. 55.

32 Решение от 24 сентября 1992 года по делу Kolompar. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 235-c. P. 49–52, 55 and 55–57.

33 См., например: Application 9614/81, X, Y and Z vs. Austria. Decisions and Reports. Vol. 34 (1983). P. 121–122.

34 Application 8098/77, X vs. Federal Republic of Germany. Decisions and Reports. Vol. 16 (1979). P. 114.

35 Application 8828/79, X vs. Denmark. Decisions and Reports. Vol. 30 (1983). P. 94.

36 Application 8233/78, X vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 17 (1980). P. 131.

37 Решение от 4 декабря 1979 года по делу Schiesser. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 34 (1980). P. 30.

38 Report of 13 July 1983, Mc Goff. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 83 (1984). P. 30–31.

39 Решение от 27 июня 1968 года по делу Neumeister. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 8 (1968). P. 37.

40 Решение от 10 ноября 1969 года по делу Stogmuller. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 9 (1969). P. 40.

41 Решение от 22 мая 1984 года по делу De Jong, Baljet and Van der Brink. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 77 (1984). P. 24–25.

42 Решение от 10 ноября 1969 года по делу Stogmuller. P. 40.

43 Решение от 27 июня 1968 года по делу Wemhoff. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 7 (1968). P. 22–23.

44 Ibid. P. 24–25.

45 Решение от 10 ноября 1969 года по делу Stogmuller. P. 39.

46 Решение от 4 декабря 1979 года по делу Schiesser. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 34 (1980). P. 13–14.

47 Report of 11 October 1983, Zamir. Decisions and Reports. Vol. 40 (1985). P. 59.

48 Решение от 24 октября 1979 года по делу Winterwerp. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 33 (1980). P. 22.

49 Решение от 18 июня 1971 года по делу De Wilde, Ooms and Versyp. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 12 (1971). P. 40–41.

50 Report of 13 December 1984, Sanchez-Reisse. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 107 (1987). P. 29.

51 Report of 11 October 1982, De Jong, Baljet and Van den Brink. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 77 (1984). P. 39.

52 Report of 9 March 1979, Сhristinet. Decisions and Reports. Vol. 17 (1980). P. 57. В данном случае даже разбирательство в течение 16 дней было сочтено «быстрым».

53 Решение от 7 мая 1974 года по делу Neumeister. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 17 (1974). P. 12–14.

54 Решение от 22 июня 1972 года по делу Ringeisen. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 15 (1972). P. 9–10.

55 Решение от 10 марта 1972 года по делу «Vagrancy». Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 14 (1972). P. 11.

5. Право на справедливое и публичное
судебное разбирательство (ст. 6)

Как отмечает М.Л. Энтин, «Европейская конвенция конструирует право на справедливое судебное разбирательство, как включающее три вполне самостоятельных блока прав, признаваемых вообще за всеми людьми и лицами, оказавшимися в особо затруднительном положении: на судебное разбирательство, отвечающее некоторому набору базисных процессуальных требований; презумпцию невиновности; и принадлежащих всем тем, кто обвиняется в уголовном преступлении»1.

«Ст. 6 — единственное наиболее часто применяемое положение Конвенции. Ее важность подчеркивалась неоднократно и по разным поводам»2. Данная статья «имеет ключевое значение в Конвенции. Это отражается в подходе конвенционных органов к ее толкованию»3.

В своем решении по делу Делькур Европейский Суд по правам человека заявил, что «в демократическом обществе в пределах значения, определяемого настоящей Конвенцией, право на справедливое отправление правосудия занимает такое же важное место, что ограничительное толкование п. 1 ст. 6 не соответствовало бы цели и задаче этого положения»4. Чуть позже Суд отметил, что право на справедливое судебное разбирательство, закрепленное в ст. 6, «отражает основополагающий принцип верховенства права»5.

П. 1 ст. 6 устанавливает право любого лица при определении его гражданских прав и обязанностей или при рассмотрении любого уголовного обвинения, предъявленного ему, на справедливое публичное разбирательство дела в разумный срок независимым и беспристрастным судом, созданным на основании закона. Таким образом, рассматриваемая статья применима только к делам, в ходе которых определяются гражданские права или обязанности или разбираются уголовные обвинения.

Очевидно, что ст. 6 применима к любому спору между частными лицами в области гражданского права. Вместе с тем контрольным органам Совета Европы приходилось решать немало сложных вопросов, возникающих в связи с применением данной статьи в области публичного права, когда административным или дисциплинарным органам в силу закона доверялось предпринимать действия, затрагивающие права или интересы частных лиц. В значительной степени прецедентное право Европейского Суда развилось именно при рассмотрении таких дел.

В своем решении по делу Рингеисен Суд прибегнул к расширительному толкованию п. 1 ст. 6, установив, что он относится «к любой процедуре, в результате которой определяются права и обязанности частных лиц», а также, что «тип законодательства, устанавливающего способ решения вопроса (гражданское, торговое, административное право и т.д.), и органа, наделенного правом такого решения (обычный суд, административный орган и т.д.), таким образом, не играют большой роли»6.

Позже такая позиция Европейского Суда была подтверждена в его решении по делу Кёниг, в котором он постановил, что в случае спора между частным лицом и властным органом не имеет значения, выступал ли последний «в качестве частного лица или в качестве суверенного органа». При решении вопроса о том, относится ли то или иное дело к «определению гражданского права», значение имеет только «природа соответствующего права»7.

Подобный подход позволил применять п. 1 ст. 6 к широкому кругу процедур публичного права, а также выработать целый ряд общих принципов в прецедентном праве Европейского Суда. В частности, для применения ст. 6 необходимо:

1. Наличие подлинного права или требования, относящихся к «правам» или «обязательствам», существование которых, как минимум, предполагается по внутреннему праву соответствующего государства.

2. Исход спора должен иметь решающее воздействие для соответствующего права или обязательства.

3. Такие права или обязательства должны быть гражданскими по своему характеру8.

По мнению Европейского Суда, спор относительно гражданских прав может относиться к вопросу о реальном существовании права или его способам и форме реализации, а также может касаться вопросов права и фактической стороны дела9. В случае возникновения подобного спора лицо вправе обратиться в суд. В случае если соответствующий административный или дисциплинарный орган не является «судом» по смыслу п. 1 ст. 6 Конвенции, то он должен попадать в «поле» контроля  судебной инстанции, отвечающей требованиям п. 1 ст. 610. Кроме того, такая судебная инстанция должна обладать исчерпывающей юрисдикцией по соответствующему делу11. Таким образом, рассмотрение в суде вопроса о законности принятого административным органом решения может оказаться недостаточным. Многое здесь будет зависеть от рамок и природы спора по поводу соответствующего «права».

Имеющийся «багаж» прецедентного права позволяет сделать некоторые выводы по вопросу о том, является ли то или иное право гражданским по своему характеру. Во-первых, при решении данного вопроса следует исходить из «существенного содержания и последствий права», а не из его классификации по внутреннему праву. Необходимо также принимать во внимание «цель и назначение Конвенции и национальных правовых систем государств-участников»12. Во-вторых, все права, которые в соответствии с принятой в Конвенции автономной классификацей считаются «частными», будут трактоваться как «гражданские» согласно ст. 613. В-третьих, в случае прав, которые во внутреннем праве считаются «публичными», Суд проявил склонность, в свете содержания и последствий таких прав, учитывать, какие черты — «частные» или «публичные» — играют определяющую роль. В случае преобладания «частных» черт такие права будут считаться гражданскими14.

Однако Суд отказался от того, чтобы выработать какое-либо общее определение термина «гражданское право». Можно сделать вывод, что целый ряд споров в области государственного администрирования находится вне рамок действия п. 1 ст. 6. Некоторые такие дела были рассмотрены до уже упоминавшихся дел Рингеисен и Кёниг, и поэтому, возможно, требуют определенной переоценки.

Тем не менее п. 1 ст. 6 не применяется к спорам по поводу политических прав, а также прав на участие в управлении государством посредством работы в таких госучреждениях, как полиция, судебная система и т. д. По мнению Европейской Комиссии по правам человека, такие права «не имеют частного характера, что является основой для их признания в качестве гражданских»15. Вместе с тем положение может измениться, если лицо связано с государственным учреждением посредством трудового договора.

Кроме того, ст. 6 не применяется в области иммиграционного законодательства, налогообложения. Споры о возмещении ущерба в связи с пребыванием в предварительном заключении также не затрагивают гражданских прав16.

В то же время можно предположить, что некоторые споры, порождаемые нарушением свободы лица, могут подпадать под действие ст. 6. К примеру, право на получение компенсации, предусмотренное п. 5 ст. 5 Конвенции, может считаться «гражданским правом» по смыслу ст. 6.

Таким образом, ст. 6 в том виде, в каком ее толковали Европейская Комиссия и Европейский Суд, применяется в аспекте гражданских прав к широкому кругу процедур частного и публичного характера, в ходе которых затрагиваются права отдельных лиц. Тем не менее сфера ее применения даже в тех случаях, когда речь идет о важных индивидуальных правах, неограниченна. В любом случае следует учитывать, что прецедентное право находится в процессе постоянного развития, и, следовательно, точные рамки применения ст. 6 еще до конца не определены.

Второй областью, в которой п. 1 ст. 6 подлежит применению, является «рассмотрение... уголовного обвинения». П. 2 и 3 ст. 6 аналогичным образом применяются в случаях обвинения в «совершении уголовного преступления». Все эти термины применимы к одной и той же ситуации17, и, следовательно, наличие уголовного обвинения «приводит в действие» всю ст. 6.

Европейский Суд по правам человека определил «обвинение» как «официальное уведомление лица компетентным органом об утверждении, что оно совершило уголовное преступление». Кроме того, «в ряде случаев оно может принимать форму иных мер, которые подразумевают такое утверждение и которые таким образом оказывают воздействие на положение подозреваемого»18. Определение точного момента предъявления обвинения зачастую играет крайне важную роль, поскольку считается отправной точкой для отсчета «разумного срока», упомянутого в п. 1 ст. 6. В практике контрольных органов в качестве таких моментов считались арест обвиняемого, официальное уведомление о намерении преследовать в уголовном порядке, а также начало предварительного расследования19.

В соответствии с Европейской конвенцией государства-участники вправе сами решать вопрос о том, относится то или иное обвинение к «уголовным» преступлениям. Единственное условие — то, что характеризуемые в качестве «уголовных» действия не должны являться защищаемыми по Конвенции правами или свободами20.

В решении по делу Энгель и другие Суд выработал ряд критериев для определения того, может ли быть обвинение в нарушении военной дисциплины уголовным согластно ст. 6. При этом важны следующие три фактора: во-первых, относятся ли положения внутреннего права, определяющие обвинение, к уголовному или административному праву; во-вторых, учитывается характер нарушения; в-третьих, степень суровости наказания, которое может быть назначено лицу в ходе соответствующей процедуры21. Важно отметить, что второй и третий критерии альтернативны в том смысле, что либо характер нарушения, либо суровость наказания уже сами по себе могут отнести нарушение к разряду уголовных22.

Хотя ст. 6 и не содержит гарантию права на обжалование, прецедентное право выработало принцип, согласно которому там, где такое право существует в уголовном и гражданском процессах, ст. 6 применима как на стадии разбирательства в первой инстанции, так и на стадии обжалования. При решении вопроса, была ли на той или иной стадии применена ст. 6, следует учитывать весь процесс рассмотрения дела в рамках национальной правовой системы23. Ошибки на одной стадии могут быть исправлены на другой.

По мнению Европейского Суда по правам человека, ст. 6 применима к процедуре рассмотрения дел и в конституционных судах постольку, поскольку решения таких судов способны повлиять на решение спора, подпадающего под действие ст. 624.

Как уже указывалось, ст. 6 предоставляет право «на справедливое публичное разбирательство дела в разумный срок независимым и беспристрастным судом, созданным на основании закона», т. е. «право на судебное разбирательство»25. Представляется, что данное право включает в себя три элемента. Во-первых, необходимо наличие суда, созданного на основании закона и отвечающего требованиям независимости и беспристрастности. Во-вторых, Европейский Суд должен обладать достаточно широкой юрисдикцией для решения всех вопросов по спору или обвинению, к которым применима ст. 6. В-третьих, у соответствующего частного лица должен быть доступ в суд.

По мнению Европейского Суда по правам человека, «суд» — это орган, выполняющий судебные функции, в частности, решающий входящие в его компетенцию вопросы на основе правовых норм после прохождения определенных процедур26. Он должен обладать правом принимать обязывающие решения по рассматриваемым им вопросам27. Орган, способный лишь давать консультации, не может считаться судом по смыслу ст. 6, даже если на практике его советам следуют. Такой орган необязательно должен входить в структуру судебной системы государства–участника Конвенции, однако необходимо, чтобы он обладал такими основополагающими чертами, как независимость от исполнительной власти и от сторон в деле, соответствующий срок пребывания в должности членов этого органа, надлежащая судебная процедура, предоставляющая гарантии, отвечающие конкретным особенностям дела28. Тот факт, что орган выполняет какие-либо другие функции, помимо судебных, не лишает его качества суда29.

При решении вопроса, независим ли тот или иной орган, следует принять во внимание, в частности, способ назначения его состава, продолжительность занятия должностей, наличие гарантий против давления извне и признаков независимости30.

Необходимая черта независимости — гарантия от смещения с должности члена суда исполнительной властью во время пребывания его в должности31. Необязательно законодательное закрепление несмещаемости судей, достаточно соблюдение этого правила на практике32.

В определенной мере требование беспристрастности суда перекликается с требованием его независимости, в частности, от сторон в деле. Суд при этом применяет двоякий подход. Во-первых, исследуется вопрос о субъективной беспристрастности суда в смысле беспристрастности самих его членов. Во-вторых, изучается вопрос о том, создается ли в достаточной мере видимость беспристрастности с объективной точки зрения, или же о том, позволяют ли гарантии беспристрастности в данной ситуации вообще исключить любое законное сомнение по данному вопросу33.

Что касается первого подхода, то личная беспристрастность членов суда подразумевается, если не будет доказано иное34. Что же до объективной видимости беспристрастности, то подход Европейского Суда по правам человека отчасти основывается на соображении, что «правосудие не только должно свершиться, но должна быть видимость того, что оно свершилось». Суды должны внушать уверенность и вызывать доверие у населения, особенно у обвиняемого по уголовному делу. Любой судья, «в беспристрастности которого имеется законное основание усомниться», должен быть смещен35. Важно заметить также, что отсутствие беспристрастности зачастую вызвано тем, что судебный орган был образован без соблюдения требований закона36.

Цель требования заключается в том, чтобы суд был создан на основании закона, чтобы судебная организация была урегулирована в законодательном порядке без вмешательства со стороны исполнительной власти37. Рамки компетенции суда должны быть указаны в законе38.

Суть требования доступа в суд состоит в том, чтобы у лица была возможность передать дело в суд в целях принятия по нему решения. При этом ему не должны чиниться никакие ненадлежащие препятствия юридического или практического характера.

Право на доступ в суд в ходе гражданского разбирательства было впервые признано Европейским Судом в решении по делу Голдер. Данное право нельзяя назвать абсолютным, оно может регулироваться государствами–участниками Конвенции, но при условии, что такое регулирование не «нарушает сущности права»39. Государства в состоянии регулировать это право по собственному усмотрению, однако их действия могут стать предметом рассмотрения Европейского Суда по правам человека. Любое ограничение права на доступ в суд должно преследовать законную цель и быть разумно пропорционально этой цели40. В дополнение к негативной обязанности не мешать доступу государства-участники имеют позитивную обязанность предоставлять практический и эффективный доступ в суд.

В случае гражданского процесса интересы надлежащего отправления правосудия оправдывают введение разумных временных ограничений и процедурных условий подачи исков41.

В случае уголовного процесса право на доступ в суд не является абсолютным, так как частное лицо, как правило, не может настаивать на том, чтобы суд вынес решение по обвинению; тогда компетентные власти принимают решение о прекращении уголовного преследования42.

П. 1 ст. 6 предусматривает «публичное разбирательство» и указывает, что «судебное решение объявляется публично, однако пресса и публика могут не допускаться на все судебное разбирательство или его часть по соображениям морали, общественного порядка или национальной безопасности в демократическом обществе, а также если это требуется в интересах несовершеннолетних или для защиты частной жизни сторон, или — в той мере, в какой это, по мнению суда, совершенно необходимо — при особых обстоятельствах, когда гласность нарушала бы интересы правосудия».

Суд заявил, что цель публичности судебного разбирательства — защита участвующих в деле сторон от тайного отправления правосудия. Это один из путей обеспечения доверия в судах низшего и высшего звеньев43.

Как минимум, в некоторых случаях допустим отказ от публичного разбирательства при условии, что отказ исходит от заинтересованного лица по его собственному свободному желанию, без оказания на него давления и в однозначной форме44.

Требование, чтобы судебное решение объявлялось публично, не обусловлено никакими ограничениями и действует даже в случае закрытого характера самого слушания45.

По сравнению с другими положениями ст. 6 требование проведения разбирательства «в разумный срок» породило наибольшее количество обращений в страсбургские органы. В данном аспекте возникают два основных вопроса. Во-первых, какой именно срок здесь оценивается. Во-вторых, является ли такой срок «разумным».

Что касается первого аспекта, то сроком считается все время разбирательства. В случае гражданского процесса он обычно начинает течь с момента подачи иска в суд, но может начаться раньше, если до подачи иска необходимо пройти предварительную административную процедуру46. В уголовном процессе срок исчисляется с момента первого предъявления лицу обвинения по смыслу п. 1 ст. 6, что может произойти еще до передачи дела в суд (например, с момента ареста)47.

Решение вопроса, является ли рассматриваемый срок «разумным», зависит от конкретных обстоятельств дела. Как в гражданских, так и в уголовных делах следует учитывать сложность дела, а также поведение автора жалобы и властей48. Необходимо принять во внимание характер и важность рассматриваемого дела при том, что некоторые дела могут требовать особой деликатности со стороны властей49.

Приостановление разбирательства в целях ожидания результатов другого разбирательства или проведения экспертизы в принципе допускается50.

Государство несет ответственность за то, чтобы его судебная система была организована таким образом, чтобы было возможно в течение разумного срока рассматривать гражданские и уголовные дела51. Государство не может оправдывать случающиеся задержки процедурными или иными несовершенствами своей судебной системы. Задержки, связанные с временной перегрузкой судов, не влекут за собой ответственности, если государство предприняло разумно быстрые и эффективные меры для выправления положения52.

Что же касается продолжительности разбирательства, то прецедентное право не дает однозначного ответа на вопрос, какая конкретно продолжительность будет считаться «разумной».

Следовательно, решение вопроса о соблюдении «разумного срока» во многом будет зависеть от обстоятельств дела и причин задержки, а отнюдь не от продолжительности самого срока.

Право на «справедливое» разбирательство — основополагающий элемент ст. 6. Требование «справедливости» относится ко всему процессу разбирательства. Ошибки, допущенные на одной из стадий рассмотрения дела, могут быть компенсированы в дальнейшем.

«Справедливость» разбирательства необязательно зависит от того, правильное ли вынесено решение. Как неоднократно заявляла Европейская Комиссия, страсбургские органы не вправе оценивать, была ли допущена национальными судами ошибка при решении вопросов факта или права; им надлежит оценить справедливость разбирательства53.

Требования справедливого разбирательства могут разниться в зависимости от природы процесса. П. 2 и 3 ст. 6 содержат неисчерпывающий перечень требований, применимых к уголовному процессу. Вместе с тем некоторые из этих требований могут действовать и в гражданском процессе как необходимые элементы справедливого разбирательства.

В общем плане концепция справедливого разбирательства предполагает соблюдение принципа «равенства сторон», т. е. принципа равенства сторон в ходе процесса. Однако этим принципом вся концепция не исчерпывается. Конкретные требования отчасти будут зависеть от особенностей дела, включая характер и важность рассматриваемого вопроса для сторон. В частности, требуется соблюдение ряда процедурных гарантий, таких как надлежащая возможность представлять доказательства, оспаривать доказательства противоположной стороны и выдвигать свои аргументы по рассматриваемой проблеме54.

