Электронные книги по юридическим наукам бесплатно.

Присоединяйтесь к нашей группе ВКонтакте.

 


 

 

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

1999


Ординарный профессор

Императорского Московского Университета

Иван Дмитриевич БЕЛЯЕВ


ББК 67

В 43

Беляев И. Д.

Б 43 История русского законодательства. Серия «Мир культуры, истории и философии» / Оформление обложки С. Шапиро, А. Олексеяко / СПб.: Издательство «Лань*, 1999 — 640с.

ISBN 5-8114-0141—8

Несмотря на «давность лет* курса лекций по истории законодательства видного русского историка И. Д. Беляева, читанных в Московском университете в 50 - 70-х годах Х]Х века, многие идеи, высказанные им, не устарели. Книга, выдержавшая три издания, представляет собой памятник не только историко-правовой, но и обще­ственно-политической мысли своей эпохи.

Предназначена для научных работников, преподавателей и студентов, областью интересов которых, является русская история и история русского лрава.

ББК 67

Редакционный совет

•Классики истории и философии права*

Сальников В. П. (председатель)

Антонова Л. И., Козлихин И. Ю.

Баскии Ю. Я., Кузнецов Э. В.

Керннцкин Г. Г., Луковскаи Д. И.

Кропачев Н. М., Поляков А. В.

Сяндулов Ю. А.

Ответственные редакторы издания: Кривошеее Ю. В., Сальником В. П., Сандулов Ю. А.

Составитель Сандулов Ю. А.

Охраняется законом РФ об авторском праве.

Воспроизведение всей книги или любой ее части,

запрещается без письменного разрешения издателя.

Любые попытки нарушения закона будут

преследоваться в судебном      д

О Издательство *Л.шь», 1999 ® Ю. В Кривошеей, предисловие,

заключение, 1999 О Илдательстно *Лннь»,

художественное оформление, 1999


ЛЕКЦ1И

по

И. Д.

Ординарнаго профессора ИМПЕРАТОРСКАГО Москов-скаго Универ£зитета.

МОСКВА.  .П.Ии11в,1»гд1 CtmoJ « Цжкпапбгли. l.To»omu.

1879.


МВД РОССИИ САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

И.Д.БЕЛЯЕВ

ИСТОРИЯ

РУССКОГО

ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА

юса

Рекомендовано

для использования в учебном процессе

со студентами высших учебных заведений.

обучающимися по юридическим специальностям

MA

Санкт-Петербург 1999


ПРЕДИСЛОВИЕ

Более пяти лет прошло с тех пор, как Московский Университет и русская исгорико-юридическая наука лишились одного из видных и трудолюбивейших своих деятелей — Ивана Дмитриевича Беляева. Со времени окончания курса в Университете — с 1833 года до 1873 год (год смерти И. Д. Беляева), т. е. в продолжение сорока лет, Иван Дмитрие­вич неутомимо трудился над различными вопросами русской истории и русского права. Плодом этих трудов явилась масса исследований и статей, очень ценных для всякого заинтересованного тем или другим из этих вопросов. Однако пользоваться этими исследованиями — вещь далеко не легкая; часто интересующийся знает, что по такому-то воп­росу существует статья И. Д- Беляева, но где сыскать ее? вот затрудне­ние! Полного собрания сочинений И. Д. Беляева не существует, отдель­ных изданий многих его исследований нет; они рассыпаны в массе по­временных изданий того времени: в Чтениях Общ. Ист. и Древ. Российских во Временнике, в Журн. Мин. Юстиции, Душеполезном Чтении, Журн. Мин. Нар. Просвещ., Русской Беседе, Русском Вестни­ке, Библиотеке для Чтения, в Дне, в Извест. Акад. Наук, в Московитя-нине, Киевлянине, Записках Рус. Геогр. Об., Рус. Археол. Общ., Одес­ского Общ. Ист. и Древн., Православном Обозрении, Юридическом Жур­нале — Салманова, в Зрителе, Арх. Ист.-Юрид. свед. — Калачова, в отчетах Московского Университета и др. Чтобы ознакомиться с этими исследованиями, жителю столиц придется посещать публичные библио­теки, а житель провинции, при всем своем желании, часто будет вы­нужден совсем отказаться от надежды узнать их. Неужели мы так и не дождемся полного собрания сочинений И. Д. Беляева? Неужели так и не найдется в России лицо, которое с материальными средствами со­единяло бы в себе высокую любовь к русской исторической науке и же­лание пособить ее дальнейшим успехам? Не верю. Замечу кстати, что некоторые из сочинений г. Беляева, вышедшие отдельным изданием,

20


как например « Крестьяне на Руси», уже давно вышли из продажи и най­ти их очень трудно, разве как-нибудь по случаю.