В случае уголовного процесса обвиняемый должен обладать возможностью участвовать в разбирательстве. Иногда право на справедливое разбирательство предполагает обязанность суда давать обоснование вынесенного решения55.

П. 2 ст. 6 предусматривает, что «каждый обвиняемый в совершении уголовного преступления считается невиновным, пока его виновность не будет доказана в соответствии с законом». Таким образом, Конвенция закрепила принцип презумпции невиновности обвиняемого в ходе уголовного процесса.

По мнению Европейской Комиссии, п. 2 ст. 6 требует, чтобы в уголовном деле Суд «не исходил изначально из убеждения или предположения того, что обвиняемый совершил то действие, которое ему вменяется». Одновременно «бремя доказывания вины лежит на обвинении, а любые сомнения трактуются в пользу обвиняемого»56.

Напоминание суду о предыдущих случаях привлечения обвиняемого к ответственности не противоречит, по мнению Европейской Комиссии и Европейского Суда, принципу презумпции невиновности57.

С точки зрения Европейской Комиссии, п. 2 ст. 6 не является простой процедурной гарантией. Она «защищает всех лиц от того, чтобы государственные органы не считали их совершившими преступление до их осуждения судом»58. Не следует забывать, что п. 2 ст. 6 применяется в том случае, если лицу уже предъявлены обвинения.

Европейская Комиссия пришла к выводу, что при определенных обстоятельствах освещение некоторых моментов дела еще до суда в средствах массовой информации способно нанести ущерб соблюдению принципа презумпции невиновности59. В данном случае следует изучить вопрос о том, как сильно повлияла подобная кампания на судей и присяжных заседателей.

Пп. (а) п. 3 ст. 6 предусматривает, что каждый обвиняемый в совершении уголовного преступления вправе «быть незамедлительно и подробно уведомленным на понятном ему языке о характере и основании предъявленного ему обвинения».

По мнению Европейской Комиссии, пп. (а) дает обвиняемому право на получение более конкретной и подробной информации о предъявляемом ему обвинении, чем в соответствии с п. 2 ст. 560. Обвиняемому следует сообщить о правонарушениях, которые он якобы совершил («причина» обвинения), о юридической квалификации соответствующего действия («характер» обвинения). Его также следует уведомить о любых изменениях в предъявленном обвинении61.

Степень детализированности информации зависит от обстоятельств дела. Необходимо сообщить достаточно информации для того, чтобы обвиняемый мог подготовиться к собственной защите. При этом необязательно сообщать о тех доказательствах, на которых основывается обвинение62.

Что касается «незамедлительности» предоставления информации обвиняемому, то очевидно, что любая такая информация, касающаяся вопросов факта или права, должна быть сообщена лицу таким образом, чтобы у него было достаточно времени для подготовки своей защиты.

Пп. (b) п. 3 ст. 6 предусматривает, что у обвиняемого должно быть достаточно времени и возможности для подготовки защиты. Как уже отмечалось, между положениями пп. (а) и (b) п. 3 ст. 6 существует зримая логическая связь. Что подразумевается под «достаточным временем», будет определяться в каждом случае в зависимости от всех обстоятельств дела, в том числе характера и сложности дела и стадии разбирательства63.

Вопрос о том, какие «возможности» необходимы для подготовки защиты, также будет решаться в зависимости от конкретных обстоятельств дела, хотя некоторые возможности, такие как общение с адвокатом, должны иметься в любом случае64, хотя право на связь с адвокатом может ограничиваться.

В любом случае именно на лицо, утверждающее, что оно стало жертвой нарушения пп. (b) п. 3 ст. 6, возложено бремя доказательства того, что для надлежащей подготовки защиты ему была необходима именно непредоставленная «возможность»65.

Пп. (с) п. 3 ст. 6 наделяет обвиняемого правом «защищать себя лично или посредством выбранного им самим защитника или, если у него нет достаточных средств для оплаты услуг защитника, последний должен быть ему предоставлен бесплатно, когда того требуют интересы правосудия».

По мнению Европейского Суда, лицо, не желающее защищать себя лично, должно иметь возможность обратиться за юридической помощью по собственному выбору. Если же у него нет средств для того, чтобы оплатить услуги адвоката, он обладает правом бесплатно пользоваться ими, если того требуют интересы правосудия66. Таким образом, обвиняемый обладает абсолютным правом защищать себя с помощью самостоятельно выбранного адвоката, при условии возможности оплатить услуги последнего67.

Решение вопроса о том, требуют ли «интересы правосудия» предоставления бесплатного защитника, во многом будет зависеть от обстоятельств дела. Здесь первое слово всегда будет за компетентными национальными властями, однако принятое ими решение может быть предметом рассмотрения в Европейском Суде по правам человека. В данном случае во внимание будут приняты серьезность дела, важность рассматриваемого вопроса для обвиняемого и относительная сложность вопросов факта и права.

Пп. (d) п. 3 ст. 6 предоставляет обвиняемому право «допрашивать показывающих против свидетелей или иметь право на то, чтобы эти свидетели были допрошены, а также иметь право на вызов и допрос свидетелей в его пользу на тех же условиях, какие существуют для свидетелей, показывающих против него».

Данное положение не предоставляет обвиняемому абсолютного права вызывать свидетелей. Внутренним правом государств могут устанавливаться условия допуска свидетелей, а соответствующий судебный орган вправе надлежащим образом отказать в вызове свидетеля, если очевидно, что его показания не будут относиться к рассматриваемому делу68.

Право на вызов и допрос свидетелей в пользу защиты на тех же условиях, какие существуют для свидетелей обвинения, — общее правило для принципа «равенства сторон», неотъемлемое для концепции справедливого судебного разбирательства69. Оно нацелено на то, чтобы поставить обвиняемого в равное положение с обвинением в том, что касается заслушивания свидетелей70.

Пп. (d) п. 3 ст. 6 не ограничивается лишь гарантией равенства сторон. Право на допрос свидетелей и на то, чтобы свидетели были допрошены, обычно влечет за собой состязательные слушания свидетелей и означает, что в принципе все доказательства, на которые опирается обвинение, должны быть представлены в присутствии обвиняемого в ходе публичного разбирательства для того, чтобы дать возможность обвиняемому их оспорить71.

Хотя, как правило, обвиняемый должен присутствовать, когда кто-либо свидетельствует против него, Европейская Комиссия согласилась с возможностью наличия исключительных обстоятельств, которые оправдывают вывод обвиняемого из зала заседания суда, однако при условии присутствия его адвоката72.

Пп. (е) п. 3 ст. 6 предоставляет обвиняемому право «пользоваться бесплатной помощью переводчика, если он не понимает языка, используемого в суде, или не говорит на этом языке». В случае, если обвиняемый в достаточной мере понимает и говорит на языке, используемом в ходе судебного разбирательства, он утрачивает право пользоваться услугами переводчика, чтобы вести свою защиту в суде на другом языке73. Представляется, что неспособность понимать и изъясняться, вызванная физическими недостатками (например, если обвиняемый — глухонемой), может толковаться согласно пп. (е) п. 3 ст. 6 как неспособность понимать язык, используемый в суде, или неумение говорить на этом языке», что дает право на пользование «бесплатной помощью переводчика». В любом случае обвиняемый должен быть в положении, при котором он либо самостоятельно, либо при помощи переводчика будет настолько понимать происходящее и принимать участие в судебном процессе, что это позволяло бы говорить о справедливом разбирательстве.

Право обвиняемого на бесплатное пользование услугами переводчика не ограничивается лишь стадией устных слушаний в суде. Оно также распространяется на «бесплатную помощь переводчика для перевода всех документов и заявлений в ходе обвинительного процесса, которые необходимы ему для понимания в целях обеспечения справедливого разбирательства»74.

Помощь «должна быть такой, которая позволяла бы подзащитному знать выдвинутые против него обвинения и защищать себя, в частности, имея возможность представить суду свое видение событий»75.

Обязанности властей в соответствии с пп. (е) п. 3 ст. 6 не ограничиваются просто назначением переводчика; они могут также включать необходимость осуществления определенного контроля за тем, чтобы перевод был надлежащим, при условии, что на то укажет обвиняемый76. Это, к примеру, может повлечь за собой замену неспособного должным образом выполнить свои обязанности переводчика.

Ст. 6, безусловно, — одна из важнейших в Европейской конвенции. Неудивительно, что большинство петиций, направленных в свое время Европейской Комиссии по правам человека, а ныне поступающих в Европейский Суд по правам человека, посвящено именно якобы имевшим место фактам нарушения ее положений. Представляется, что прецедентное право по этому вопросу станет неуклонно обогащаться, в особенности по мере продвижения новых государств–членов Совета Европы по пути создания подлинно демократических государств. Однако вряд ли будет преувеличением заметить, что в значительной степени принципы толкования и применения ст. 6 в сфере как гражданского, так и уголовного процесса можно считать сложившимися.

1 Энтин М.Л. Международные гарантии прав человека (практика Со ве та Европы). М., 1992. С. 169.

2 Даффи П. Европейская конвенция о правах человека и эф фек тив ность судебной защиты  // Судебный контроль и права человека. М., 1996. С. 152.

3 Grotrian A. Article 6 of the European Convention — The Right to a Fair Trial. Strasbourg. 1992. P. 5.

4 Решение от 17 января 1970 года по делу Delcourt. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 11 (1970). P. 15.

5 Решение от 26 апреля 1979 года по делу Sunday Times. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 30 (1981). P. 34.

6 Решение от 16 июля 1971 года  по делу Ringeisen. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 13 (1971). P. 39.

7 Решение от 28 июня 1978 года по делу Konig. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 27 (1978). P. 30.

8 См., например: Решение от 28 июня 1990 года по делу Skarby. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 180 (1990). P. 36; Решение от 26 февраля 1993 года по делу Salesi vs Italy. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 257-E.

9 Решение от 23 июня 1981 года по делу Le Compte, Van Leuwen and De Meyere. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 43 (1981). P. 14.

10 Решение от 10 февраля 1983 года по делу Albert and Le Compte. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 58 (1983). P. 29.

11 Ibid.

12 Решение от 28 июня 1978 года по делу Konig. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 27 (1978). P. 30.

13 Ibid. P. 32.

14 Решение от 29 мая 1986 года по делу Feldbrugge. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 99 (1986). P. 16.

15 Application 10293/83 B vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 45 (1985). P. 41.

16 Application 9661/82, X vs. Austria. Decisions and Reports. Vol. 34 (1983). P. 127.

17 Решение от 25 августа 1987 года по делу Lutz. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 123 (1987). P. 22.

18 Решение от 27 февраля 1980 года по делу Deweer. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 35 (1980). P. 24.

19 Решение от 27 июня 1968 года по делу Wemhoff. P. 26; Решение от 27 июня 1968 года по делу Neumeister. P. 41; Решение от 16 июля 1974 года по делу Ringeisen. P. 45.

20 Решение от 8 июня 1976 года по делу Engel and Others. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 22 (1976). P. 34.

21 Ibid. P. 34.

22 Решение от 25 августа 1987 года по делу Lutz. P. 23.

23 Решение от 8 декабря 1983 года по делу Pretto and Others. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 71 (1983). P. 12.

24 См., например: Решение от 29 мая 1986 года по делу Deumeland. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 100 (1986). P. 26; Решение от 23 июня 1993 года по делу Ruiz-Mateos vs. Spain. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 262 (1993).

25 Решение от 21 февраля 1975 года по делу Golder. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 18 (1975). P. 18; Решение от 27 февраля 1980 года по делу Deweer. Ser. A: Judgments and Deci sions. Vol. 35 (1980). P. 24–25.

26 Решение от 29 апреля 1988 года по делу Belilos. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 132 (1988). P. 29.

27 Решение от 23 октября 1985 года по делу Benthem. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 97 (1985). P. 17.

28 Решение от 18 июня 1971 года по делу De Wilde, Ooms and Versyp («Vagrancy» case). Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 12 (1971). P. 41.

29 Решение от 28 июня 1984 года по делу Campbell and Fell. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 80 (1984). P. 40–41.

30 Ibid. P. 39.

31 Ibid. P. 40.

32 Ibid.

33 Решение от 1 октября 1982 года по делу Piersack. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 53 (1985). P. 14; Решение от 27 августа 1991 года по делу Demicoli vs. Malta. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 210 (1991).

34 Решение от 23 октября 1981 года по делу Le Compte, Van Leuven and De Meyere. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 43 (1981). P. 25.

35 Решение от 17 января 1970 года по делу Delcourt. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 11 (1970). P. 17.

36 Решение от 25 февраля 1992 года по делу Pfeifer and Plank vs. Austria. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 227 (1992).

37 Application 7360/76, Zand vs. Austria. Decisions and Reports. Vol. 15 (1978). P. 70.

38 Ibidem. P. 70.

39 Решение от 21 февраля 1975 года по делу Golder. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 18 (1975). P. 13.

40 Решение от 28 мая 1985 года по делу Asbingdane. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 93 (1985). P. 24.

41 Application 9707/82, X vs. Sweden. Decisions and Reports. Vol. 31 (1983). P. 223.

42 Решение от 27 февраля 1980 года по делу Deweer. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 35 (1980). P. 25.

43 Решение от 8 декабря 1983 года по делу Axen. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 72 (1983). P. 12.

44 Решение от 27 февраля 1980 года по делу Deweer. P. 24–29.

45 Решение от 28 июня 1984 года по делу Сampbell and Fell. P. 42–43.

46 Решение от 21 февраля 1975 года по делу Golder. P. 14.

47 Решение от 15 июля 1982 года по делу Eckle. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 51 (1982). P. 33.

48 Решение от 6 мая 1981 года по делу Buchholz. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 42 (1981). P. 15.

49 Решение от 8 июля 1987 года по делу H vs. United Kingdom. Ser. A: Judgments and Deci sions. Vol. 120 (1987). P. 38.

50 Application 7360/73, Zand vs. Austria. Decisions and Reports. Vol. 15 (1978). P. 70.

51 Решение от 28 июня 1978 года по делу Konig. P. 27.

52 Решение от 6 мая 1981 года по делу Buchholz. P. 16.

53 Application 6172/73, X vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 3 (1976). P. 77.

54 Решение от 30 ноября 1987 года по делу H. vs. Belgium. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 127 (1987). P. 35.

55 Application 1035/61, X vs. Federal Republic of Germany. Coll. 10 (1963). P. 12.

56 Application 4124/69, X vs. Federal Republic of Germany. Coll. 35 (1970). P. 132.

57 Application 8945/80b, S vs. Federal Republic of Germany. Decisions and Reports. Vol. 39 (1984). P. 43.

58 Application 7986/77, Krause vs. Switzerland. Decisions and Reports. Vol. 13 (1979). P. 73.

59 Application 8603/79 etc., Crociani et al. vs. Italy. Decisions and Reports. Vol. 22 (1980). P. 147.

60 Application 9614/81, G, S and V vs. Austria. Decisions and Reports. Vol. 34 (1983). P. 119.

61 Application 8490/79, Zimmerman vs. Austria. Decisions and Reports. Vol. 22 (1981). P. 140.

62 Application 7628/76, X vs. Belgium. Decisions and Reports. Vol. 9 (1978). P. 169.

63 Application 7628/76, X vs. Belgium. Decisions and Reports. Vol. 9 (1978). P. 169.

64 Application 8463/78, Krocher and Moller vs. Switzerland. Decisions and Reports. Vol. 26 (1981). P. 24.

65 Решение от 7 июля 1989 года по делу Bricmont. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 158 (1989). P. 31–32.

66 Решение от 25 апреля 1983 года по делу Pakelli. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 64 (1983). P. 15.

67 Решение от 28 июня 1984 года по делу Сampbell and Fell. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 80 (1984). P. 45.

68 Решение от 7 июля 1989 года по делу Bricmont. P. 31.

69 Решение от 6 мая 1985 года по делу Bonisch. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 92 (1985). P. 15.

70 Application 9000/80, X vs. Switzerland. Decisions and Reports. Vol. 28 (1982). P. 127.

71 Решение от 6 декабря 1988 года по делу Barbera, Messegue and Jabardo. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 146 (1988). P. 33.

72 См., например, Application 8395/78, X vs. Denmark. Decisions and Reports. Vol. 27 (1981). P. 50.

73 Application 10210/82, K vs. France. Decisions and Reports. Vol. 35 (1984). P. 203.

74 Решение от 28 ноября 1978 года по делу Luedicke, Belkacem and Koc. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 29 (1978). P. 20.

75 Решение от 19 декабря 1989 года по делу Kamasinski. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 168 (1989). P. 35.

76 Ibid. P. 38.

6. Наказание исключительно на основании закона (ст. 7)

Целью данной статьи обычно называют закрепление свободы лица от обратного действия уголовного законодательства. П. 1 ст. 7 содержит два отдельных правовых принципа: во-первых, приговор по уголовному делу может быть основан исключительно на правовой норме, действовавшей на момент совершения действия или бездействия, вменяемого в вину данному лицу (принцип nullum crimen sine lege); во-вторых, на основании нарушения указанной нормы нельзя назначать наказание более суровое, чем то, что предписывалось на момент совершения преступления (принцип nulla poena sine lege).

Так, вынесение исключительно декларативного приговора, в котором норма уголовного закона применяется с обратной силой и при этом утверждается о ее нарушении, но на совершившего преступление не накладывается никакого наказания, означает, в частности,  что речь идет о нарушении государством своего обязательства по ст. 7 Конвенции.

Закрепление в Европейской конвенции принципа nullum crimen, nulla poena означает также, что запрещено применять существующие уголовные нормы «по аналогии» к действиям, на которые данная норма не распространяется, если только такое «аналогичное» применение не отвечает интересам соответствующего лица. К этому выводу пришла в своем прецедентном праве и Европейская Комиссия по правам человека1. Более того, данный принцип предполагает правовую определенность, что требует от законодательных органов государств–участников Конвенции формулировать уголовные нормы ясно и недвусмысленно, а от применяющих эти нормы органов давать их ограничительные толкования2. Данные требования позволяют избежать ситуации, при которой приговор по уголовному делу был бы основан на норме, о которой соответствующее лицо не могло знать или же необязательно знало заранее. Последний момент был также признан Европейской Комиссией. В этом контексте Комиссия посчитала себя вправе изучить вопрос о толковании и применении местными судами национального законодательства на основании того, что в ст. 7 содержится очевидная отсылка к нему3. Вместе с тем Комиссия отметила, что она должна выполнять эту задачу осторожно4.

Юридической базой для вынесения уголовного приговора могут служить как писаные законы, так и нормы общего и обычного права, при том условии, что они достаточно доступны и сформулированы достаточно четко, чтобы лицо могло ими руководствоваться для избрания линии своего поведения5. С учетом того обстоятельства, что общее право является правом, которое разрабатывается судами, п. 1 ст. 7 запрещает судам устанавливать уголовную ответственность за действия, ранее не считавшимися уголовно наказуемыми. Одновременно не допускается распространение появившихся позднее составов уголовного преступления на факты, которые ранее явно не могли быть уголовными деяниями.

По общему правилу, законодательные органы государств–участников Европейской конвенции сами вправе устанавливать, какое действие или бездействие следует считать уголовным преступлением, за которое назначается наказание. Ст. 7 при этом никакой роли не играет. Надзор со стороны Европейского Суда по правам человека будет заключаться в изучении вопроса, было ли при этом нарушено какое-либо иное положение Конвенции.

Требование юридической точности, ясности nulla poena не требует указания в уголовном законе точной меры наказания или же исчерпывающего перечня альтернативных мер. В ряде национальных правовых систем существует практика установления только максимальной «планки» наказания. Таким образом, лица уже знают, какое максимальное наказание может их ожидать в случае совершения уголовно наказуемого деяния. В том же случае, если в правовой системе такая максимальная «планка» отсутствует, тогда второе предложение п. 1 ст. 7 следует толковать в том смысле, что «наказание, ...которое подлежало применению», будет наказанием, которое обычно назначается за данное конкретное преступление в рамках соответствующей правовой системы или же которое в любом случае было наиболее разумным для назначения преступнику.

П. 1 ст. 7 в равной степени запрещает сохранение применения устаревших норм или наказаний уголовного права, которые уже были отменены или изменены к моменту совершения преступления6. Соответственно, Европейский Суд должен изучить вопрос, в какой степени конкретная правовая норма действовала (если вообще действовала) в момент совершения преступления. Так как данный вопрос относится к компетенции внутреннего права, Суд здесь будет в значительной степени руководствоваться мнением национальных судебных органов. Однако в любом случае Европейскому Суду надлежит установить, правильно ли была применена ст. 7 Конвенции.

Возникает вопрос: как должен поступать национальный суд, если уже после совершения преступления, но еще до рассмотрения дела судом уголовная норма или наказание были изменены в сторону их смягчения в пользу обвиняемого? Должен ли суд в этом случае применить изменившуюся норму? На первый взгляд, сам собой напрашивается утвердительный ответ. Однако здесь следует сказать следующее. Ст. 15 Международного пакта о гражданских и политических правах предусматривает, что, «если после совершения преступления законом устанавливается более легкое наказание, действие этого закона распространяется на данного преступника». Подобное правило отсутствует в тексте Европейской конвенции7. Слова «в момент его совершения» («at the time the criminal offence was committed», « au moment ou elle a ete commise») предполагают, что положение п. 1 ст. 7 не устанавливает права применения «смягченной» нормы8. Вместе с тем такое применение и не запрещается ст. 7. Тем более что подобное правило предусмотрено внутренним правом ряда стран–участниц Европейской конвенции, в том числе и России. Однако данное упущение в тексте Конвенции вызывает скорее сожаление. В этом случае остается лишь надеяться на «гуманизм» со стороны национальных судов.

Ст. 7 говорит об уголовном преступлении, наказуемом по «внутреннему или международному праву». По мнению автора, ссылка на внутреннее право означает, что приговор может быть основан только на национальном праве соответствующего государства, а не на национальном праве другого государства. Однако формулировка ст. 7, как представляется, не исключает возможности придания определенного значения государством А приговору, вынесенному государством Б на основании уголовного права, действовавшего на данный момент в государстве Б, даже невзирая на то, что речь может идти о действии или бездействии, не являющимся уголовно наказуемым деянием в государстве А. Однако данная ситуация в определенной степени противоречит принципу верховенства права, лежащему в основе ст. 7 Конвенции.

Ссылка в п. 1 ст. 7 на международное право порождает вопрос о действии этого права в рамках национальных правовых систем государств–участников Европейской конвенции. Как уже указывалось в соответствующем разделе главы II настоящей книги, современное международное право не обязывает государства распространять действие международного права на национальную правовую систему без его предварительной трансформации во внутреннее право. Не накладывает такое обязательство и Европейская конвенция. Действие международного права в рамках национальной правовой системы зависит от положений конституционного права соответствующего государства. В тех государствах-участниках, где международное право не имеет внутреннего действия, это действие нельзя распространять на какие-то отдельные нормы международного уголовного права. В этом случае соответствие действий государства своим обязательствам по ст. 7 будет оцениваться в зависимости от того, могло ли данное лицо в момент совершения преступления знать о том, что его действие или бездействие были уголовно наказуемы в рамках соответствующей правовой системы в силу внутренней правовой нормы или международной нормы, имеющей прямое действие.

Нормы Европейской конвенции, в частности ст. 7, адресованы всем органам власти государств-участников. В этой связи представляется, что положения ст. 7 Конвенции будут нарушены не только в случае непосредственного придания судами обратной силы уголовной норме, но и когда законодательные органы государства делают такое применение возможным вследствие принятия соответствующего закона. Безусловно, в последнем случае отсутствует возможность направления в Европейский Суд жалобы от частного лица согласно ст. 34 Конвенции, так как в данном случае еще нет жертвы нарушения ст. 7. Вместе с тем ничто не предполагает невозможности направления в Суд межгосударственной петиции, что позволило бы Европейскому Суду изучить принятый закон на предмет его соответствия Европейской конвенции.

П. 2 ст. 7 содержит исключение из правила, установленного в п. 1.П. 2 предусматривает возможность придания суду и наказания любого лица за «любое действие или бездействие, которое в момент совершения являлось уголовным преступлением в соответствии с общими принципами права, признанными цивилизованными странами». Несмотря на достаточно общую формулировку, очевидно, что целью включения этого положения было применение национального законодательства и международных норм, принятых во время и после завершения второй мировой войны, в отношении военных преступлений, сотрудничества с врагами союзников и предательств, совершенных в годы войны.

Ничто не препятствует распространению положения п. 2 и на другие действия, помимо военных преступлений, ибо п. 2 говорит о действии или бездействии, которые были уголовнонаказуемы «в соответствии с общими принципами права, признанными цивилизованными странами». Однако в практическом плане в настоящее время достаточно сложно определить тот круг действий, которые в полной мере отвечают критериям п. 2 ст. 7.

П. 2 ст. 15 Европейской конвенции запрещает государствам отступать от своих обязательств по п. 2 ст. 7 в случае войны или «иного чрезвычайного положения, угрожающего жизни нации». Гарантия же по п. 2 ст. 7 не является столь же абсолютной.

1 См., например: Application 1852/63, X vs. Austria. Yb. VII (1965). P. 190; Application 66/83/74, X vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 3 (1976). P. 95; Application 7721/76, X vs. the Netherlands. Decisions and Reports. Vol. 11 (1978). P. 209.

2 Application 8141/78, X vs. Austria. Decisions and Reports. Vol. 16 (1979). P. 141; Application 10980/84, G vs. Liechtenstein. Decisions and Reports. Vol. 38 (1984). P. 234.

3 Application 1852/63, X vs. Austria. Yb. VIII (1965). P. 190.

4 Ibid. P. 198–200.

5 Application 8710/79, X Ltd. and Y vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 28 (1982). P. 77.

6 Application 1169/61, X vs. Federal Republic of Germany. Yb. VI (1963). P. 520; Application 7721/76, X vs. the Netherlands. Decisions and Reports. Vol. 11 (1978). P. 209.

7 Данное обстоятельство было подчеркнуто Комиссией дважды при рассмотрении дел 6 марта 1978 года X vs. Federal Republic of Germany и 7 ноября 1990 года Couton vs. France.

8 Application 3777/68, X vs. United Kingdom. Coll. 31 (1970). P. 120; Application 7900/77, X vs. Federal Republic of Germany. Decisions and Reports. Vol. 13 (1979). P. 70.

7. Право на уважение частной и семейной жизни (ст. 8)

Гарантируемые по ст. 8 права наиболее часто в литературе определяются единым термином «право на частную жизнь» («the right to privacy», «le droit а la vie prive»). В своем прецедентном праве Европейская Комиссия по правам человека установила связь между ст. 8 и ст. 10, защищающей свободу выражения мнений. По мнению Комиссии, «концепция частной жизни по ст. 8 включает также, в определенной степени, право на установление и поддержание отношений с другими людьми в целях реализации личности»1. Два элемента права на частную жизнь, как оно определено выше, не упомянуты в ст. 8. Однако в п. 2 ст. 10 имеется прямая ссылка на эти два элемента как на основания для ограничения свободы выражения мнений: защита репутации и предотвращение разглашения информации, полученной конфиденциально. Для обоснования таких ограничений требуется наличие ясной и четкой правовой базы — они должны быть «предусмотрены законом». Кроме того, Европейская Комиссия установила, что право на защиту репутации является гражданским правом по смыслу п. 1 ст. 62. Таким образом, Комиссия косвенно признала, что покушение на частную репутацию может рассматриваться как нарушение ст. 83.

Что касается уважения частной жизни, то наибольшее число жалоб в страсбургские контрольные органы касалось вопроса регистрации лиц и информации о них. При этом Европейская Комиссия пришла к выводу, что практика регистрации со стороны полиции и судебных органов не противоречит ст. 8, даже если регистрация затрагивает лиц, никогда не привлекавшихся к уголовной ответственности4. Однако данная точка зрения выглядит достаточно сомнительной, так как в этой связи представляется целесообразным изучить вопрос о применимости одного из двух оснований для ограничения права по п. 2 ст. 8.

Регистрация информации о частных лицах полицией и судебными органами, а также при опросе населения имеет давние традиции. Но в последнее время развитие компьютерной техники достигло таких высот, что все больше и больше информации личного характера заносится в банки данных государственных и частных учреждений. В большинстве случаев использование такой информации неподконтрольно частным лицам, даже когда соответствующие данные предоставлены ими самими добровольно. При этом вполне реально возникновение ситуации с вмешательством в частную жизнь. В этом случае государственные органы обязаны соблюдать положения ст. 8. Что же касается частных, негосударственных учреждений, то здесь встает вопрос о применимости положений Европейской конвенции, в частности ст. 8, к отношениям между частными лицами, т. е. возникает вопрос о Drittwirkung5. П. 2 ст. 8 ясно говорит о «вмешательстве публичной власти». Из этого можно было бы сделать вывод, что вся статья относится исключительно к действиям органов власти. Вместе с тем ст. 8 можно толковать таким образом, что п. 1 запрещает всякое вмешательство в частную и семейную жизнь, а п. 2 допускает такое вмешательство только на определенных основаниях и только государственными учреждениями. Однако развитие прецедентного права по ст. 8 развивалось в ином направлении. По мнению Европейского Суда, целью ст. 8 «является прежде всего защита частных лиц от произвольного вмешательства в их частную или семейную жизнь со стороны государственных властей»6. В настоящее время отмечается очевидное стремление в теории международного права прав человека по-новому осмыслить вопрос о возможной ответственности частных лиц за нарушение прав человека. В этой связи не исключено, что постепенно Европейский Суд по правам человека может пересмотреть свой подход к толкованию ст. 8 в данном направлении и признает ее применение к отношениям между частными лицами. Конечно, это не будет означать, что Европейский Суд сможет рассматривать жалобы о нарушении ст. 8 со стороны частных лиц. Однако на положения ст. 8 в аспекте ее нарушения индивидами можно будет ссылаться в национальных судах тех стран, где международные договоры имеют прямое действие. Более того, в этом случае в силу ст. 8 у государств–участников Конвенции появится обязательство обеспечить в максимально возможной степени уважение частной жизни со стороны негосударственных структур посредством принятия соответствующего законодательства и иных мер.

Другой пример вмешательства в частную жизнь — проведение обязательного медицинского или психиатрического освидетельствования. Как признала Европейская Комиссия, «обязательное медицинское вмешательство, даже если оно имеет ограниченный масштаб, должно рассматриваться как затрагивающее это право»7. Наиболее часто Комиссия сталкивалась с этим при рассмотрении жалоб обвиняемых в совершении преступлений. По мнению Комиссии, обязательное психиатрическое освидетельствование представляет собой нарушение п. 1 ст. 8, но в этом случае необходимо изучить вопрос о его обоснованности в соответствии с п. 2 той же статьи. Аналогичное изучение вопроса необходимо произвести и при других фактах вмешательства в частную жизнь обвиняемых, таких как обыск лица, его багажа и автомобиля8; произведение фотосъемки и распространение фотографий; взятие отпечатков пальцев и анализов крови9; а также произведение аудиозаписи, которая позже используется в качестве доказательства против обвиняемого на суде10.

Другой аспект частной жизни, в отношении которого в законодательстве большинства государств-участников установлены далеко идущие ограничения, — сексуальная жизнь: запрет на половые сношения с несовершеннолетними, запрет на гомосексуальные отношения, запрет использования (или продажи) контрацептических средств и т. д. По мнению Европейской Комиссии и Европейского Суда, данный аспект — весьма важная сторона частной жизни11.

Комиссия неоднократно заявляла, что «запрет в уголовном законодательстве гомосексуальных актов… между согласными на то мужчинами составляет вмешательство в “частную жизнь” соответствующих лиц по п. 1 ст. 8»12. Кроме того, законодательное регулирование вопроса об абортах «также составляет вмешательство в частную жизнь, которое может быть оправдано или не оправдано в соответствии с п. 2 ст. 8»13.

Комиссия получала жалобы от лиц, совершивших операцию по изменению пола, утверждавших, что отказ государств учесть изменение их статуса нарушает их права в соответствии со ст. 8 Конвенции. При рассмотрении дела Ван Оостервийк Европейская Комиссия пришла к выводу, что отказ бельгийских властей учесть «существенный аспект его личности: его половую принадлежность, являющуюся результатом его изменившейся физической формы, его физической внешности и его социальной роли» следует рассматривать в качестве «действительного отказа признать уважение его частной жизни по смыслу п. 1 ст. 8 Конвенции»14. В свою очередь, Европейский Суд по правам человека не рассмотрел данное дело по существу, так как пришел к выводу, что петиционер не исчерпал всех внутренних средств защиты своего права15. В более позднем докладе по делу Рис Комиссия подтвердила ранее занятую позицию, что ст. 8 необходимо толковать как защищающую транссексуалов против непризнания его/ее изменения пола как части его/ее личности.

В своих решениях по делам Рис и Коссей Суд подтвердил право транссексуалов менять свой пол, но отнюдь не документы о гражданском состоянии. Таким образом, Суд не нашел нарушения ст. 8 в действиях Великобритании. Напомнив о необходимости поиска компромисса между общими интересами и интересами частного лица, Суд пришел к выводу, что государства не несут обязанности изменения существующей системы регистрации рождения в интересах транссексуалов16. Однако в одном из последующих решений по аналогичному делу было констатировано нарушение ст. 8 в действиях Франции17.

Обязанность заключенных носить специальную тюремную одежду была также признана Комиссией вмешательством в частную жизнь. Но после длительного изучения вопроса Комиссия признала такую меру необходимой в интересах общественного порядка и в целях предотвращения беспорядков или преступлений18. В то же время Комиссия пришла к выводу, что ограничение круга лиц, которые могут посещать заключенных, их родственниками и близкими друзьями, — разумный шаг и не может рассматриваться в качестве вмешательства в частную жизнь заключенных19. Вместе с тем, как представляется автору, любое такое ограничение можно считать вмешательством в частную жизнь заключенного и поэтому должно каждый раз рассматриваться на предмет обоснованности в соответствии с п. 2 ст. 8.

Используемое в ст. 8 Конвенции понятие «семейная жизнь» автономно и должно рассматриваться вне связи с национальным правом государств-участников. Более того, изучаемая семейная жизнь является таковой не de jure, a de facto20. Исходя из этого, Европейская Комиссия и Европейский Суд пришли к выводу, что факт рождения, т. е. биологическая связь между матерью и ребенком, как правило, образует семейную жизнь по смыслу ст. 8 даже в случае матери и незаконнорожденного ребенка21. Кроме того, вопросы семейной жизни могут возникнуть и в случае внебрачной связи, но при условии, что соответствующие лица живут вместе и ведут совместное хозяйство22. Государство вправе предписывать процедуру для установления действительности таких семейных связей23.

В своем решении по делу Беррехаб Европейский Суд установил, что совместное проживание не может быть непременным условием семейной жизни между родителями и их несовершеннолетними детьми. По мнению Суда, «из концепции семейной жизни, на которой построена ст. 8, следует, что ребенок, рожденный в рамках такого союза, является ipso jure частью таких взаимоотношений; таким образом, с момента рождения ребенка и в силу самого этого факта между ним и его родителями существует связь, приравниваемая к “семейной жизни”, даже если родители затем и не живут вместе»24. Однако последующие события могут, безусловно, прервать эту связь. Сфера действия ст. 8 включает также отношения между усыновителем и усыновляемым/удочеряемой25.

При рассмотрении дела об однополой паре Европейская Комиссия пришла к выводу, что на эти отношения не распространяется право на уважение семейной жизни, но речь может идти об уважении частной жизни26.

Самого по себе наличия семейных отношений недостаточно для применения ст. 8 Конвенции. Вопрос о семейной жизни возникает только в случае достаточно близкой фактической связи27. Действительно, если отношения не основаны на подлинной связи, то и вмешательство в них просто-напросто невозможно.

О существовании такой подлинной связи можно судить, в частности, по природе семейных отношений, на которые ссылается петиционер. В случае женатых пар и рожденных в браке детей, а также в случае других близких семейных отношений подобная связь предполагается, за исключением, если ее отсутствие очевидно или доказано28. Для других отношений подлинность семейной связи определяется фактическими обстоятельствами, например принадлежностью к одному домашнему хозяйству. Если же речь идет не о паре, то учитывается возраст и степень независимости предполагаемой жертвы29, а также роль семьи в экономической жизни соответствующей общины. Продолжительное добровольное разлучение вызывает предположение, что соответствующие лица не нуждаются в близкой семейной связи.

Право на защиту семейной жизни предполагает право на признание правового отношения между членами семьи. При рассмотрении дела Джонстон как Комиссия, так и Суд пришли к выводу, что, даже несмотря на то, что подлинные семейные отношения могут существовать между двумя живущими вне брака лицами и их ребенком, ст. 8 Конвенции не порождает для государства-участника (в конкретном случае — для Ирландии) обязательства установить для неженатых пар одинаковый статус с женатыми30.  Государство в любом случае не имеет права вмешиваться в их семейную жизнь и в их отношения с детьми, рожденными в рамках таких отношений31.

Ст. 8 не предусматривает решения вопроса о том, кому из родителей будет отдана опека над ребенком в случае разъединения семьи вследствие развода или судебного решения. Данный аспект регулируется национальными властями на основе соответствующего внутреннего права32. Таким образом, ст. 8 не устанавливает приоритетного права ни одного из двух родителей в данном вопросе33. Сам факт, что после развода не все члены семьи живут под одной крышей, не обязательно приводит к окончанию их семейной жизни или подлинности их семейной связи34. Если одному из родителей не была присуждена опека над ребенком, но он сохранил подлинную связь с ним, ст. 8 предполагает право на доступ к ребенку35, если только власти государства не прибегли к одному из оснований для ограничения такого права по п. 2 ст. 836.

Европейская конвенция не установила права иностранца на въезд в конкретную страну и пребывание в ней. Вместе с тем иммиграционное законодательство государств-участников не должно противоречить их обязательствам по Конвенции. Исходя из этого, отказ в допуске лица в страну, где находятся его близкие родственники, может повлечь за собой постановку вопроса о возможном нарушении ст. 837. По мнению Комиссии, отказ в допуске на территорию или же высылка мужа или жены не противоречат ст. 8, если второй супруг имеет возможность последовать за соответствующим лицом за границу38.

При рассмотрении дела Абдулазиз, Кабалес и Балкандали Европейский Суд пришел к выводу, что «установленная ст. 8 обязанность не может предполагать общего обязательства Договаривающегося Государства уважать выбор брачной пары избранной ими для проживания страны и допускать на свою территорию супругов, не являющихся их гражданами»39.

При изучении ситуаций с лицами, лишенными свободы, отправной точкой в рассуждениях Европейской Комиссии была точка зрения о том, что разлучение заключенного с членами его семьи и вызванные этим огорчения — неизбежное следствие факта лишения свободы40. В этом случае важно решить вопрос, превысило ли вмешательство в пользование правом на семейную жизнь, на которое заключенный имеет право, те ограничения, которые, как правило, испытывает «обычное лицо, лишенное свободы»41. Однако даже тогда, когда эти ограничения не выдерживают проверки, Комиссия тем не менее все же допускала достаточно широкие «рамки усмотрения» для властей государств, позволяя им ограничивать доступ к лишенным свободы на основаниях, зафиксированных в п. 2 ст. 842.

Что же касается права на уважение жилища, то здесь следует отметить, что прецедентное право предоставляет достаточно ограниченные его гарантии. Дело в том, что в случае нарушения данного права власти государств-участников достаточно часто ссылаются на необходимость этого, обосновывая свои притязания одним из оснований, указанных в п. 2 ст. 8. В действительности же там, где это допускается внутренним законодательством, соответствующие государственные учреждения могут обыскивать жилище подозреваемых при наличии как конкретных, так и достаточно неопределенных подозрений в совершении преступления. В равной степени данная ситуация применима и к тем помещениям, где могут иметься улики или доказательства43.