Кроме высказанного желания видеть полное собрание сочинений И. Д- Беляева, от многих лиц, интересующихся русской историей и пра­вом, часто приходилось слышать вопросы: отчего не издается курс исто­рии русского права, или как он сам обыкновенно называл — «истории русского законодательства», читанный им в Московском Университете, и будет ли он когда-нибудь издан? Действительно, было бы крайне жаль, если бы этот курс, плод двадцатилетних чтений этого предмета в Мос­ковском Университете, погиб бы без пользы для публики и студентов. Вероятно, эта участь я постигла бы его, если бы не явилась помощь со стороны одного из его друзей и ценителей, Александра Ивановича Коше-лева, уговорившего наследников собрать все собственноручные тетради лекций покойного и взявшего на себя все издержки по печатанию и изда­нию этих лекций.

Теперь поясню свое участие в этой книге; оно было самое скромное. А. И. Кошелев обратился ко мне с лестным для меня предложением: взять на себя труд привести собственноручные тетради покойного в порядок и присмотреть за их печатанием. Как ученик и почитатель личности и тру­дов Ивана Дмитриевича, я с удовольствием принялся за это дело; пере­смотрел все тетради и из нескольких редакций выбрал позднейшую как лучшую. Кроме того, я счел долгом не упускать из вида записок студен­тов, потому что покойный имел приэычку на лекциях дополнять текст тетрадей примерами и делать более подробные его пояснения; так что кое-что из студенческих записок также попало в настоящую книгу. Далее, относительно текста собственноручных записок г. Беляева считаю обя­занностью заявить, что он оставлен мною без всякой перемены. Я не счи­тал себя в праве делать примечания даже и в том случае, когда был не согласен с мнениями И. Д. Беляева. Считаю также нужным заметить, что г. Беляев при жизни своей не предназначал своего курса к печати, а по­тому он является здесь не с той тщательной отделкой в литературном и научном отношении, с какой бы он явился из рук самого автора. Но, не­смотря на все это, надеемся, что труд этот примется публикой с тем вни­манием, какого он заслуживает. Без него не обойдется ни один занимаю-Щийся русской историей и правом, а профессора этого права и студенты Должны сказать двойное спасибо этому труду за ту помощь в их заняти­ях, какую он принесет; так как, если не считать устаревшего «Опыта ис­тории российских государственных и гражданских законов» Рейца и «Истории русского права» Михайлова, далеко не удовлетворительного, это будет единственное пособие в их занятия. На окончание же прекрас­но задуманного труда Леонтовича нет надежды, так как вот уже десять лет прошло после первого выпуска его «Истории русского права», а про­должения его мы не видим.

С. ПЕТРОВСКИЙ. Москва 1878 г. Декабря 18

21


ВВЕДЕНИЕ

Значение истории законодательства. Московский Собор 1551 года следующим образом выразил отношение закона к обществу: * В коейждо стране закон и отчина, а не приходят друг ко другу, но своею обычая кийждо закон держит». Понятие сие доселе не потеряло своей силы и своего значения и, конечно, никогда не потеряет. Представители собора здесь выразили глубокое понимание значения закона, основанное на его сущности я природе. Действительно, закон есть отчина в каждом обще­стве. Самостоятельное общество, пока оно самостоятельно, не может под­чиниться чуждым законам, принесенным со стороны; подчинение чуж­дым законам есть уже явный признак падения общества. Законы долж­ны вытекать из исторической жизни народа. Связь между законом и внутренней исторической жизнью народа так неразрывна, что ни изуче­ние законодательства не может быть вполне понятно без изучения внут­ренней жизни народа, ни изучение внутренней жизни — без изучения за­конодательства. На такую тесную связь законодательства с внутренней жизнью общества указывает и заведовавший комиссией составления за­конов Российской империи князь Петр Васильевич Лопухин, когда в сво­ем докладе Государю Императору Александру I от 28 февраля 1804 года пишет: « Нельзя распространить пределов действия комиссии так, что­бы предоставить ей сочинение законов новых или введение чуждых об­разу правления и местному положению России несоответственных, В таком случае комиссия принесла бы более вреда, нежели пользы госу­дарству*. Это мнение князя Лопухина совершенно согласно с мнением Московского собора, что «в коейждо стране закон и отчина, а не прихо­дят друг ко другу*. только выражено с большей определенностью. Лопу­хин в своем мнении говорит, что нельзя ни заимствовать законов со сто­роны, т. е. из других государств, ни сочинять новых законов, основыва­ясь на одних теориях и не справляясь ни с внутренней жизнью, ни с потребностями того общества, для которого пишутся законы. А посему,

22


ежели так неразрывна связь закона с жизнью, то к развитие законода­тельства должно идти в строгой последовательности с развитием жизни общества. А когда это так, то правильное и полное изучение законода­тельства возможно только при изучении истории законодательства, а история законодательства должна идти параллельно с историей внутрен­ней жизни общества, они должны друг друга поддерживать и объяснять. Современная жизнь нашего отечества и современное законодательства не могут быть вполне понятны и ясны для нас, ежели мы не знакомы с судь­бами и историей предшествовавшей жизни и законодательство, ибо вез­де и во всем последующее имеет тесную связь с предыдущим, в последу­ющем, современном всегда еще много остается от предшествовавшего, прошедшего; а в законодательстве эта связь предшествовавшего с после­дующим еще яснее: каждый последующий законодательный памятник (за исключением немногих) есть нечто иное, как развитие предшество­вавших памятников, для которых он служит или дополнением, или объяснением, или ограничением и отменением, А законодательные ко­дексы или сборники составляются именно из узаконений всего предше­ствовавшего времени, которые еще не потеряли своей силы; так состав­лялись все кодексы Римского Права, так постепенно росла наша Русская Правда, так составились Уложение царя Алексея Михайловича и нынеш­ний Свод законов Российской империи. В предисловии к Уложению о его составе именно сказано: «Государь указал, чтобы прежних Великих Го­сударей Царей и Великих Князей Российских, и отца его Государева, блаженныя памяти Великого Государя Царя и Великого Князя Михаила Федоровича всея Руси указы, и боярские приговоры на всякие государ­ственные и земские дела собрать, и те Государские указы и боярские при­говоры со старыми Судебниками справити». Здесь мы ясно видим, что источниками для Уложения царя Алексея Михайловича были все пред­шествовавшие законодательные памятники в России. Тот же порядок встречаем и при составлении ныне действующего Свода законов Россий­ской империи: предварительно составлению высочайшим указом пове­дено было собрать из всех присутственных мест все прежние указы и по­становления, начиная с Уложения, которые, согласно высочайше утвер­жденному положению от 22 сентября 1827 года, и были напечатаны под названием Полного Собрания Законов Российской империи, а потом уже из этого Полного Собрания был составлен Свод Законов. Таким образом, сам состав законодательных памятников указывает на необходимость изучать историю законодательства. Законодательство какой-либо стра­ны нельзя изучить ясно и вполне, не изучив сперва, как оно образова­лось историческим путем и дошло до того развития, в котором находит­ся в данное время.

Периоды развития русского законодательства. Указав на ту тес­ную связь, в которой находится изучение законодательства какой-либо страны с изучением истории законодательства и внутренней жизни того