В своей практике Комиссия пришла к выводу, что владение домом еще не означает, что он является его жилищем, когда, например, человек никогда в нем не проживал. Если продолжительное владение сопровождается «оккупацией дома» в качестве жилища, такое владение является доказательством устойчивой сохраняющейся связи с жилищем. В этой связи хотелось бы отметить, что, по мнению автора, предоставляемая ст. 8 гарантия права на уважение жилища значительно выиграла бы в практическом значении, если бы применение этого права было распространено также на отношения между частными лицами.

Что же касается права на уважение корреспонденции, то сам собой напрашивается вопрос о вскрытии властными органами государства писем частных лиц, о цензуре и иных формах вмешательства в процесс сообщения между лицами. Сразу следует оговориться, что в данном случае государства–участники Европейской конвенции достаточно успешно ссылаются в Страсбурге на ограничение этого права на одном из оснований, предусмотренных п. 2 ст. 8. Более того, Европейская Комиссия на ранней стадии своей деятельности даже утверждала, что ссылка на п. 2 ст. 8 необязательна, когда речь идет о цензуре или ограничениях в отношении корреспонденции заключенных, так как это, по мнению Комиссии, — неизбежное сопутствующее обстоятельство при лишении свободы. Причем правомерным признавалось в том числе вмешательство в процесс сообщения заключенного со своим адвокатом44. Однако позже в своих решениях сначала по делу о бродяжничестве, а затем по делу Голдер Европейский Суд отверг эту теорию так называемых «сопутствующих обстоятельств» для таких статей, как ст. 8, где все возможности для ограничений прав и свобод содержатся в основном тексте статьи. На этом основании Суд постановил, что любые ограничения должны изучаться на предмет их оправданности хотя бы по одному из оснований, перечисленных в п.2 ст. 845. Но даже в этом случае необходимо, по мнению Суда, принять во внимание особое положение заключенного.

Как показало более современное прецедентное право, Комиссия и Суд стали более осторожно подходить к вопросу об обоснованности ограничений со стороны государства права на свободу корреспонденции лиц, лишенных свободы. Говоря об одном из оснований для ограничения этого права по п. 2 ст. 8 (необходимость ограничения в демократическом обществе), Европейская Комиссия, в частности, заявила, что «в контексте современных условий лишения свободы требование демократического общества влечет за собой установление баланса между законными интересами общественного порядка и интересами реабилитации заключенного»46.

Одновременно возникает вопрос, как рассматривать возможные ограничения со стороны государства на сообщение заключенного с Секретариатом Европейского Суда по правам человека (ранее — с Европейской Комиссией). Дело в том, что государства–участники Европейской конвенции приняли на себя обязательство в соответствии со ст. 34 «никоим образом не препятствовать эффективному осуществлению» права на частную петицию. Следовательно, здесь уже не может идти речь о каких-либо ограничениях по п. 2 ст. 8. Если автор индивидуальной петиции утверждает, что его сообщению с Европейским Судом в какой бы то ни было форме препятствовало государство, то данная жалоба будет рассматриваться не в качестве отдельной петиции, а в связи с «основной» жалобой.

Ст. 8 не устанавливает прав, от которых нельзя было бы отступить в соответствии с п. 2 ст. 15. Это означает, что государства-участники вправе отступать от своих обязательств по ст. 8 в определенных ст. 15 обстоятельствах и при соблюдении соответствующих условий.

1 Application 8962/80, X and Y vs. Belgium. Decisions and Reports. Vol. 228 (1982). P. 112.

2 Application 808/60, ISOP vs. Austria. Yb. V (1962). P. 108.

3 Application 2413/65, X vs. Federal Republic of Germany. Coll. 23 (1967). P. 1.

4 Application 5877/72, X vs. United Kingdom. Yb. XVI (1973). P. 328.

5 См. раздел 7 главы II.

6 Решение от 23 июля 1968 года по делу Belgian Linguistic Case. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 6 (1968). P. 24–25.

7 Application 8278/78, X vs. Austria. Decisions and Reports. Vol. 18 (1980). P. 155.

8 Application 5488/72, X vs. Belgium. Yb. XVII (1974). P. 222.

9 Application 8239/78, X vs. the Netherlands. Decisions and Reports. Vol. 16 (1979). P. 184; Application 8278/78, X vs. Austria. Decisions and Reports. Vol. 18 (1980). P. 155.

10 Application 2645/65, Scheichelbauer vs. Austria. Yb. XII (1969). P. 156.

11 Application 5935/72, X vs. Federal Republic of Germany. Yb. XIX (1976). P. 277; Решение от 22 октября 1981 года по делу Dudgeon. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 45 (1982). P. 18–19; Решение от 26 октября 1988 года по делу Norris. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 142 (1989). P. 17.

12 См., например: Application 9237/81. B vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 34 (1983). P. 68.

13 Application 6959/74, Brеggemann and Scheuten vs. Federal Republic of Germany. Yb. XIX (1976). P. 382.

14 Доклад от 1 марта 1979 года по делу Van Oosterwijk vs. Belgium. Ser. B. Vol. 36 (1983). P. 26.

15 Решение от 6 ноября 1980 года по делу Van Oosterwijk vs. Belgium. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 40 (1981). P. 13–19.

16 Решение от 17 октября 1986 года по делу Rees vs. United Kingdom. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 106 (1986); Решение от 27 сентября 1990 года по делу Cossey vs. United Kingdom. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 184 (1990).

17 Решение от 25 марта 1992 года по делу B vs. France. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 232–c (1992).

18 Application 8231/78, X vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 28 (1982). P. 5.

19 Application 9054/80, X vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 30 (1983). P. 113.

20 Application 5302/71, X and Y vs. United Kingdom. Coll. 44 (1973). P. 29.

21 Application 6833/74, Marckx vs. Belgium. Yb. XVIII (1975). P. 248; а также: Решение от 13 июня 1979 года по тому же делу. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 31 (1979). P. 14.

22 Applications 7289/75 and 7349/76, X and Y vs. Switzerland. Yb. XX (1977). P. 372.

23 Application 8378/78, Kamal vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 20 (1980). P. 168.

24 Решение от 21 июня 1988 года по делу Berrehab. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 138 (1988). P. 14.

25 Application 9993/82, X vs. France. Decisions and Reports. Vol. 31 (1983). P. 241.

26 Application 9369/81, X and Y vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 32 (1983). P. 220.

27 Application 7626/76, X vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 11 (1978). P. 160; Решение от 13 июня 1979 года по делу Marckx. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 31 (1979). P. 15.

28 Решение от 21 июня 1988 года по делу Berrehab. Op. cit. P. 14.

29 Application 5269/71, X and Y vs. United Kingdom. Yb. XV (1972). P. 564.

30 Решение от 18 декабря 1986 года по делу Johnston. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 112 (1987). P. 28.

31 Ibidem. P. 25, 30.

32 Application 1449/62, X vs. the Netherlands. Yb. VI (1963). P. 262; Application 5486/72, X vs. Sweden. Coll. 44 (1973). P. 128.

33 Application 7770/77, X vs. Federal Republic of Germany. Decisions and Reports, Vol. 14 (1979). P. 175.

34 Решение от 21 июня 1988 года по делу Berrehab. Op. cit. P. 14.

35 Application 172/56, X vs. Sweden. Yb. I (1955–1957). P. 211; Application 7911/77, X vs. Sweden. Decisions and Reports. Vol. 12 (1978). P. 192; Док лад от 8 марта 1982 года по делу Hendriks. Decisions and Reports. Vol. 13. P. 5.

36 Application 5608/72, X vs. United Kingdom. Coll. 44 (1973). P. 66.

37 Application 846/79, X vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 19 (1980). P. 244.

38 Application 7729/76, Agee vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 7 (1977). P. 164.

39 Решение от 28 мая 1985 года по делу Abdulaziz, Cabales and Balkandali. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 94 (1985). P. 34.

40 Application 2676/56, X vs. Austria. Coll. 23 (1967). P. 31.

41 Application 5712/72, X vs. United Kingdom. Coll. 46 (1974). P. 112.

42 Applications 1420/62, 1477/62 and 1478/62, X and Y vs. Belgium. Yb. VI (1963). P. 590.

43 Application 530/59, X vs. Federal Republic of Germany. Yb. III (1960). P. 184.

44 Application 2375/64, X vs. Federal Republic of Germany. Coll. 22 (1967). P. 45.

45 Решение от 18 июня 1971 года по делу Vagrancy. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 12 (1971). P. 45; Решение от 21 февраля 1975 года по делу Golder. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 18 (1975).

46 Доклад от 11 октября 1980 года по делу Silver. Ser. B. Vol. 51 (1987). P. 7.

8. Свобода мысли, совести и религии (ст. 9)

По мнению Европейского Суда по правам человека, данное право — одна из основ демократического общества по смыслу Конвенции1. Право на свободу мысли, совести и религии по Европейской конвенции гарантируется без каких-либо квалификаций. Ограничения могут накладываться только в отношении выражения или, согласно тексту п. 2 ст. 9, исповедания «религии или убеждений».

Абсолютная по своему смыслу свобода мысли и мнения имеет определенные практические последствия. Безусловно, что мысли, если они никак не выражены вовне, недоступны ни для кого, кроме их обладателя. В то же время убеждения дороги лицу постольку, поскольку оно может их выразить. Свобода мысли подразумевает также, что никто не может подвергаться воздействию, имеющему цель изменить процесс мышления2. Одновременно запрещается давление на лицо с тем, чтобы он выразил свои мысли, изменил мнение или разгласил свои религиозные убеждения3. Запрещается также наказывать за обладание каким бы то ни было мнением или за изменение религии или убеждений. К примеру, запрет кому-либо на осуществление определенной профессии исключительно по причине обладания какими-либо политическими или философскими воззрениями должен рассматриваться в свете положений ст. 9. Существующая в отдельных государствах процедура обязательного голосования не рассматривается в Страсбурге как противоречащая требованиям ст. 9, так как речь идет прежде всего об обязанности прибыть на избирательный участок, а не об обязанности именно голосовать4.

В ст. 9 речь идет о свободе «исповедовать свою религию или убеждения». Она не закрепляет общего правила о свободе выражения, которое является предметом регулирования ст. 10 Конвенции. Вместе с тем Европейская Комиссия достаточно широко трактовала слова «религию или убеждения» в том смысле, что они охватывают любые убеждения5.

В то же время Европейская Комиссия заняла более строгую позицию по вопросу о толковании термина «исповедовать». По мнению Комиссии, не всякий процесс исповедования, даже если он выполняется под влиянием убеждения, вписывается в рамки гарантии, предоставленной ст. 9. Такой процесс должен «реально выражать соответствующее убеждение»6. Благодаря тому, что в данном случае ст. 10 играет роль дополнения, каких-либо проблем с толкованием терминологии ст. 9 не возникает.

Что касается пользования свободой убеждений, то как во внутреннем, так и в страсбургском прецедентном праве возникает проблема отказа от несения воинской службы на основании вероисповедания. В данном случае Комиссия постановила, что Конвенция не закрепляет обязательства со стороны государств освобождать от обязательной военной службы лиц, имеющих соответствующее вероисповедание. При этом она ссылалась на положение пп. (b) п. 3 ст. 4, где речь идет о «странах, в которых в качестве законного признается отказ от военной службы на основании вероисповедания (курсив наш. — Г.Л.)»7.

Следует заметить, что свобода религии подразумевает также свободу не участвовать в религиозных обрядах и богослужениях. Наложение подобной обязанности на такие категории лиц, как учащиеся в школах, солдаты в казармах, пациенты в больницах или заключенные в местах лишения свободы, не будет соответствовать обязательствам государств по ст. 9. Попытка оправдать такую обязанность для этих лиц на основании «защиты… нравственности», как представляется, будет явно противоречить духу ст. 9.

Если взглянуть на прецедентное право Европейской Комиссии по вопросу о применении ст. 9 в отношении лиц, лишенных свободы, то можно констатировать, что Комиссия проявила склонность трактовать ограничения права этой группы лиц на свободу исповедовать религию или убеждения как неотъемлемую составляющую положения заключенных (и, следовательно, не противоречащие ст. 98, либо как оправданные по п. 2 ст. 9). Безусловно, ст. 9 не накладывает на государства–участников Конвенции обязательства предоставлять заключенным за государственный счет книги, необходимые для того, чтобы исповедовать религию или духовно и философски развиваться9, равно как и предоставлять заключенным священника той религии, которая не является наиболее распространенной в соответствующей стране10. Вместе с тем, если такая литература пересылается заключенным, а священник подобной религии сам посещает места заключения, государства не должны этому чинить препятствия.

В связи с двумя жалобами, полученными в свое время Европейской Комиссией от церквей в отношении возможного нарушения ст. 9, Комиссия постановила, что церковь, «будучи юридическим, а не физическим лицом, не может пользоваться правами, гарантируемыми п. 1 ст. 9», и, следовательно, на этом основании не может приписывать себе статус жертвы нарушения указанной статьи11. Надо сказать, что данная позиция Комиссии потом подвергалась достаточно резкой критике на основании того, что вся деятельность церкви основана на свободе религии. К тому же право на индивидуальную петицию распространяется как на частных лиц, так и на группы лиц и неправительственные организации. Позже, в 1979 г., Комиссия пересмотрела свою точку зрения по данному вопросу, подчеркнув, что при подаче жалобы по ст. 9 церковь действует от имени составляющих ее частных лиц12.

Гарантируемые по ст. 9 права не входят в число тех, от которых государства не могут отступать в случае «войны или иного чрезвычайного положения». Иное положение устанавливается согласно ст. 4 Международного пакта о гражданских и политических правах, закрепившей аналогичные права. По Пакту отступление от обязательств по ст. 4 недопустимо ни при каких обстоятельствах. Следовательно, для государств–участников сразу двух упомянутых международных договоров необходимо учитывать требования как Конвенции, так и Пакта.

1 Решение от 25 мая 1993 года по делу Kokkinakis vs. Greece. Ser. A: Judgments and Deci sions. Vol. 260-A (1993).

2 По мнению автора, подобная ситуация должна при любых об сто я тель ствах рас смат ри вать ся в качестве нарушения ст. 9.

3 В данном случае речь также может идти о возможном нарушении ст. 3 Конвенции.

4 Application 1718/62, X vs. Austria.Yb. VIII (1965). P. 168; Application 4982/71, X vs. Austria. Yb. XV (1972). P. 468.

5 См., в частности: Доклад от 12 октября 1978 года по делу Arrowsmith. Decisions and Reports. Vol. 19 (1980). P. 5; Application 7805/77, Pastor X and the Church of Scientology vs. Sweden. Yb. XXII (1979). P. 244.

6 Доклад от 12 октября 1978 года по делу Arrowsmith. Decisions and Reports. Vol. 19 (1980). P. 19–20.

7 Доклад от 29 июня 1967 года по делу Grandrath. Yb. X (1967). P. 626.

8 Application 4517/70, Huber vs. Austria. Yb. XIV (1971). P. 548.

9 Application 1753/63, X vs. Austria. Yb. VIII (1965). P. 174; Application 6886/75, X vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 5 (1976). P. 100.

10 Application 2413/65, X vs. Federal Republic of Germany. Coll. 23 (1967). P. 1.

11 Application 3798/68, Church of X vs. United Kingdom. Yb. XII (1969). P. 306; Application 4733/71, X vs. Sweden. Yb. XIV (1971). P. 664.

12 Application 7805/77, Pastor X and the Church of Scientology vs. Sweden. Yb. XXII (1979). P. 244.

9. Свобода выражения мнений (ст. 10)

Гарантируемая по ст. 10 свобода выражения мнений напрямую связана со ст. 9 Европейской конвенции, закрепившей свободу мысли, совести и религии. При этом в свободе выражения мнений ключевую роль играет содержание выражаемого мнения. Что касается средств, способов выражения конкретного мнения, то они важны лишь постольку, поскольку имеют самостоятельное значение для такого выражения.

Однако данное обстоятельство никак не влияет на тот факт, что ст. 10 имеет более широкие рамки защиты, нежели ст. 9. Для применения ст. 9 требуется, чтобы выражаемое мнение отражало убеждения лица, которому это мнение принадлежит1. В то же время ст. 10 предусматривает защиту любого выражения мнения, при этом способ выражения может варьироваться в зависимости от выражаемого мнения2.

По мнению Европейской Комиссии, ст. 10 не запрещает государствам–участникам Конвенции вводить юридические рамки для доступа к определенным профессиям даже тогда, когда эти профессии сопряжены в основном с выражением мнений. Как правило, для соответствующего лица доступ к такой профессии не является способом, имеющим самостоятельное значение для выражения определенного мнения. Сам факт отсутствия допуска к профессии не перекрывает обычных возможностей для выражения мнения. Лишь в том случае, если лицо желает осуществлять определенную деятельность или открыть предприятие для того, чтобы иметь возможность выражать свое мнение конкретным образом или конкретным способом, лишь в том случае, когда лицу отказывают в доступе к профессии или открытии предприятия, речь может идти о нарушении ст. 10, а лицо может рассматриваться в качестве прямой или косвенной жертвы нарушения этой статьи. Если же правовые требования назначения на определенную должность затрагивают свободу мнения или его выражения, то здесь также может быть поставлен вопрос о потенциальном нарушении ст. 10. В этой связи, например, Комиссия пришла к выводу, что положения Закона о государственной службе ФРГ, требующие от каждого государственного служащего в качестве обязательного условия при поступлении на службу произносить клятву верности Конституции страны, противоречат гарантируемому по п. 1 ст. 10 праву3. Однако данное мнение не было впоследствии поддержано Европейским Судом4.

Комиссия также пришла к выводу, что право голосовать не гарантируется ст. 10 Конвенции5. Это становится тем более очевидно, что разработчики Европейской конвенции не намеревались закрепить это право в ст. 10, а вынесли его в качестве отдельного положения ст. 3 Протокола № 1.

В связи с тем, что корреспонденция, телефонная и иные формы сообщения, защищаемые по ст. 8, также считаются способом выражения мнения, становится очевидной связь ст. 8 со ст. 10. В одном из своих решений по вопросу о приемлемости петиции Европейская Комиссия даже сделала вывод о том, что право на получение какой бы то ни было информации посредством корреспонденции, регулируемое ст. 8 Конвенции, является lex specialis по отношению к ст. 10, являющейся в данном случае lex generalis6.

Представляется, что ст. 10 в определенном смысле пересекается с гарантией ст. 11 на свободу собраний в том случае, если речь идет о ситуации, когда несколько лиц совместно выражают определенное мнение. Таким образом, демонстрация всегда выражает мнение, даже если принимает форму молчаливой процессии, так как в данном случае все равно имеет место собрание. Однако данное обстоятельство вряд ли приведет когда-либо к проблемам практического характера, ибо основания для ограничений этих двух прав по п. 2 ст. 10 и п. 2 ст. 11 во многом идентичны.

Гарантируемую по ст. 10 «свободу придерживаться своего мнения» достаточно сложно отделить от «свободы мысли», закрепленной в ст. 9. Таким образом очевидно, что в случае поступления в адрес Европейского Суда жалобы на нарушение упомянутого аспекта ст. 10 одновременно будет содержаться и утверждение о якобы имевшем место нарушении ст. 97.

П. 1 ст. 10 также упоминает «свободу… получать и распространять информацию и идеи». В то время как распространение информации может рассматриваться в качестве выражения мнения (со стороны лица, предоставляющего информацию, или третьего лица), получение же информации предшествует формированию и выражению мнения лицом, ищущим информацию.

Особая роль прессы по распространению идей и мнений крайне важна в демократическом обществе, особенно если речь идет о политических или иных вопросах, имеющих общественную значимость8. В отношении опасности дефамации политических деятелей со стороны прессы Европейская Комиссия заметила следующее: «Демократическая система требует, чтобы стоящие у государственной власти лица находились под пристальным наблюдением со стороны как своих политических оппонентов в государственных учреждениях или других организациях, так и со стороны общественного мнения, которое в значительной мере формируется и выражается в средствах массовой информации. Осуществление такого контроля является не только правом, но может также рассматриваться в качестве “долга и обязанности” прессы в демократическом государстве»9.