23


общества, которому принадлежит законодательство, мы телерь перейдем к истории отечественного законодательства, соединяя ее с изучением ис­тории внутренней жизни русского общестаа, насколько это будет нужно для полного и основательного уразумения самой истории законодатель­ства. Здесь прежде всего мы доласны указать на различные элементы, которые время от времени втекали в жизнь русского общества и более или менее изменяли характер общественной жизни, а вместе с тем изме­няли и законодательство. Первым основным элементом русского обще­ства были разные славянские племена, в разное время пришедшие в здеш­нюю страну с Дуная и как колонисты поселившиеся между старожила­ми здешнего края финнами. Вторым основным элементом русского общества были варяги-русы, пришедшие по приглашению ильменских славян из Скандинавского полуострова и, по взаимному соглашению, со­ставившие вместе со славянами одно русское общество, послужившее зерном для образования русского государства. Потом, по порядку време­ни, следовали элементы: византийский, принесенный в русское общество вместе с христианством, принятым русскими из Византии; далее элемент монгольский, проникнувший в русское общество во времена владычества монголов, и наконец, литовский и западноевропейский. Элементы эти, по мере своего привтечения в русскую жизнь, делят историю русского законодательства на следующие периоды.

Первый период — до введения христианства Владимиром Святым; к этому периоду относится история внутренней жизни общества в славян­ских племенах, как перед прибытием Рюрика, так и по прибытии его, когда славянский элемент соединился с вновь прибывшим элементом варяго-русским. Законодательство этого периода выразилось в коренном устройстве славянских племен и в узаконениях Рюрика, Олега, Игоря, Ольги и Святослава.

Второй период начинается введением христианства в Россию и окан­чивается соединением русских удельных княжеств, частью под скипет­ром московского государя, частью — литовского. В первой половине это­го периода к элементам славянскому и варяго-русскому присоединился третий элемент — византийский, принесенный на Русь вместе с христи­анством, и имевший сильное влияние на развитие внутренней жизни на­рода и много участвовавший в развитии законодательства введением гре­ческих Номоканонов, Во второй половине этого пятисотлетнего периода к первым трем элементам присоединился четвертый элемент — монголь­ский или татарский, который, по враждебности своей, хотя не мог иметь сильного влияния на внутреннюю жизнь народа, но тем не менее много действовал в административном значении. Законодательство этого пери­ода выразилось в уставах Владимира и Ярослава, в «Русской Правде», имевшей несколько подновлений, в переводных греческих Номоканонах, в Псковской Судной Грамоте, в Судной Грамоте Новгородской и в раз­ных уставных, договорных, жалованных и других грамотах, частью до-

24


шд до нас и частью известных только по упоминаниям в разных памятниках. В этом периоде внутренняя жизнь парода сперва имела об­щий характер развития для всех племен под влиянием христианства, а потом, вследствие раздробления России на уделы, общее развитие жиз­ни получило некоторые оттенки особенностей по разным уделам.

Третий период занимает пространство времени от соединения севе­ро-восточных русских княжеств с Москвой, а западных с Литвой, до цар­ствования царя Алексея Михайловича. В этом периоде внутренняя на-родяая жизнь на северо-востоке кипела борьбой удельных особенностей с всепоглощающ ям уровнем московской жизни. Уделы, потерявшие свое политическое значение подчинением московскому государю, продолжа­ли еще отстаивать свои особенности внутренней жизни и в администра­ции, и в обычаях. Эту борьбу московские государя, особенно начиная с царя Ивана Васильевича, вели с неподражаемым искусством. Царь Иван Васильевич показал первый пример сглаживания непокорных особенно­стей народной жизни В уничтоженных уделах, оставляя ва произвол жителей управляться наместниками, присылаемыми из Москвы, или собственными выборными судьями, старостами и излюбленными голо­вами. В это же время на западе России, т. е. в литовско-русском государ­стве шла такая же борьба местных народностей с общим уровнем госу­дарства; но там желание всюду ввести латинскую веру и вообще слиш­ком крутые и неблагоразумные меры испортили все дело, и исход борьбы кончился присоединением литовской Руси к московской. Главными за­конодательными памятниками этого времени в Московской Руси были: «Судебник Великого Князя Ивана Васильевича», «Судебник Царя Ива­на Васильевича» и разные дополнительные к ним указные статьи, уста­вы и соборные определения; в литовской же Руси — три редакции литов­ского Статута с разными привилегиями и дополнениями.

Четвертый период русского законодательства и внутренней народ-вой жизни составляет пространство времени от царя Алексея Михайло­вича до наших времен. Здесь внутренняя народная жизнь проявляется в борьбе с наплывом новых идей западноевропейского образования. Эти новые идеи начали понемногу проникать в народную жизнь Руси еще в предшествовавший период и особенно распространились во время смут самозванщины, когда представители (для русских) тогдашнего европей­ского образования: поляки, литовцы, шведы и разные европейские ис­катели счастья старались расхитить достояние русского царства и тол­пами бродили по русской земле, то дрались, то дружились с русскими и передавали им свой образ мыслей, свои западные обычаи. Хотя эти при­шельцы с воцарением дома Романовых и должны были удалиться из Рос­сии, но семена, ими посеянные, остались в русской жизни и, благопри-ятствуемые обстоятельствами, стали развиваться более и более, как и дол­жно было ожидать по естественному развитию русского общества, которое не могло не сочувствовать европейской жизви как по воспитанию своему

25


в недрах христианской церкви, так и по образованию, по крайней мере в высших представителях своего просвещения, а также го торговле и по другим условиям, постоянно не дозволявшим России совершенно изоли­роваться от Европы. Распространение новых идей западноевропейского образования, по естественному ходу дел человеческих, не могло не встре­тить сопротивления и тем более, что идеи эти частью переходили из стран, враждебных России, а частью передавались с большим презрением к рус­ской жизни вовсе не заслуженны». Борьба старой русской жизни с но­выми идеями европейского образования сперва не делала, перевеса ни на ту, ви на другую сторону; старая жизнь сильно упорствовала и даже в иных случаях доходила до крайностей, но с императора Петра I перевес борьбы явно перешел на сторону нового образованна, впрочем, основа старой русской жизни, известное отличие Руси от других народов, оста­лась неприкосновенной. Законодательство этого периода выразилось в Уложении царя Алексея Михайловича и в разных уставах, регламентах, указах и других учреждениях, изданных как царем Алексеем Михайло­вичем, так и его преемниками до первого издания ныне действующего «Свода Законов Российской Империи».

яоса


ПЕРИОД ПЕРВЫЙ

ДРЕВНИЙ БЫТ СЛАВЯНСКИХ ПЛЕМЕН, ВОШЕДШИХ В СОСТАВ РУСИ

Общинно? устройств» славянских племен. Быт отдельных славянских племен: jmuvu и тиверцы, дулебы или буханеи вилыняне, древляне, поляне, северяне, кривичи, полочане, новгородцы. Новгородские владения. Обществен­ное устройство Новгорода. Обычаи. Характер новгородской овщины

Общинное устройства славянских племен. Летописи и другие источ­ника, дошедшие до нас, сообщают очень немного известий о первобыт­ном устройстве славянских обществ на Руси, тем не менее можно соста­вить довольно ясное понятие об этом устройстве, по крайней мере в глав­ных его чертах. Из рассмотрения всех дошедших до нас свидетельств оказывается, что первобытное, дорюриковское устройство общественной жизни славян на Руси было общинное, а не родовое. Летописец о древ­нем устройстве общественной жизни у русских славян вообще говорит: ^Новгородцы бо изначала, и смольняне, и кияне и вея власти, &ко же на думу на вече сходятся, и на чем старшие сдумают, на том и пригороды станут*. Общинное вечевое устройство у славян проникло во все сторо­ны общественной жизни. Каждое племя является союзом городов, город является союзом улиц, улица — союзом семейств. Следовательно, перво­бытное устройство славянских обществ на Руси было вечевое, а вече при родовом быте неуместно, там глава всего устройства родоначальник, а не вече. Сама история поселения славян на Руси указывает также на общин­ное, а не родовое устройство. Нестор говорит: *Волохом бо1. нашедшим на словени на дунайские, седшем в них и наси.чящим им. Словени же овии пришедшие седоша на Висле и прозвашася ляхове, а от тех ляхов про-зващпея поляне, ляхове друзии лутичи, ини мазовшане, ини поморяне. Тако же и пги словени, пришедше и седоша по Днепру и нарекошася по­ляне, а друзии древляне, зане седоша в лесах; а друзии седоша между При-петью и Двиною и нарекошася дреговичи; инии седоша по Двине и наре­кошася полочане речки ради, яже течет в Двину, именем Полота, от сея прозвашася полочане. Словени же, седоша около озера Ильменя, про­звашася своим именем, и сделаша град и нарекоша и Новгород; а друзии седоша по Десне и Семи, и по Суле, и нарекошася север. Тако розыдеся

1 Волохами древние славяне называли римлян.