Это не означает, что политические деятели никак не защищены от клеветы со стороны средств массовой информации. Здесь также может быть упомянуто такое основание для ограничения свободы выражения мнения, как «защита репутации», о котором говорится в п. 2 ст. 10. Однако любые ограничения свободы средств массовой информации в данном аспекте обязательно должны рассматриваться с точки зрения требований пропорциональности10. По мнению Комиссии, политик должен быть готов к тому, чтобы воспринять даже самую жесткую критику своих общественных деяний и высказываний. Такая критика не может рассматриваться в качестве дефамации, если она не бросает значительной тени на его личность и добрую репутацию. Комиссия также посчитала, что «в демократическом обществе важно, чтобы в принципе признавался плюрализм мнений, в том числе и тех, которые могут шокировать или обижать. Для эффективного закрепления свободы выражения любые ограничения должны применяться в духе плюрализма, терпимости, ...особенно когда свобода выражения касается политических вопросов»11. Данное обстоятельство придает независимое значение «демократическому обществу» в оценке необходимости и пропорциональности ограничения. С подобными выводами согласился и Европейский Суд.

Важно отметить, что при рассмотрении дела Гудвин против Великобритании Комиссия впервые признала право журналистов на то, чтобы не раскрывать свой источник информации12.

По мнению Европейской Комиссии, право на сообщение и распространение информации не включает общего и беспрепятственного права на доступ к эфирному времени на радио и телевидении13. Однако Комиссия вполне справедливо заметила, что могут возникнуть определенные обстоятельства, при которых отказ определенному лицу или группе лиц в таком доступе будет рассматриваться в качестве нарушения ст. 10 как таковой или же в сочетании со ст. 1414. Комиссия также пришла к выводу, что приговор суда за использование передатчика в частных целях без получения надлежащего разрешения является вмешательством в право получения и распространения информации и идей15.

До сих пор нет ясности по вопросу о том, предполагает ли свобода получения информации соответствующую ей обязанность властей распространять информацию. В свое время Консультативная Ассамблея Совета Европы приняла резолюцию 428 (1970), которая, безусловно, не является юридически обязывающим документом, однако его можно рассматривать в качестве рекомендации, выражающей мнение определенного круга законодателей государств–членов Совета. В резолюции, в частности, говорится: «Это право должно включать свободу искать, получать, сообщать, публиковать и распространять информацию и идеи. Ему должна соответствовать обязанность государственных властей делать доступной в разумных пределах информацию по вопросам, представляющим интерес для общества, а также обязанность средств массовой информации предоставлять полную и общую информацию о государственных делах»16.

Аналогичная проблема возникает в связи с вопросом о том, требует ли право на получение информации плюрализма в ее сообщении (распространении), что, в свою очередь, должно быть гарантировано властями. В своем докладе по делу Де Геиллустреерде Перс Комиссия допустила возможность нарушения ст. 10 в случае «цензуры или иного состояния по причине какой-либо ненадлежащей государственной монополии на новости»17. В докладе по делу Хендисайд Комиссия отметила, что цель ст. 10 состоит в создании «плюралистического, открытого и терпимого общества»18. В докладе по уже упоминавшемуся делу Лингенс Европейская Комиссия посчитала плюрализм мнений существенно важным в демократическом обществе19. В решении по данному делу Европейский Суд постановил, что плюрализм особенно важен тогда, когда дело касается прессы. Он также отметил, что свобода прессы — один из лучших способов для общества узнать и сформировать мнение об идеях и взглядах политических деятелей. Причем рамки допустимой критики в отношении политиков шире, чем в отношении частных лиц. Требования защиты репутации политического деятеля должны соизмеряться с интересами открытой дискуссии по политическим вопросам20. В любом случае очевидно, что если власти субсидируют лиц или учреждения, занимающиеся распространением информации, то у них возникает обязанность в соответствии со ст. 13 и 14 Конвенции делать это без какой-либо дискриминации и, в случае отказа в такой субсидии, предоставить возможность юридической защиты таким лицам или учреждениям.

Слова «независимо от государственных границ» предполагают, что власти обязаны допускать информацию из-за рубежа и разрешать распространение информации за пределы своих границ. При этом, конечно, должны учитываться условия, определенные в п. 2 ст. 10. Это, не обеспечивает гарантии предоставления информации, если такая информация будет сдерживаться из-за рубежа, так как государство не несет ответственности за подобные меры, принятые другим государством21.

Что касается радиовещания, телевидения и кинематографии, то ст. 10 предусматривает возможность введения в их отношении системы лицензирования. Причем об этом говорится не в первом, а во втором пункте статьи. В этой связи можно предположить, что при отказе в предоставлении лицензии власти не связаны основаниями для ограничения прав, предусмотренными п. 2 ст. 10. Однако такой отказ, безусловно, должен соответствовать требованиям разумности и отсутствия дискриминации22. Одно время Комиссия даже полагала, что существование системы, которая приводит к государственной монополии в вопросах вещания, не противоречит требованиям ст. 1023, но впоследствии она пересмотрела такую точку зрения24.

Ст. 14 Конвенции не допускает какую-либо дискриминацию при предоставлении лицензий, а в случае государственной монополии не вправе непропорционально предоставлять эфирное время политическим партиям, профсоюзам или иным учреждениям, имеющим определенную политическую, религиозную, философскую или этическую природу. Для оценки того, была ли допущена дискриминация или непропорциональность, необходимо будет учесть все аспекты политической, религиозной и социальной жизни соответствующей общины.

Помимо ограничений, п. 2 ст. 10 перечисляет формальности, условия и штрафные санкции, которым могут подвергаться перечисленные в п. 1 свободы. На первый взгляд может показаться странным, что право на свободу выражения, которое считается одним из основных для любого демократического общества, подвержено более широко сформулированным ограничениям, чем в отношении других конвенционных прав и свобод. Однако на практике такая широкая формулировка не имеет большого значения. С одной стороны, введение условий и формальностей в действительности ведет к ограничениям, с другой —  несоблюдение предписанного законом ограничения в большинстве случаев приведет к наложению штрафных санкций.

Другая важная черта п. 2 ст. 10 — прямая ссылка на «обязанности и ответственность» («duties and responsibilities») тех, кто пользуется определенными в п. 1 правами. Согласно  прецедентному праву эти слова предполагают при оценке необходимости ограничения свободы выражения возможность проведения различий в отношении «конкретного положения лица, пользующегося свободой выражения, и обязанностями и ответственностью, соответствующими этой ситуации»25. Для соответствующего лица такая особая обязанность может привести либо к более широкому, либо к более узкому толкованию возможностей для ограничения свободы выражения. В частности, Комиссия и Суд неоднократно указывали на особые обязанности и ответственность военнослужащих26, издателей27, государственных служащих, журналистов, политических деятелей и сотрудников правоохранительных органов. В своем решении по делу Мюллер Суд заметил в отношении деятелей искусств, что «артисты и те, кто занимается поощрением их работы, безусловно, не освобождены от возможности ограничений, определенных в п. 2 ст. 10. Все, кто бы ни пользовался свободой выражения, несут в соответствии с этим пунктом “обязанности и ответственность”»28.

Вместе с тем принадлежность лица к какой-либо из упомянутых групп еще не является достаточным основанием для особого к нему отношения. Должна существовать связь между особым статусом упомянутого лица, содержанием выраженного или потенциально выраженного мнения и/или способа его выражения.

Широкая формулировка ограничения «в целях… предотвращения разглашения информации, полученной конфиденциально», которая не упоминается в других статьях, в действительности дублирует другие ограничения. Что касается использования этого ограничения в отношении права властей принимать меры для того, чтобы не допустить разглашения государственной тайны, то, как представляется, вполне достаточно другого более популярного в Конвенции и упоминаемого в п. 2 основания для ограничения «в интересах национальной безопасности, территориальной целостности или общественного спокойствия». Что касается возможности освобождения от правовой обязанности сообщать информацию, когда речь идет об информации, полученной в конфиденциальном порядке (как, например, в случае свидетеля в судебном процессе), то здесь налицо скорее не ограничение, а подтверждение свободы выражения29. Если возникает необходимость защитить частную жизнь лица, то в этом случае достаточно будет ограничения на основании «защиты репутации или прав других лиц». Не исключены ситуации, при которых полученная в конфиденциальном порядке информация будет разглашена вне связи с вышеупомянутыми интересами. Например, когда государственный служащий разглашает или намерен разгласить государственную тайну, которая не связана ни с национальной безопасностью, ни с правами других лиц30.

Еще одна особенность п. 2 ст. 10, как она толкуется Европейской Комиссией и Европейским Судом, касается различной степени строгости при проведении оценки необходимости. В своем решении по вопросу о приемлемости петиции 7805/77, Х и Церковь Саентологии против Швеции, Комиссия пришла к выводу, что на рекламное выступление как таковое распространяется гарантия п. 1 ст. 10. Однако, учитывая фундаментальное значение и смысл, которые лежат в основе концепции свободы выражения в Конвенции, степень защиты должна быть меньшей, чем в случае с выражением «политических» идей. Поэтому, как посчитала Комиссия, проверка на «необходимость» ограничения этого права по смыслу п. 2 в отношении коммерческих идей должна быть не такой строгой31.

Вместе с тем Европейская Комиссия и Европейский Суд проявили некоторую сдержанность при квалификации и отнесении тех или иных высказанных мнений к разряду рекламных выступлений. Более того, страсбургские органы пришли к выводу, что в демократическом обществе нет необходимости ограничивать свободу выражения частных предпринимателей (лиц свободной профессии) путем запрета на разглашение информации о своей личности и занятиях при выражении мнения, важного для общества, даже если это мнение относится к сфере их профессиональной деятельности32.

По мнению Комиссии и Суда, лица, лишенные свободы, также находятся в особом положении в отношении пользования правом на свободу выражения. Однако это особое положение связано не с теми особыми обязанностями и ответственностью, которыми те или иные лица наделены в силу своего статуса, а со специфическими условиями, которые подразумевает заключение. Здесь Комиссия неоднократно делала заявления, что определенные ограничения в пользовании заключенными правом на свободу выражения мнения присущи состоянию лишения свободы и поэтому не могут противоречить гарантируемым по п. 1 ст. 10 правам33. При рассмотрении целого ряда дел Комиссия приходила к выводу об оправданности большого числа ограничений пользования гарантируемым по ст. 10 правом «в целях предотвращения беспорядков»34.

Ст. 10 не упоминается в п. 2 ст. 15, что означает, что Конвенция допускает возможность для государств-участников отступать от своих обязательств в отношении права на свободу выражения мнения. Остается лишь добавить, что при рассмотрении дела Греции Комиссия установила нарушение Конвенции на основании несоблюдения греческой стороной ст. 10 только после того, как она провела расследование и пришла к выводу, что Греция неоправданно ввела ограничения на пользование правом на свободу выражения мнения на основании п. 2 ст. 15.

1 Доклад от 12 октября 1978 года по делу Arrowsmith. Decisions and Reports. Vol. 19 (1980). P. 5.

2 Application 7805/77, Pastor X and the Church of Scientology vs. Sweden. Yb. XXII (1979). P. 244.

3 Доклад от 11 мая 1984 года по делу Kosiek. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 105 (1986). P. 32; Доклад от 11 мая 1984 года по делу Glasenapp. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 104 (1986). P. 39.

4 Решение от 28 августа 1986 года по делу Glasenapp. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 104 (1986). P. 27; Решение от 28 августа 1986 года по делу Kosiek. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 105 (1986). P. 21.

5 Application 6573/74, X vs. the Netherlands. Decisions and Reports. Vol. 1 (1975). P. 87; Application 6850/74, X,Y and Z vs. Federal Republic of Germany. Decisions and Reports. Vol. 5 (1976). P. 90.

6 Application 8383/78, X vs. Federal Republic of Germany. Decisions and Reports. Vol. 17 (1980). P. 227.

7 В качестве примера см: Application 1747/62, X vs. Austria. Yb. VI (1963). P. 424.

8 Решение от 23 мая 1991 года по делу Oberschlik. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 204 (1991); Решение от 26 ноября 1991 года по делу Observer and Guardian vs. United Kingdom. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 216 (1991).

9 Доклад от 11 октября 1984 года по делу Lingens. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 103 (1986). P. 34.

10 Ibid. P. 36.

11 Ibid. P. 37.

12 См.: Report of the Commission of 1 March 1994 on Application 17488/90, Goodwin vs. United Kingdom.

13 Application 4515/70, X and Association of Z vs. United Kingdom. Coll. 38 (1972). P. 86.

14 Ibid.

15 Application 8962/80, X and Y vs. Belgium. Decisions and Reports. Vol. 28 (1982). P. 112.

16 Concil of Europe, Consultative Assembly, Twenty-first Ordinary Session (Third Part). 22–30 January 1970. Texts Adopted.

17 Доклад от 6 июля 1976 года по делу De Geillustreerde Pers. Decisions and Reports. Vol. 8 (1977). P. 5.

18 Доклад от 30 сентября 1975 года по делу Handyside. Ser. B. Vol. 22 (1976). P. 45.

19 Доклад от 11 октября 1984 года по делу Lingens. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 103 (1986). P. 37.

20 Решение от 8 июля 1985 года по делу Lingens. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 103 (1986). P. 26.

21 Application 7597/76, Bertrand Russel Peace Foundation Ltd. Vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 14 (1979). P. 117.

22 Application 4515/70, X and Association of Z. vs. United Kingdom. Coll. 38 (1972). P. 86.

23 Application 3071/67, X vs. Sweden.Yb. XI (1968). P. 456; Application 4750/71, X vs. United Kingdom. Coll. 40 (1972). P. 29.

24 Application 6452/74, Sacchi vs. Italy. Decisions and Reports. Vol. 5 (1976). P. 43.

25 Доклад от 30 сентября 1975 года по делу Handyside. Ser. B. Vol. 22 (1976). P. 44; см. также: Решение от 7 декабря 1976 года по тому же делу. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 24 (1976). P. 23.

26 Доклад от 19 июля 1974 года по делу Engel. Ser. B. Vol. 20 (1974–1976). P. 80; Решение от 8 июля 1976 года по тому же делу. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 22 (1977). P. 41.

27 Доклад от 30 сентября 1975 года по делу Handyside. Ser. B. Vol. 22 (1976). P. 44; Решение от 7 декабря 1976 года по тому же делу. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 24 (1976). P. 23, а также: Доклад от 18 мая 1977 года по делу Sunday Times. Ser. B. Vol. 28 (1982). P. 73; Решение от 26 апреля 1979 года по тому же делу. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 30 (1979). P. 38.

28 Решение от 28 мая 1988 года по делу Muller. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 133 (1988). P. 22.

29 Данное утверждение, однако, справедливо лишь в том случае, если согласиться, что п. 1 ст. 10 не содержит одновременно с правом искать информацию соответствующую обязанность государственных властей обеспечивать сообщение информации.

30 См., например: Application 4274/69, X vs. Fedral Republic of Germany. Yb. XIII (1970). P. 888.

31 Application 7805/77, X and Church of Scientology vs. Sweden. Yb. XXII (1979). P. 244.

32 Доклад от 13 июля 1983 года по делу Barthold. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 90 (1985). P. 38–40; Решение от 25 марта 1985 года по тому же делу. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 40 (1985). P. 25–26.

33 Application 2795/66, X vs. Federal Republic of Germany. Yb. XII (1969). P. 192; Application 4517/70, Huber vs. Austria. Yb. XIV (1971). Р. 548.

34 См., например: Application 1860/63, X vs. Fedral Republic of Germany. Yb. VIII (1965). P. 204; Application 5442/72, X vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 1 (1975). P. 41; Application 5270/72, X vs. United Kingdom. Coll. 46 (1974). P. 54.

10. Свобода собраний и ассоциаций (ст. 11)

В отличие от Международного пакта о гражданских и политических правах Европейская конвенция рассматривает свободу мирных собраний и свободу ассоциаций в одной и той же статье. Более того, свобода ассоциаций предполагает свободу, так как без регулярных встреч и собраний никакая ассоциация не сможет нормально и эффективно существовать. Вместе с тем свобода мирных собраний важна и вне связи со свободой ассоциаций, в частности, для пользования свободой выражения мнения, рассмотренной в разделе 9 этой главы, а также для проведения регулярных свободных выборов путем тайного голосования, что гарантируется ст. 3 Протокола № 1 к Конвенции1.

Как свобода ассоциаций, так и свобода мирных собраний тесно связана со свободой мысли, совести и религии, гарантируемыми ст. 9 Конвенции, и со свободой выражения мнений, зафиксированной в ст. 10. Действительно, пользование правом на свободу ассоциации и правом на свободу собраний, как правило, предполагает наличие и пропаганду определенных мнений. На данное положение прямо указали Комиссия и Суд при рассмотрении дела Йанг, Джеймс и Уэбстер. В этом случае Комиссия отметила, что ст. 11 является lex specialis по отношению к двум другим положениям, и в этой связи даже не рассматривала вопрос о возможном нарушении ст. 9 и 10 после заключения о нарушении ст. 112. Суд же посчитал зафиксированные в ст. 9 и 10 свободы элементами ст. 11 и поэтому счел их нарушение дополнительным аргументом для констатации несоблюдения ст. 113.

Несмотря на то что Комиссия заявила, что право на свободу мирных собраний наряду с правом на свободу выражения является «основополагающим правом в демократическом обществе… и одним из оснований такого общества»4, свобода собраний пока еще не заняла подобающего ей важного места в страсбургском прецедентном праве. Слово «мирные» в применении к собраниям достаточно резко сузило рамки предоставленной ст. 11 защиты. В том случае, если власти могут разумно предположить, что то или иное планируемое собрание не будет носить мирный характер или же если данное обстоятельство становится очевидным уже в ходе собрания, его запрещение или ограничение, по мнению Европейской Комиссии, не будет противоречить п. 1 ст. 11. Следовательно, нет необходимости основываться на п. 2, т. е.  запрещение или ограничение не обязательно должны быть «предусмотрены законом»5. В частности, для собраний общественного характера это означает, что они могут быть подвергнуты разрешительному порядку.

В своем решении по делу «Arzte fur das Leben» Европейская Комиссия отвергла утверждения правительства Австрии о том, что ст. 11 Конвенции не предоставляет право на защиту демонстраций от вмешательства частных лиц. Она сослалась на прецедентное право Суда, в соответствии с которым Конвенция не просто налагает на государства-участников обязательство уважать закрепленные в Конвенции права и свободы, но и требует, чтобы государства обеспечивали соблюдение этих прав и свобод путем предотвращения их нарушения и предоставления возможностей для защиты в том случае, если они все же были нарушены. Следовательно, обязанность по обеспечению эффективного пользования конвенционными правами может повлечь за собой определенные позитивные обязательства со стороны государств, в том числе принятие мер в сфере взаимоотношений между частными лицами. На основании этого Комиссия пришла к заключению, что право на свободу собраний должно включать и право на защиту от контрдемонстраций, ибо только таким образом можно обеспечить эффективное пользование этим правом социальными группами, высказывающимися в пользу определенных принципов по острым проблемам. Если же предоставляемая властями защита недостаточна для обеспечения свободного пользования правом на свободу собраний, то данное обстоятельство надлежит рассматривать как ограничение, обоснованность которого должна быть доказана в соответствии с п. 2 ст. 116.

В свою очередь, Европейский Суд дал практически идентичное с Комиссией толкование ст. 11. В решении по данному делу Суд отметил, что у участников демонстрации «должна быть возможность проводить демонстрацию без страха подвергнуться физическому насилию со стороны своих оппонентов; подобный страх может отвратить ассоциации или другие группы, разделяющие одинаковые взгляды или интересы, от того, чтобы открыто выражать свои идеи по весьма противоречивым вопросам, затрагивающим интересы общины. При демократии право на контрдемонстрацию не должно мешать пользованию правом на демонстрацию». В итоге Суд пришел к выводу, что «подлинная, эффективная свобода мирного собрания не может, таким образом, сводиться исключительно к обязанности государства не вмешиваться: только лишь негативная концепция не соответствовала бы предмету и целям ст. 11. Как и в случае со ст. 8, ст. 11 порой требует принятия позитивных мер, в том числе (если это необходимо) и в сфере взаимоотношений между частными лицами»7.

Что же касается содержания таких мер, то Европейский Суд пришел к выводу, что государства имеют широкий выбор возможных средств8.

Используемому в ст. 11 термину «ассоциация» должно быть придано автономное значение. При этом правовая форма и правовые последствия в соответствии с национальным законодательством не должны играть решающей роли. В противном случае предоставляемая ст. 11 гарантия может превратиться в фикцию в силу положений внутреннего права государств–участников Конвенции. Кроме того, рамки предоставляемой гарантии сильно разнились бы в зависимости от правовой системы того или иного государства.

Тот факт, что в ст. 11 упоминаются профсоюзы, объясняется тем, что разработчики Европейской конвенции стремились подчеркнуть распространение защиты данной статьи и на свободу профессиональных союзов, вне зависимости от того, признается ли по внутреннему праву за ними статус ассоциации. Кроме того, в своем решении по делу Компартии Германии Комиссия однозначно отметила, что под определением «ассоциации» следует иметь в виду и политические партии9.

При рассмотрении дела Йанг, Джеймс и Уэбстер Комиссия подчеркнула, что термин «ассоциация» предполагает добровольную организацию в общих целях. Поэтому нельзя говорить об ассоциации в случае отношений между сотрудниками одного и того же работодателя, так как такие отношения основаны на договорной связи между подчиненными и работодателем10. В своем решении по петиции 6094/73 Комиссия дала следующее определение «свободы ассоциации»: «общая возможность для граждан объединиться без вмешательства со стороны государства в ассоциацию в целях достижения различных целей»11. Таким образом, можно предположить, что эта свобода включает в себя любую добровольную ассоциацию нескольких физических и/или юридических лиц, созданную и существующую в течение определенного времени, имеющую определенную организационную структуру и преследующую какие-либо общие цели.

При рассмотрении дела Ле Комт, Ван Левен и Де Мейер Комиссия и Суд постановили, что создаваемая правительством профессиональная организация, подчиняющаяся нормам публичного права и, как правило, предназначенная для защиты прав как своих членов, так и определенных общественных интересов, не может признаваться ассоциацией по смыслу ст. 11 Конвенции12.

В решении по делу Ассоциация Х против Швеции Комиссия признала одной из важнейших характеристик профессиональной организации то, что она должна «отстаивать этические и дисциплинарные нормы в рамках профессии или защищать интересы ее членов во внешних спорах», а профсоюза — «то, что он должен представлять [своих членов] в трудовых спорах с работодателем»13. На основании этого было признано, что студенческая ассоциация не принадлежит ни к одной из двух категорий.

Примечательно, что в ст. 11 право создавать ассоциацию упоминается только в контексте профсоюзов. Вместе с тем следует предположить, что данное право — неотъемлемая составляющая свободы ассоциации как таковой. Действительно, если физические лица желают быть членами еще не существующей ассоциации, то право на создание ассоциации станет необходимым условием для пользования свободой ассоциации. Данной точки зрения придерживались и страсбургские контрольные органы14.

В связи с тем, что ст. 11 закрепила «право… вступать» в профсоюзы, возникает вопрос, предоставляет ли одновременно данное положение защиту от обязательного членства. Уже в 1970 г. Европейская Комиссия заявила, что «сама концепция свободы ассоциации с другими предполагает также свободу не быть ассоциированным с другими или не вступать в профсоюзы»15. При рассмотрении дела Йанг, Джеймс и Уэбстер Суд не вынес никакого решения по вопросу о том, является ли обязательное членство в профсоюзе всегда противоречащим ст. 11. В то же время Суд признал угрозу увольнения для тех, кто не желает вступить в профсоюз по принуждению, что затрагивает суть гарантируемой по ст. 11 свободы16. Поэтому Суд в итоге признал, что примененное к авторам жалобы принуждение не может считаться «необходимым в демократическом обществе» по смыслу п. 2 ст. 1117.

Прецедентное право страсбургских органов сделало закрепленное в ст. 11 право на свободу ассоциации (и прежде всего свободу профсоюзов) более определенным и значимым в том смысле, что это право стало включать в себя те права и свободы, которые необходимы для пользования первым правом. Выше уже приводился пример права на создание ассоциации, которое Комиссия признала подразумеваемым ст. 11. В решении по петиции № 11002/84 Комиссия пришла к выводу, что судебное решение о прекращении трудового договора служащего в связи с его деятельностью в рамках политической партии должно рассматриваться в качестве вмешательства в пользование гарантируемым ст. 11 правом. В этом конкретном случае Комиссия посчитала такое вмешательство «необходимым в демократическом обществе... для защиты прав и свобод других лиц», так как соответствующая политическая партия была известна своими целями, которые противоречили целям работодателя (управляемая им организация занималась вопросами повышения благополучия иммигрантов)18.

Однако государство обязано защищать частных лиц от злоупотребления ассоциацией своим доминирующим положением. В частности, исключение из профсоюза в нарушение его правил, или по решению в соответствии с произвольными правилами, или же влекущее за собой исключительные лишения для исключаемого лица, — все это может породить спор о таком возможном злоупотреблении19.

Право создавать профессиональные союзы подразумевает, кроме всего прочего, право самих профсоюзов устанавливать собственные правила, решать собственные вопросы (вести собственные дела), а также создавать и вступать в профсоюзные объединения. Все эти права признаются ст. 3 и 5 Конвенции Международной Организации Труда № 87, положения которой также необходимо учитывать в данном контексте. Следовательно, решения профсоюзов в этих областях не могут подвергаться ограничениям со стороны государства иначе, как на основании п. 2 ст. 11 Европейской конвенции20.

Ст. 11 не гарантирует права профсоюзов заключать коллективные договоры, которые затем должны быть признаны властями государства. Но она защищает свободу заключать такие договоры, для чего власти государства обязаны создавать соответствующие возможности21.

По мнению страсбургских контрольных органов, забастовка — весьма важное, но не единственное средство для защиты интересов членов профсоюзов. Сделав ссылку на положения Европейской Социальной Хартии, Европейский Суд постановил, что, даже если право на забастовку защищается ст. 11, оно тем не менее может быть ограничено в силу внутреннего законодательства государств–участников Конвенции22. Власти государства должны оставить профсоюзам достаточно возможностей для защиты интересов своих членов, иначе в противном случае свобода профсоюзов будет иллюзией. Однако в итоге именно властям государства предоставлено право решать, какие же средства для такой защиты должны быть предоставлены профсоюзам.

Примечательно, что при разработке различных составляющих свободы профсоюзов Европейская Комиссия и Европейский Суд неоднократно ссылались на положения других международных документов как юридически обязывающего, так и декларативного характера: Конвенции Международной Организации Труда № 87, Международного пакта об экономических, социальных и культурных правах, Международного пакта о гражданских и политических правах, Европейской Социальной Хартии и Всеобщей декларации прав человека.

Следует заметить, что в своем прецедентном праве Европейский Суд оставил открытым вопрос о том, «применяется ли (прямо или косвенно) ст. 11 к отношениям между частными лицами»23. Вместе с тем Суд отметил, что «Конвенция требует, чтобы в соответствии с национальным правом профсоюзы имели возможность (в условиях, противоречащих статье 11) бороться за защиту интересов своих членов»24. Из этого можно сделать вывод, что в соответствии с Конвенцией у законодательной власти государств-участников существует обязанность создать условия (в том числе и в отношении третьих лиц) для того, чтобы профсоюзы пользовались закрепленными в данной статье правами и свободами.

По мнению Комиссии, вполне очевидно, что «Конвенция основополагающе гарантирует традиционные свободы в отношении государства как обладателя публичной власти. Это, однако, не означает, что государство не обязано защищать частных лиц посредством надлежащих мер, принятых против определенных форм вмешательства со стороны других частных лиц, групп или организаций. В то время как последние в соответствии с Конвенцией не могут привлекаться к ответственности за любые такие действия, нарушающие Конвенцию, государство же при определенных обстоятельствах может нести за них ответственность»25.Чуть позже Комиссия постановила, что «свобода ассоциации и право создавать и вступать в профсоюз являются концепциями, которые применяются также и в отношениях между профсоюзами и работодателями. Иными словами, государство может быть обязано воспрепятствовать определенным мерам, принятым работодателем против профсоюзов и их членов»26.

Из ст. 11 также вытекает обязанность государств признать ассоциации в качестве юридических лиц или же предоставить им достаточный правовой статус для эффективной защиты интересов их членов.

В заключение следует заметить, что ст. 11 не упоминается в п. 2 ст. 15 Конвенции. Это означает, что у государств-участников есть право «во время войны или иного чрезвычайного положения, угрожающего жизни нации», принять меры в отступление от своих обязательств по ст. 11, конечно же, при соблюдении определенных условий и процедурных моментов.

1 См., в частности: Доклад от 5 ноября 1969 года по делу The Greek Case. Yb. XII (1969). P. 1.

2 Доклад от 14 декабря 1979 года по делу Young, James and Webster. Ser. B. Vol. 39 (1984). P. 48; см. также: Application 8191/78, Rassemblement Jurassien et Unity Jarassienne vs. Swit zerland. Decisions and Reports. Vol. 17 (1980). P.93; Application 8440/78, Christians Against Racism and Fascism vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 21 (1981). P. 138.

3 Решение от 13 августа 1981 года по делу Young, James and Webster. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 44 (1981). P. 23–24.

4 Application 8191/78, Rassemblement Jurassien et Unity Jurassienne vs. Switzerland. Decisions and Reports. Vol. 17 (1980). P. 93.

5 Application 8440/78, Christians against Racism and Fascism vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 21 (1981). P. 138; Application 10126/82, Plattform «Arzte fur das Leben» vs. Austria. Decisions and Reports. Vol. 44 (1985). P. 65.

6 Application 10126/82, Plattform «Arzte fur das Leben» vs. Austria. Decisions and Reports. Vol. 44 (1985). P. 65.

7 Решение от 21 июня 1988 года по делу Plattform «Arzte fur das Leben». Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 139 (1988). P. 12.

8 Ibid. P. 12.

9 Application 250/57, Kommunistische Partei Deutschland vs. Federal Republic of Germany. Yb. I (1955–1957). P. 222.

10 Доклад от 14 декабря 1979 года по делу Young, James and Webster. Ser. B. Vol. 39 (1984). P. 47.

11 Application 6094/73, Association vs. Sweden. Decisions and Reports. Vol. 9 (1978). P. 5.

12 Доклад от 14 декабря 1979 года по делу Le Compte, Van Leuven and De Meyere. Ser. B. Vol. 39 (1984). P. 23; Решение от 23 июня 1981 года по тому же делу. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 43 (1981). P. 26–27.

13 Application 6094/73, Association X vs. Sweden. Decisions and Reports. Vol. 9 (1978). P. 5.

14 См., например: Application 1038/61, X vs. Belgium. Yb. IV (1961). P. 324; Доклад от 14 де каб ря 1979 года по делу Young, James and Webster. Ser. B. Vol. 39 (1984). P. 44; Решение от 13 ав густа 1981 года по тому же делу. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 44 (1981). P. 21.

15 Application 4072/69, X vs. Belgium. Yb. XIII (1970). P. 708; см. также: Application 9926/82, X vs. the Netherlands. Decisions and Reports. Vol. 32 (1983). P. 274.

16 Авторы данной петиции были уволены с работы за отказ вступить в профсоюз.

17 Решение от 13 августа 1981 года по делу Young, James and Webster. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 44 (1981). P. 22–23; Решение от 26 апреля 1991 года по делу Ezelin vs. France. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 202 (1991).

18 Application 11002/84, Van Der Heijden vs. the Netherlands. Decisions and Reports. Vol. 41 (1985). P. 264.

19 Application 10550/83, Cheall vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 42 (1985). P. 178.

20 Ibidem. P. 185.

21 См., например: Application 9792/82, Association A vs. Fedral Republic of Germany. Decisions and Reports. Vol. 34 (1983). P. 173.

22 Решение от 6 февраля 1976 года по делу Schmidt and Dahlstrum. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 21 (1976). P. 16.

23 Решение от 6 февраля 1976 года по делу Swedish Engine Drivers' Union. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 20 (1976). P. 14; Решение от 6 фев ра ля 1976 года по делу Schmidt and Dahlstrum. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 21 (1976). P. 15.

24 Решение от 27 октября 1975 года по делу National Union of Belgian Police. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 19 (1975). P. 18.

25 Доклад от 27 мая 1974 года по делу National Union of Belgian Police. Ser. B. Vol. 17 (1973–1975). P. 48.

26 Доклад от 17 июля 1974 года по делу Schmidt and Dahlstrum. Ser. B. Vol. 19 (1974–1975). P. 37.

11. Право на вступление в брак и создание семьи (ст. 12)

Ст. 12 Европейской конвенции не содержит п. 2, где были бы сформулированы возможности для ограничения гарантируемого по данной статье права. Но имеющиеся в статье слова «в соответствии с национальным законодательством, регулирующим осуществление этого права», не позволяют утверждать, что право на вступление в брак и создание семьи является абсолютным по Конвенции. Более того, у законодательных властей государств-участников имеются достаточно широкие возможности по закреплению определенных условий для пользования правом на вступление в брак, по регулированию правовых последствий брака, по принятию законодательных положений по вопросам семьи и образующихся семейных связей. Из этого можно сделать вывод, что таким образом возможно появление достаточно широкого спектра ограничений гарантируемого ст. 12 права. Равным образом ошибочно полагать, что ст. 12 вменяет в обязанность государствам в конкретных случаях предоставлять материальные условия, позволяющие соответствующим лицам вступать в брак и создавать семью. Однако если власти государств все же предоставляют такие условия, то они обязаны это делать без какой-либо дискриминации.

Статья содержит ссылку на национальное законодательство. Таким образом, сама Конвенция признает возможность того, что правовые системы государств-участников могут разниться между собой. К примеру, в одних государствах закон предписывает, что религиозная брачная церемония порождает брачные отношения, в то время как законодательство других стран содержит иные положения1. Кроме того, каждое государство вправе само определять минимально допустимый возраст для вступления в брак. Но было бы ошибочно полагать, что нет таких норм и правил их применения, которые не могли бы стать предметом рассмотрения в Европейском Суде по правам человека. Прежде всего, вводимые национальным законодательством ограничения и применение такого законодательства не должны противоречить иным, нежели ст. 12, положениям Конвенции. Но важнее другое — тот факт, что ст. 12 в первую очередь говорит о праве и предполагает, что национальное регулирование пользования этим правом не должно препятствовать реализации его сущности. Как заметила Европейская Комиссия в докладе по делу Хаммер, «слова “право вступать в брак… в соответствии с национальным законодательством, регулирующим осуществление этого права” не означают неограниченных полномочий национального права… Роль национального права, как это указывает формулировка статьи, заключается в регулировании осуществления этого права»2.

До сих пор одним из наиболее сложных вопросов пользования правом, гарантируемым ст. 12, является проблема брака между двумя лицами, принадлежащими к одному полу. В докладе по делу Ван Оостервийк Комиссия подчеркнула, что «брак требует существования отношений между двумя лицами противоположного пола»3. Одновременно Комиссия подчеркнула, причем вполне справедливо, что «ничто не подтверждает заключения о том, что возможность деторождения является существенным условием брака или даже что деторождение является основной целью брака»4.

Последний тезис не нашел поддержки у членов Европейского Суда, по мнению которого «гарантируемое статьей 12 право вступать в брак относится к традиционному браку между лицами противоположного биологического пола. Это также вытекает из формулировки статьи, из чего явствует, что основная цель ст. 12 заключается в защите брака как основы семьи»5. В итоге Суд пришел к выводу, что юридическое препятствие браку между принадлежащими к одному биологическому полу лицами не может рассматриваться как ограничивающее это право настолько или таким образом, что ущемляется само существо права на вступление в брак. Возможно, данное утверждение и справедливо в более общем плане. Но насколько оно справедливо в отношении автора петиции в деле Ван Оостервийк6? Какой иной важной стороной права на вступление в брак может воспользоваться соответствующее лицо? Наконец, в чем заключается существенная разница по данному аспекту между партнерами одного пола, с одной стороны, и партнерами противоположного пола, которые не могут или не желают иметь детей, с другой стороны? Вправе ли мы в последнем случае вести речь о «ненадлежащем браке», противоречащем «традиционному браку», как об этом сказал Суд?

Представляется, что прецедентное право Европейской конвенции требует определенного творческого развития при рассмотрении указанных выше вопросов, в том числе в свете рассмотрения самой Конвенции в качестве живого, постоянно развивающегося организма и постоянно эволюционизирующих общественных взглядов на данную проблему.

Что же касается возможности введения определенных законодательных или административных ограничений пользования правом на вступление в брак, которые бы противоречили каким-либо иным положениям Европейской конвенции, то следует упомянуть прежде всего ст. 14, запрещающую национальным властям дискриминацию при регулировании пользования изложенными в Конвенции правами и свободами. В то же время можно предположить возможность запрещения бесчеловечного отношения в соответствии со ст. 3. К примеру, законодательство некоторых стран допускает проведение при определенных обстоятельствах обязательной стерилизации, вполне возможно, что это будет носить характер бесчеловечного обращения. Кроме того, со ст. 12 напрямую связана ст. 8, гарантирующая право на уважение частной и семейной жизни.

Ст. 12 ничего не говорит о возможности расторжения брака и о правовых последствиях такого явления. В связи с тем, что пользование правом на вступление в брак всегда зависит от свободного волеизъявления партнеров, нельзя ссылаться на право на вступление в брак в связи с законом, допускающим расторжение брака по желанию одного из супругов.

Расторжение брака не допускается в Ирландии. При рассмотрении дела Джонстон как Комиссия, так и Суд пришли к выводу, что ст. 12 не накладывает на государств–участников Конвенции обязательства создать юридические рамки для расторжения брака7. По мнению Суда, разработчики Европейской конвенции намеренно не привели текст договора в соответствии со ст. 16 Всеобщей декларации прав человека, согласно которой «мужчины и женщины… пользуются одинаковыми правами в отношении вступления в брак, во время состояния в браке и во время его расторжения»8. Суд также указал, что право на развод не включено и в Протокол № 7 к Конвенции. Возможность урегулирования данной проблемы не была использована в ст. 5 Протокола, гарантирующей определенные дополнительные права супругов, в частности в случае расторжения брака.

Право на вступление в брак запрещает властям государства вводить санкции в связи с женатым (замужним) состоянием лица. Так, государство в качестве работодателя не имеет права увольнять работников только на основании его (ее) женатого (замужнего) статуса. Вместе с тем утрата, скажем, лицом права на получение пособия в связи с нетрудоспособностью в связи со вступлением в брак не может рассматриваться в качестве санкции и, следовательно, не нарушает пользование правом на вступление в брак9. Ситуация, однако, может принять и другой оборот в том случае, если лицо добровольно согласилось не вступать в брак или же хотя бы согласилось с тем, что вступление в брак будет иметь в качестве одного из последствий основание для увольнения. Подобное может возникнуть, например, когда римского католического священника освобождают от его священнических обязанностей в связи с изменением его соответствующего гражданского состояния. Такая ситуация не будет рассматриваться в Страсбурге в качестве нарушения ст. 12.

Что же касается права на создание семьи, то и в этом случае ст. 12 не гарантирует социально-экономического права, скажем, на достаточный уровень жизни или достаточные средства для содержания семьи. Ст. 12 всего лишь предполагает запрет властям вмешиваться в создание семьи, например, посредством предписывания обязательного использования противозачаточных средств, приказания произвести недобровольную стерилизацию или аборт и т. д.

Страсбургское прецедентное право не дает прямого ответа на вопрос о том, предполагает ли право создавать семью также и право увеличивать семью или же, напротив, предполагает, что с рождением или усыновлением первого ребенка это право можно считать реализованным10. Представляется, что первое утверждение более справедливо в свете того, что разные брачные пары имеют различные точки зрения и различные желания относительно численности детей, которых они хотят иметь. Кроме того, как уже указывалось выше, некоторые супружеские пары вообще не считают рождение детей целью при вступлении в брак.

Следует ли рассматривать исключительно женатые пары в качестве обладателей права на создание семьи? Представляется, что именно таковыми были изначальные намерения разработчиков Европейской конвенции, включивших право на вступление в брак и право на создание семьи в единое право по ст. 12 посредством фразы «осуществление этого права», в то время как слова «достигшие брачного возраста» также можно рассматривать в этом направлении11. Кроме того, Суд в своем решении по делу Рис постановил, что «ст. 12 в основном служит для защиты брака как основы для семьи»12.

Что касается усыновления как такового, то Комиссия пришла к выводу о возможности создания семьи также и посредством усыновления детей13. Однако нельзя вывести из ст. 12 права на усыновление детей, которые не являются естественными детьми соответствующего лица, или на интеграцию этих детей каким-либо иным образом в семью14.

Страсбургское прецедентное право достаточно четко признало, что ст. 12 может породить определенные ограничения для органов государств-участников в плане их полномочий депортировать или высылать лиц, а также отказывать в допуске иностранцев на свою территорию. Что же касается права на вступление в брак, то на ст. 12 можно с успехом ссылаться лишь в случае неизбежной депортации или высылки или же отказа в допуске на территорию, но лишь тогда, когда соответствующее лицо в состоянии достаточно четко доказать, что у него имеются вполне конкретные планы вступить в брак и что вполне реально ожидать того, что оба партнера не смогут реализовать эти свои планы вне пределов соответствующей страны15. Кроме того, Комиссия также обычно отмечала в отношении права на создание семьи, что депортация, экстрадиция и отказ в допуске на территорию государства не нарушают ст. 12 в том случае, если партнер в состоянии последовать за соответствующим лицом в страну депортации или экстрадиции, или же в страну проживания, или любую другую страну, а также если этого можно будет в разумных пределах потребовать от партнера16.

В решении по делу Абдулазиз, Кабалес и Балкандали Суд постановил, что выражение «семейная жизнь» в случае супружеской пары обычно предполагает совместное жительство. По мнению Суда, последнее еще более подчеркнуто ст. 12, так как достаточно сложно предположить, чтобы право создавать семью не включало право жить вместе17.

Гарантируемые по ст. 12 права не относятся к категории тех, от которых государства не вправе были бы отступать в силу п. 2 ст. 15 Конвенции.

1 По данному вопросу Комиссия пришла к заключению, что отказ в регистрации брака, заключенного без соблюдения предписанной за ко ном процедуры, не противоречит ст. 12. По этому вопросу см.: Application 6167/73, X vs. Federal Republic of Germany. Decisions and Reports. Vol. 1 (1975). P. 64.

2 Доклад от 13 декабря 1979 года по делу Hammer. Decisions and Reports. Vol. 24 (1981). P. 5.

3 Доклад от 1 марта 1979 года по делу Van Oosterwijk. Ser. B. Vol. 36 (1980). P. 27–28.

4 Там же. С. 28.

5 Решение от 17 октября 1986 года по делу Van Oоsterwijk. Ser.A: Judgments and Decisions. Vol. 106 (1987). P. 19; см. также: Решение от 27 сентября 1990 года по делу Cossey vs. United Kingdom. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 184. P. 17; Решение от 17 октября 1986 года по делу Rees vs. United Kingdom. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 106 (1986), P. 19.

6 В рассматриваемой петиции дело касалось того факта, что в соответствии с бельгийским законодательством Ван Оостервийк, который был вписан в реестр рождения как женщина, не мог вступить в брак с женщиной. Вместе с тем сам автор петиции утверждал, что он как физически, так и психически является мужчиной. Таким образом, в дан ном случае речь шла о браке между двумя лицами противоположного пола.

7 Доклад от 5 марта 1985 года по делу Johnston; Решение по тому же делу от 18 декабря 1986 года. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 112 (1987). P. 43 and 24 respectively.

8 Там же. С. 25.

9 Application 10503/83, Kleine Staarman vs. the Netherlands. Decisions and Reports. Vol. 42 (1985). P. 162.

10 См., например: Application 6564/74, X vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 2 (1975). P. 105.

11 Таковой была также точка зрения Европейской Комиссии: см., на при мер, Application 6482/74, X vs. Belgium and the Netherlands. Decisions and Reports. Vol. 7 (1977). P. 75.

12 Решение от 17 октября 1986 года по делу Rees. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 106 (1987). P. 19.

13 Application 7229/75, X and Y vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 12 (1978). P. 32; см. также: Доклад от 1 марта 1979 года по делу Van Oosterwijk. Ser. B. Vol. 36 (1980). P. 28.

14 Ibidem. P. 34–35.

15 Application 7175/75, X vs. Federal Republic of Germany. Decisions and Reports. Vol. 6 (1977). P. 138.

16 См., например: Application 2535/65, X vs. Federal Republic of Germany. Coll. 17 (1966), P. 28; Application 5301/71, X vs. United Kingdom. Coll. 43 (1973). P. 82.

17 Решение от 28 мая 1985 года по делу Abdulaziz, Cabales and Balkandali. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 94 (1985). P. 32.

12. Защита собственности (ст. 1 Протокола № 1)

Примечательно, что разработчики Европейской конвенции изначально имели сомнения относительно отнесения «права беспрепятственно пользоваться своим имуществом» к правам человека. Показательно, что сомнения относительно статуса и конкретной формулировки этого права привели к тому, что оно не было включено в первоначальный текст Конвенции, а было лишь впоследствии закреплено в Первом Протоколе к договору. В равной степени следует отметить, что данное право, фигурирующее также в ст. 17 Всеобщей декларации прав человека, «не попало» и в текст Международного пакта о гражданских и политических правах.

Ст. 1 включает три отдельных принципа (положения). Во-первых, закрепляется принцип беспрепятственного пользования своим имуществом (собственностью). Во-вторых, регулируются условия лишения собственности. В-третьих, содержится признание права государств осуществлять контроль за использованием собственности в соответствии с общими интересами1.

Концепции «имущества», упоминаемой в первом предложении ст. 1, не следует придавать сугубо юридическое значение этого слова. Оно намного шире, что явствует как из английского слова «possessions», так и из употребляемого в тексте французского слова «biens». Тем не менее объект имущества должен быть достаточно четко и надлежащим образом определен в петициях, подаваемых в Европейский Суд в связи с возможным нарушением ст. 1.

Вопрос об имуществе возникает только тогда, когда лицо может претендовать на соответствующую собственность, т. е. иметь на нее право. Само по себе право на имущество уже может рассматриваться в качестве «имущества» по смыслу ст. 12, при этом такое право должно быть конкретным, надлежащим образом определенным правом.

Ст. 1 говорит о «беспрепятственном пользовании» («peaceful enjoyment» в английском тексте) имуществом. Это означает, что нарушение данного положения будет иметь место даже в том случае, если лицо не лишено своей собственности или имущества per se, однако ему не была предоставлена возможность пользоваться своей собственностью, например, если ему отказали в выдаче соответствующего разрешения (лицензии)3 или же если каким-либо иным образом такие ограничения вытекают из законодательства или правительственных мер в том смысле, что уже не может быть речи о «беспрепятственном пользовании»4. Это также вытекает из второго абзаца ст. 1, в котором есть слова «для осуществления контроля за использованием собственности», что означает, что он касается не собственности как таковой, а возможностей ее использования. В конкретных случаях различие между «лишением имущества» и «контролем за использованием собственности» может быть достаточно расплывчатым, неясным. Например, в своих решениях по делу Эркнер и Хофауэр и делу Поисс Суд косвенно признал, что помимо формальной экспроприации второе предложение первого абзаца ст. 1 распространяется также на фактическую экспроприацию, которая может быть приравнена к «лишению имущества»5.

Наиболее существенное ограничение, которое власти государства могут ввести в отношении беспрепятственного пользования собственностью, оговорено в первом абзаце ст. 1: лицо может быть лишено своего имущества в интересах общества. Вопрос о том, действительно ли лишение было произведено в интересах общества, Европейский Суд будет решать при предоставлении национальным властям достаточно широких рамок усмотрения. При этом основной целью Суда будет выявление возможных случаев злоупотребления властью6 или явного произвольного лишения7. Как отметила Европейская Комиссия в докладе по делу Хендисайд в связи с использованием в первом абзаце слов «в интересах общества» вместо слов «необходимых в демократическом обществе», «вполне очевидно, что общественный или общий интерес включает меры, которые были бы предпочтительны или желательны, а не только необходимы в демократическом обществе»8.

В решении по делу Джеймс и другие Суд по вопросу о рамках усмотрения, которые предоставляются государствам, отметил, что «понятие “интересы общества” является по необходимости широким… Суд, считая естественным, что у государств при проведении социальной и экономической политики должны быть широкие рамки усмотрения, будет уважать решение законодательных властей по вопросу о том, что является “в интересах общества”, если только такое решение явно не имеет разумного обоснования»9.

При рассмотрении дела, касающегося экспроприации государственной собственности, Европейская Комиссия намеренно оставила открытым вопрос о том, подразумевает ли первый абзац ст. 1 право на компенсацию, однако затем сразу перешла к проблеме размера такой компенсации. По аналогии с прецедентным правом, относящимся к выплатам пенсий по старости, Комиссия пришла к выводу, что существенное уменьшение компенсации может затрагивать саму суть права на компенсацию, однако право на компенсацию не предполагает права на определенную сумму10.

При рассмотрении дела Спорронг и Леннрот Суд отметил, что необходимо изучить вопрос, имелся ли справедливый баланс между требованиями соблюдения интересов общества и требованиями защиты основополагающих прав частного лица. По мнению Суда, поиск такого равновесия присущ как Конвенции в целом, так и структуре ст. 1 Протокола № 111. В своих докладах по двум другим делам Комиссия так суммировала эту точку зрения Суда: «Таким образом, Суд посчитал право на компенсацию в связи с вмешательством в права собственности неотъемлемой чертой права собственности, как оно определено в статье 1, постольку, поскольку оно может являться необходимой составляющей в справедливом балансе между общественными и частными правами»12.

Комиссия подчеркнула, что ст. 1 предназначена для защиты не теоретических, а вполне практических и эффективных прав13. Лишение собственности, даже если оно преследует законную цель в интересах общества, будет тем не менее рассматриваться как нарушение ст. 1, если не была соблюдена разумная пропорциональность между вмешательством в права частного лица и интересами общества14. В случае, если налицо существенный дисбаланс между бременем, которое пришлось понести частному лицу, и преследуемыми целями интересов общества, будет иметь место нарушение ст. 1. Даже с учетом того, что государства имеют широкие рамки усмотрения при определении условий и порядка, при которых частное лицо может быть лишено своей собственности, ст. 1 также включает право на компенсацию постольку, поскольку «это может быть необходимым для сохранения надлежащей пропорциональности между вмешательством в права частного лица и “интересами общества”»15.

Европейский Суд признал, что ст. 1 не предоставляет абсолютного права требовать компенсацию. Однако возможность лишения собственности без какой-либо компенсации в отсутствие какого бы то ни было обоснования необходимости такого действия в интересах общества свела бы на нет предоставляемую ст. 1 защиту16. В отношении значения слов «общественный интерес» Суд постановил, что «лишение собственности, осуществленное исключительно в целях создания частной пользы частной стороне, не может быть “в интересах общества”. Тем не менее обязательная передача собственности от одного частного лица другому может, в зависимости от обстоятельств, служить законной целью для поощрения интересов общества»17.

Суд также решил, что «лишение собственности, осуществленное при проведении законной социальной, экономической или иной политики, может отвечать “интересам общества”, даже если соответствующая община напрямую не пользуется забранной собственностью»18.

Как Комиссия, так и Суд пришли к выводу, что лишение собственности без уплаты суммы, разумно представляющей ее стоимость, как правило, будет восприниматься, как непропорциональное вмешательство. Законные цели «в интересах общества», что преследуются в ходе экономических реформ или направлены на достижение большей социальной справедливости, могут тем не менее предполагать возмещение стоимости, меньшей, чем рыночная стоимость собственности19.

Экспроприация возможна лишь при удовлетворении всех требований национального законодательства и общих принципов международного права. Что касается выполнения требований внутреннего права, то в этом случае Европейский Суд также не будет изучать вопрос о правильном применении национального закона. Здесь Суд сошлется на решение национальных судебных органов и не станет выполнять функции «четвертой инстанции».

Что же до общих принципов международного права, то здесь в первую очередь на ум приходит обязательство уплатить за нанесенный ущерб, так как данное обязательство существует в международном праве и в любом случае существовало в момент разработки Протокола № 1 к Конвенции. Более того, данный принцип учитывался при рассмотрении дел Комиссией. Однако при этом Комиссия пришла к выводу, что этот принцип действует исключительно в отношении национализации иностранной собственности, и лицо не может на него ссылаться в спорах с государством собственного гражданства. Исходя из этого, Комиссия пришла к выводу, что при экспроприации в интересах общества собственности, владельцем которой является гражданин или граждане самого экспроприирующего государства, последнее не несет обязательства возместить ущерб, если экспроприация совершена в соответствии с национальным законодательством20. Показательно, что схожую точку зрения занял и Европейский Суд по правам человека.

Если следовать такому толкованию, то получается, что ст. 1 Протокола № 1 допускает различное отношение к гражданам и иностранцам, что, однако, противоречит целям Конвенции обеспечить всем равное пользование правами, как об этом говорится в ст. 1 и 14 базового текста договора.

Второй абзац ст. 1 предоставляет властям государств-участников практически неограниченные полномочия по введению ограничений на пользование собственностью «в соответствии с общими интересами». В данном случае речь идет не о лишении собственности, а об ограничениях в ее использовании.

Право принятия решения о том, какие ограничения необходимы в общих интересах, предоставлено самому государству: «какие ему представляются необходимыми». Следовательно, применение соответствующего национального законодательства может изучаться в Европейском Суде только на предмет его соответствия запрету на дискриминацию по ст. 14 Конвенции, а также запрету на злоупотребление властью по ст. 18. Данное положение было достаточно четко выражено Судом в решении по делу Хендисайд: «Данный абзац определяет Договаривающиеся государства в качестве единственных судей “необходимости” вмешательства. Следовательно, Суд должен ограничить свою роль наблюдением за правомерностью и целями соответствующих ограничений»21.

Весьма широкие рамки усмотрения предоставлены государствам и по второму основанию для ограничений, обозначенному во втором абзаце ст. 1: «обеспечение уплаты налогов или других сборов или штрафов». В данном случае нет необходимости в том, чтобы эти ограничения были в общих интересах.

Согласно ст. 5 Протокола № 1, положения ст. 1–4 Протокола рассматриваются как дополнительные статьи Конвенции, и все положения Конвенции применяются соответственно. С учетом того, что п. 2 ст. 15 не содержит более никаких уточнений, следует, что государства-участники вправе в случае войны или иного чрезвычайного положения, угрожающего жизни нации, отступать от своих обязательств по ст. 1 Протокола № 1 при соблюдении определенных условий.

1 Решение от 23 сентября 1982 года по делу Sporrong and Lunnroth. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 53 (1982). P. 24; Решение от 26 июня 1985 года по делу James and Others. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 98 (1985). P. 29; Решение от 8 июля 1986 года по делу Lithgow and Others. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 102 (1986). P. 46; Решение от 24 октября 1986 года по делу Agosi. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 108 (1986). P. 17; Решение от 23 апреля 1987 года по делу Erkner and Hofauer. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 117 (1987). P. 65; Решение от 23 апреля 1987 года по делу Poiss. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 117 (1987). P. 107.

2 Application 7742/76, A, B and Company A.S. vs. Federal Republic of Germany. Decisions and Reports. Vol. 14 (1979). P. 146.

3 См., например: Application 7456/76, Wiggins vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol.13 (1979). P. 40, когда автору петиции было отказано в выдаче лицензии на дом, в результате чего лицо не могло проживать в своем собственном доме.

4 См., например: Доклад от 8 октября 1980 года по делу Sporrong and Lunnroth. Ser. B. Vol. 46 (1986). P. 47–48; Application 78889/77, Arrondelle vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 19 (1980). P. 186.

5 Решение от 23 апреля 1987 года по делу Erkner and Hofauer. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 117 (1987). P. 65–66; Решение от 23 апреля 1987 года по делу Poiss. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 107 (1987), P. 108.

6 Application 3039/67, A, B C and D vs. United Kingdom. Yb. X (1967). P. 506.

7 Доклад от 30 сентября 1975 года по делу Handyside. Ser. B. Vol. 22 (1976). P. 50; Решение от 21 февраля 1986 года по делу James and Others. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 98 (1986). P. 32.

8 Ibid.

9 Решение от 21 февраля 1986 года по делу James and Others. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 98 (1986), P. 32; см. также: Lithgow and Others. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 102 (1986). P. 51.

10 Application 7987/77, Company X vs. Austria. Decisions and Reports. Vol. 18 (1980). P. 31.

11 Решение от 23 сентября 1982 года по делу Sporrong and Lunnrоth. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 52 (1982). P. 26.

12 Доклад от 7 марта 1984 года по делу Lithgow and Others. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 102 (1987). P. 103; Доклад от 11 мая 1984 года по делу James and Others. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 98 (1986). P. 63.

13 Ibid. P. 89 and 63–64 respectively.

14 Ibid. P. 95 and 66–67 respectively.

15 Доклад от 7 марта 1984 года по делу Lithgow and Others. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 102 (1987). P. 96; Решение от 21 февраля 1986 года по делу James and Others. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 98 (1986). P. 36.

16 Решение от 21 февраля 1986 года по делу James and Others. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 98 (1986). P. 36; Решение от 8 июля 1986 года по делу Lithgow and Others. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 102 (1986). P. 50.

17 Решение от 21 февраля 1986 по делу James and Others. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 81 (1986). P. 30.

18 Ibid. P. 31–32.

19 Решение от 21 февраля 1986 года по делу James and Others. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 98 (1986). P. 36; Решение от 8 июля 1986 года по делу Lithgow and Others. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 102 (1987). P. 51.

20 Application 511/59, Gudmundson vs. Iceland. Yb. III (1960). P. 394.

21 Решение от 7 декабря 1976 года по делу Handyside. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 24 (1976). P. 29.

13. Право на образование (ст. 2 Протокола № 1)

Тот факт, что первое предложение ст. 2 имеет негативную формулировку, наводит на мысль, что в статье речь идет скорее о праве на свободу образования, нежели о социально-экономическом праве на образование. В своем решении по Бельгийскому лингвистическому делу Суд постановил, что ст. 2 не требует от государств-участников обеспечить за собственный счет или субсидировать какое-либо определенное образование. В то же время положение ст. 2 предполагает для находящихся под юрисдикцией государств-участников право «воспользоваться имеющимися в данный момент средствами обучения»1. Вместе с тем пользование правом на образование даже в таком его толковании требует существования и поддержания хотя бы минимального образования, которое бы предоставлялось государством, ибо в противном случае гарантируемое по ст. 2 право носило бы иллюзорный характер, в особенности в отношении лиц, имеющих ограниченные средства. Кроме того, по мнению Суда, данная статья Конвенции требует, чтобы государства официально признавали в той или иной форме факт завершения лицом определенного типа образования с положительным результатом, так как иначе пользование гарантируемым правом не было бы особенно эффективным2. Комиссия не ответила на вопрос, распространяется ли это положение на образование, полученное за рубежом. В любом случае соответствующее лицо может быть подвергнуто процедуре сдачи экзаменов в той стране, где требуется признание полученного за рубежом образования3.

Высказанная Европейской Комиссией точка зрения, что «содержащееся в статье 2 право касается прежде всего начального образования»4, не подтверждается ни текстом ст. 2, ни прецедентным правом Европейского Суда. Согласно толкованию Суда, ст. 2 не требует от государств предоставления какого-либо определенного уровня образования (хотя в государствах–членах Совета Европы начальное образование и является абсолютным минимумом), но в то же время накладывает на них обязательство предоставить всем доступ к имеющимся средствам образования, исходя из соответствующих правил. В этой связи справедливой представляется точка зрения Комиссии о том, что государства–участники Конвенции не несут обязательства предоставления определенного типа образования для совершеннолетних лиц и не гарантируют наличие школ в соответствии с определенными религиозными воззрениями родителей5.

Таким образом, хотя, по мнению автора, ст. 2 в принципе предоставляет право на доступ к любому типу и уровню образования, существующему в данной стране, это не означает, что всякий должен иметь доступ ко всякому учебному заведению и возможность обучаться в нем столько, сколько он сам того пожелает6. Неотъемлемая черта обучения — возможность успешно завершить свое образование только после того, как лицо достигло требуемого для этих целей уровня знаний, в противном случае даже не может быть и речи об образовании. Следовательно, условия приема, относящиеся к объективной оценке такого уровня, не могут считаться противоречащими свободе образования7.

Хотя право на образование в силу своей природы предполагает его регулирование со стороны государства, здесь применимо общее правило о том, что регулирование ни в коем случае не должно иметь такие характер или масштаб, которые затрагивали бы существо гарантируемого права, или нарушать какие-либо иные конвенционные права и свободы.

Предполагает ли свобода образования также и свободу не получать образования? Иными словами, противоречит ли обязательное образование ст. 2 Протокола № 1? Ст. 2 касается свободного доступа и определенного уровня свободы выбора образования, что, как представляется, не запрещает обязательного образования, при котором имеется определенная вышеупомянутая свобода. Действительно, по мнению Комиссии, «ст. 2 Протокола № 1 предполагает право государства устанавливать обязательную систему образования, будь то в государственных школах или при частном обучении, отвечающему удовлетворительному стандарту, при этом проверка… образовательных стандартов является неотъемлемой частью этого права». Исходя из этого, Комиссия заключила, что «требование сотрудничества… родителей для оценки учебным ведомством образовательных стандартов их детей в целях обеспечения определенного уровня грамотности при сохранении тем не менее возможности обучения детей на дому не может рассматриваться в качестве недостаточного уважения прав петиционера в соответствии со статьей 2 Протокола № 1»8.

В практике Комиссии и Суда нередко возникал вопрос, включает ли в себя право на образование, помимо права на получение образования, также и право обеспечивать образованием; включает ли оно, к примеру, право предлагать частное образование наряду с государственным? С учетом того факта, что первое предложение ст. 2 относится только к образованию, в то время как второе предложение проводит различие между образованием и обучением, вышеупомянутая точка зрения, похоже, не разделялась разработчиками Протокола № 1 к Конвенции. В любом случае данное право не вытекает из второго предложения ст. 2, так как это положение касается участия государства в образовании и необязательно подразумевает право предлагать частное образование.

Так как в Страсбург не было направлено ни одной жалобы в связи с государственной помощью для получения какого-либо типа образования в соответствии со ст. 29, можно сделать вывод, что данное положение относится в равной степени и к частному образованию. Вместе с тем, если какой-либо тип образования субсидируется, государство не имеет права согласно ст. 14 Конвенции проводить какую бы то ни было дискриминацию между государственным и частным образованием.

Второе предложение ст. 2 исходит из того, что образование получают несовершеннолетние. Действительно, данное положение касается не свободы образования для тех, кто его получает, а права родителей обеспечивать детям образование в соответствии с их собственными религиозными и философскими убеждениями. Данное право создает обязательства для правительств постольку, поскольку правительства вовлечены в процесс образования.

По мнению Суда, при проведении какой-либо деятельности в области образования правительства обязаны уважать права родителей в соответствии со ст. 210. Кроме того, Суд постановил, что взгляды родителей нельзя считать определяющими при решении вопроса, соответствует ли содержание получаемого образования их религиозным и философским убеждениям; решать этот вопрос необходимо, исходя из объективных критериев. В этой связи Суд отметил, что ответственность за составление школьной программы несет государство. Следовательно, оно имеет право включать в обучение также и передачу информации, имеющей прямой или косвенный религиозный или философский характер и связанной с другими предметами. Нарушение ст. 2 будет иметь место лишь в том случае, если передача идей происходила необъективно, некритически и неплюралистично, принимая при этом характер обработки обучаемых11.

Суд также пришел к выводу, что второе предложение ст. 2 «направлено на обеспечение возможности плюрализма в образовании, причем такая возможность является существенно необходимой для сохранения “демократического общества, как оно задумывалось в Конвенции”; кроме того, с учетом власти современного государства, данная цель должна реализовываться прежде всего посредством государственного обучения»12. Из формулировки этой цели, а также из текста второго предложения ст. 2 следует, что такой плюрализм должен быть обеспечен и в частном образовании, по крайней мере постольку, поскольку государство с этим связано тем или иным образом через субсидии, инспекции школ, составление инструкций по программе обучения и т. д.

Учитывая то, что ст. 2 в принципе относится и к среднему, и к высшему образованию (в той мере, в какой они доступны), следует предположить, что обязательство государства обеспечивать религиозный и философский плюрализм при предоставлении образования касается также и совершеннолетних, обращающихся за его получением. В этих целях они могут опираться на первое предложение ст. 2, которое следует толковать в свете ст. 2 в целом.

В решении по делу Кемпбелл и Косанс Суд вслед за Комиссией дал достаточно широкое толкование термину «философские убеждения»: «Учитывая Конвенцию в целом, в том числе статью 17, выражение “философские убеждения” в нынешнем контексте означает, по мнению Суда, такие убеждения, которые должны уважаться в “демократическом обществе”… и не являются несовместимыми с человеческим достоинством; кроме того, они не должны противоречить основополагающему праву ребенка на образование, с учетом определяющего значения первого предложения для всей ст. 2»13.

Суд также дал определение слов «образование» и «обучение»: «Образование детей является целым процессом, в ходе которого, во всяком обществе, взрослые стараются передать молодым свои убеждения, культуру и другие ценности, в то время как обучение касается, в частности, передачи знаний и интеллектуального развития»14.

Широкое толкование, которое Суд дал термину «образование» в деле Кемпбелл и Косанс, подразумевает применение второго предложения ст. 2 также и к ситуациям, находящимся вне рамок образовательных учреждений15.

Иностранные граждане не могут, ссылаясь на ст. 2 Протокола № 1, требовать допуска в государство–участника Конвенции в целях получения образования в одном из существующих в нем учебных заведений, так как гарантируемым по ст. 2 правом обладают только лица, уже находящиеся под юрисдикцией государств-участников. Если же иностранец находится на территории Высокой Договаривающейся Стороны Конвенции на законных основаниях, то он также имеет право на образование.

Как уже указывалось в отношении ст. 1 Протокола № 1, ни одно из гарантируемых по Протоколу прав не является таким, от которого государства-участники не могли бы отступить «во время войны или иного чрезвычайного положения, угрожающего жизни нации», в соответствии со ст. 15 базового текста Конвенции.

1 Решение от 23 июля 1968 года по делу Belgian Linguistic Cases. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 6 (1968). P. 31.

2 Ibid. P. 31.

3 Application 7864/77, X vs. Belgium. Decisions and Reports. Vol. 16 (1979). P. 82.

4 Application 5962/72, X vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 2 (1975). P. 50; Application 7010/75, X vs. Belgium. Decisions and Reports. Vol. 3 (1976). P. 162.

5 Application 7527/76, X and Y vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 11 (1978). P. 147.

6 Application 5492/72, X vs. Austria. Coll. 44 (1973). P. 63.

7 Application 6598/74, X vs. Federal Republic of Germany. Not Published; см. также: Application 8844/80, X vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 23 (1981). P. 228.

8 Application 10233/83, Family H. vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 37 (1984). P. 105.

9 Решение от 23 июля 1968 года по делу Belgian Linguistic Cases. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 6 (1968), P. 31; Application 6853/74, 40 Mothers vs. Sweden, Yb. XX (1977), P. 214; Application 7527/76, X and Y vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 11 (1978). P. 147; Application 9461/81, X and Y vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 31 (1983). P. 210.

10 Решение от 7 декабря 1976 года по делу Kjeldsen, Busk Madsen and Pedersen. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 23 (1976). P. 25.

11 Ibid. P. 26–28; Application 6853/74, 40 Mothers vs. Sweden. Yb. XX (1977). P. 214; Application 7527/76, X and Y vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 11 (1978). P. 147.

12 Ibid. P. 25.

13 Решение от 25 февраля 1982 года по делу Campbell and Cosans. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 48 (1982). P. 16.

14 Ibid. P. 14.

15 См., например: Доклад от 2 декабря 1986 года по делу Olsson. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 130 (1988). P. 63–64; Решение от 24 марта 1988 года по тому же делу. Ibid. P. 40.

14. Право на свободные выборы
(ст. 3 Протокола № 1)

Важность ст. 3 Протокола № 1 состоит прежде всего не в обязанности государств «проводить с разумной периодичностью свободные выборы путем тайного голосования», а в связи таких выборов с формированием законодательных органов. В действительности это означает, как отметила Европейская Комиссия в докладе по делу Греции, что ст. 3 «предполагает существование представительного законодательного органа, избираемого с разумной периодичностью, как основы демократического общества»1.

С учетом той важной роли, которую должны выполнять законодательные органы по обеспечению пользования гарантируемыми Конвенцией правами и свободами, а также по ограничению некоторых таких прав и свобод путем принятия соответствующих правил, крайне важно, чтобы законодательные органы состояли из демократически избираемых представителей обладателей этих прав и свобод. При рассмотрении первого же дела о возможном нарушении ст. 3 Протокола № 1 Суд подчеркнул, что, так как «она воплощает собой характерный принцип демократии, ст. 3 Протокола № 1 имеет соответственно первостепенное значение в системе Конвенции»2.

Как формулировка, так и содержание ст. 3 являются исключением из содержащихся в Конвенции и Протоколах к ней прав и свобод. Ст. 3 сформулирована не как право или свобода и не как обязательство для государств-участников воздерживаться от вмешательства в пользование правом или свободой, а как обязательство Договаривающихся Сторон предпринять определенные действия.

Каково же содержание принимаемых на себя государствами обязательств? Из текста ст. 3 следует, что выборы должны проходить с разумной периодичностью; должны быть свободными, т. е. без оказания какого-либо давления в том, что касается выбора голосующих; должна обеспечиваться тайна подачи голосов. Кроме того, употребление в ст. 3 слова «выбор» предполагает наличие реального выбора. Это, в свою очередь, подразумевает, что государства должны создать возможность для образования и деятельности политических партий и предоставить последним шанс (без учета возможного применения ст. 17) представлять кандидатов на выборах3. Таким образом, навязываемая государством однопартийная система должна быть признана противоречащей ст. 3 Протокола № 1.

Комиссия посчитала возможным установить условия для допуска группы лиц в качестве политической партии к выборам, но только в том случае, если цель таких условий —  гарантия публичного характера политического процесса и предотвращение введения электората в заблуждение группами, которые не могут принимать на себя политическую ответственность. Однако при этом не должно затрагиваться существо свободного выбора4. Таким образом, требование сбора определенного числа подписей было признано оправданным, так как группы, реально претендующие на участие в выборах, легко могут выполнить такое условие, в то время как таким образом можно «отсеять» тех, кто не может претендовать на несение политической ответственности5.

В равной степени непротиворечащей Конвенции была признана система, при которой политические партии получают субсидии от правительств на основе результатов выборов. Причина: такая система защищает партии от ненадлежащего внешнего давления и одновременно отражает реальную значимость каждой партии6.

Отвечающими требованиям ст. 3 были признаны как система голосования с избирательными участками в рамках определенных округов7, так и система пропорционального представительства8. То же самое можно сказать и в отношении системы непрямых выборов, так как в ст. 3 слово «прямые» не употребляется и свободного волеизъявления можно добиться в ходе законодательных выборов и при такой системе.

Как только у населения появляется возможность участвовать в формировании законодательных органов с разумной периодичностью, требования ст. 3 в том, что касается участия в управлении, можно считать выполненными. В частности, данное положение не требует консультаций с населением посредством референдумов по тем или иным законодательным актам9.

Первоначально Комиссия сделала из текста ст. 3 вывод, что данное положение не предполагает права частных граждан голосовать и быть избранными10. Впоследствии Комиссия пересмотрела свою позицию и признала, что обязательство, налагаемое на государства ст. 3, предполагает «признание всеобщего избирательного права»11. Однако она добавила, что это не означает, что право принимать участие в выборах должно быть обеспечено всем без каких-либо различий. В одном из своих решений Комиссия заметила, что «из Преамбулы и ст. 5 Протокола № 1 следует, что зафиксированные в Протоколе права защищаются теми же самыми гарантиями, что и в самой Конвенции. Следовательно, необходимо признать, что, какова бы ни была формулировка ст. 3, предоставляемое ею право является индивидуальным по своей природе, ибо данное качество является основой всей Конвенции»12. Подтвердив свою позицию в том, что ст. 3 признает всеобщее избирательное право, Комиссия заключила, что «ст. 3 гарантирует в принципе право голосовать и быть кандидатом на выборах в законодательный орган»13.

Комиссия подчеркнула, что речь не идет об абсолютном или неограниченном праве. Исходя из слов «в таких условиях, которые обеспечат свободное волеизъявление народа в выборе законодательной власти», Комиссия заключила, что у государств-участников есть право вводить определенные ограничения на право голосовать и быть избранным, но при условии, что делается это не произвольно и не затрагивает свободного волеизъявления народа как такового. Решение о том, были ли выполнены эти условия, принимается Европейским Судом14. Данная точка зрения Комиссии была впоследствии подтверждена Судом15. Суд одобрил толкование Комиссией зафиксированного в ст. 3 права как субъективного права участвовать, но одновременно признал то, что здесь подразумеваются и ограничения, которые предоставляют государствам широкие рамки усмотрения при создании условий пользования правом голосовать и правом быть избранным. При этом Европейский Суд должен убедиться в том, что такие условия не затрагивают существа гарантируемых прав и не лишают их эффективности; что они введены в законных целях; что принимаемые меры являются пропорциональными. В частности, такие условия не должны срывать «свободное волеизъявление народа при выборе законодательного органа»16. Более того, Суд подчеркнул, что слова «в таких условиях, которые обеспечат свободное волеизъявление народа в выборе законодательной власти», «прежде всего предполагают — помимо свободы выражения своего мнения (уже гарантируемого по статье 10 Конвенции) — принцип равенства отношения ко всем гражданам при пользовании ими своими правами голосовать и быть кандидатами на выборах»17.

Кроме того, согласно ст. 5 Протокола № 1 любые ограничения должны соответствовать Конвенции в целом, в частности, не противоречить ст. 14, запрещающей какую-либо дискриминацию при пользовании конвенционными правами и свободами. В качестве примера можно отметить, что отказ в праве голосовать женщинам противоречит смыслу ст. 3, равно как и запрету на дискриминацию.

Законодательство многих государств содержит положение, согласно которому их граждане могут принимать участие в выборах в данной стране только в случае проживания в ней. По мнению Комиссии, данное ограничение не противоречит ст. 3 Протокола № 1. Для обоснования своей позиции Комиссия привела следующие аргументы. Во-первых, лица, проживающие вне пределов государства (нерезиденты), гораздо менее связаны и значительно меньше знают о каждодневных проблемах данного государства. Во-вторых, кандидаты на выборах имеют значительно более ограниченный доступ к нерезидентам, чтобы представить им свои подходы к решаемым в ходе выборов проблемам с тем, чтобы обеспечить свободное волеизъявление. В-третьих, нерезиденты играют куда менее значимое влияние на выбор кандидатов и формулирование их избирательных программ. В-четвертых, связь между правом голосовать и вовлечением в деятельность формируемых на выборах органов значительно меньше18. Все же тот факт, что в некоторых государствах проживающие за рубежом и находящиеся на службе этих государств лица имеют право голосовать, не противоречит, по мнению Комиссии, существующему по ст. 14 Конвенции запрету на дискриминацию при пользовании конвенционными правами и свободами, так как по роду своей работы у них все же сохраняется достаточно тесная связь с происходящим на их родине19. Однако такая аргументация не выглядит столь уж убедительной, поскольку почти все приведенные Комиссией различия в ситуации резидентов и нерезидентов сохраняются и в случае находящихся за рубежом государственных служащих.

Право избираться также не является неограниченным. И здесь применимы те же условия, что и в случае ограничений права голосовать. В своем решении по петиции 10316/83 Комиссия пришла к выводу, что ст. 3 не противоречит условие о том, чтобы кандидат на выборах в законодательный орган не был уже членом какого-либо другого законодательного органа20.

По мнению Суда, любая избирательная система должна оцениваться в свете политического развития (эволюции) соответствующей страны. Суд отметил, что из ст. 3 не следует, что все голоса обязательно должны иметь равный «вес» относительно итогов выборов или что у всех кандидатов должны быть равные шансы на победу в выборах21.

По мнению Комиссии, ст. 3 относится к выборам в органы, наделенные законодательной властью, причем главную роль в определении таких органов играет конституционное (государственное) право Высокой Договаривающейся Стороны. Орган, который предлагает законопроекты, но не может их принимать, не может считаться «законодательным»22. Кроме того, такой законодательный орган должен быть автономным. Свою законодательную власть орган должен черпать непосредственно из писаной или неписаной Конституции государства.

В случае федеративных государств высшие законодательные органы составляющих федерацию единиц также должны рассматриваться в качестве «законодательной власти», так как законодательные полномочия им не делегированы федеральным законодателем, а исходят напрямую из федеральных конституций.

С учетом того, что ст. 5 Протокола № 1 не содержит ссылки на п. 2 ст. 15 Конвенции, следует сделать вывод, что во время войны или иного чрезвычайного положения, угрожающего жизни нации, государства-участники вправе отступать от своих обязательств по ст. 3. Вместе с тем необходимо учитывать, что принцип демократического представительства в законодательных органах — основополагающий для эффективного функционирования Конвенции. Таким образом, при контроле за выполнением ст. 15 и, в частности, оценке необходимости временного отступления от обязательств по ст. 3 Протокола № 1 данный основополагающий аспект ст. 3 должен быть учтен со всей серьезностью.

1 Доклад от 5 ноября 1969 года по делу The Greek Case. Yb. XII (1969). P. 179.

2 Решение от 2 марта 1987 года по делу Mathieu-Mohin and Clerfayt. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 113 (1987). P. 22.

3 Доклад от 5 ноября 1969 года по делу The Greek Case. Yb. XII (1969). P. 180.

4 Application 6850/74, Association X, Y and Z vs. Federal Republic of Germany. Decisions and Reports. Vol. 5 (1976). P. 90.

5 Ibid. P. 90.

6 Ibid.

7 Application 7140/75, X vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 7 (1977). P. 95.

8 Application 8364/78, Lindsay vs. United Kingdom. Decisions and Reports. Vol. 15 (1979). P. 247.

9 Application 6742/74, X vs. Federal Republic of Germany. Decisions and Reports. Vol. 3 (1976). P. 98.

10Application 530/59, X vs. the Netherlands. Yb. III (1960). P. 184; Application 787/60, X vs. the Netherlands. Coll. 7 (1962). P. 75; Application 6573/74, X vs. the Netherlands. Decisions and Reports. Vol. 1 (1975). P. 87; Application 1065/61, X vs. Belgium. Yb. IV (1961). P. 260.

11 Application 2728/66, X vs. Federal Republic of Germany. Yb. X (1967). P. 336.

12 Applications 6745 and 6746/74, W, X, Y and Z vs. Belgium. Yb. XVIII (1975). P. 236.

13 Ibid. P. 236.

14 Ibid.

15 Решение от 2 марта 1987 года по делу Mathieu-Mohin and Clerfayt. Ser. A: Judgments and Decisions. Vol. 113 (1987). P. 22–23.