27


словенский язык». Эти слова Нестора показывают, что славяне не вдруг заселили русскую землю, но постепенно, — «седоша, говорит, на Висле, на Днепре, седоша на Десне» и пр. Из этого свидетельства летописи вид­но, что славяне не были старожилами на Руси, а переселились в эту сто­рону с Дуная. А если они были пришельцами на Руси, то родовой быт не мог быть осуществлен. Известно, что родовой быт есть принадлежность племен туземных, домоседных, которые развиваются через естественное нарождение в стране, свободно занятой их предками и никому прежде не принадлежавшей, где семья, а нотой род размножаются па просторе, без соперничества, без соприкосновения с чужеземцами. Такиеобществаили племена живут обыкновенно врассыпную, каждая семья иди род отдель­но; в таких обществах не бывает городов, а только села. Так жили и сла­вяне до переселения с Дуная. Римские и греческие писатели свидетель­ствуют, что славяне на Дунае жили в родовом быте, без городов и селе­ний, рассеявшись на большом пространстве отдельными семьями. Так, Прокопий1, живший в VI в от P. X-, говорит, что славяне не составляли государства, жили в худых хижинах и часто переменяли свои жилища. Это показавиеочевидца. То же подтверждает греческий писатель VI века Маврикий2; он пишет, что славяне охотно селятся в лесах при реках и озерах, не имеют городов, ведут одинокую жизнь, любят свободу, каж­дый род их имеет родоначальников. Славяне, говорит далее Маврикий, преследуют друг друга ненавистью, не умеют сражаться в открытом поле, бьются врассыпную. Вот как изображается жизнь славян-родовиков пи­сателями, достойными доверия. Но, переселяясь в другое место, славяне должны были изменить свой образ жизни, потому что новые условия их жизни были неблагоприятны для родового быта. Мы знаем, что земля, на которую они переселились, была занята племенами не славянскими. Так, по свидетельству греческих и римских писателей, земли на востоке от Дуная, может быть по Припети и Оке, были заняты скифами, сарма­тами и др. племенами, а на севере от Припети и Оки вплоть до Балтийс­кого моря и Северного океана, по свидетельству наших летописей, жили племена латышского и финского происхождения. Эти иноплеменники со­вершенно стерли бы национальность славян, если бы они и на Руси про­должали жить так же, как жили на Дунае, врассыпную, каждая семья отдельно. Таким образом, чтобы обезопасить себя со стороны туземцев и сохранить свою национальность, славяне, при первом, появлении на Руси, должны были оставить родовой быт, селиться массами и строить города, так что скандинавы назвали здешнюю страну, занятую славя­нами, страною городов — лГордорикией». Об общем быте славян Нестор

1    Прокопий, греческий историк, родился в Кесарии, жил при Юстиниане и 6. гра-
донач. Константинополя.

2    Маврикий Тиверий, император Вост. Рим. империи (582 - 608). Он воевал с лон-
гобпрдами, славянами, аварами и восстановил налерсидском престоле Хозрая
II,
убитого Фокою.

28


говорят: *И живяху в мире поляне и древляне, север и радимичи, и вяти­чи, и хорваты. Дулебы живяху по Бугу, где ныне волыняне, а уличи, ти-еерцы седяху по Днестру, приседяху к Дунаевы, бе множество их, седя-ху бо по Днестру оли до моря, суть гради их до сего дне*1. А существова­ние городов есть уже явный признак общинного быта; городская жизнь, на какой бы степени развития она ни была, не может быть не общинная, ибо с ней неразлучно первое и главное условие общивности — жить вме­сте и управляться одной властью, общей силой поддерживать укрепле­ние города, защищать город, иметь общие улицы, площади, быть в по­стоянных сношениях с гражданами; без этих условий нельзя представить городской жизни, а эти условия и представляют главные начала общин-ности, отрицающие родовой быт в самых его основаниях и составляю­щие корень и основание всякого общественного развития. Конечно, меж­ду переселенцами может иногда существовать родовой быт, свидетель­ство чему встречаем мы в германских племенах, которые при своих переселениях большей частью удерживали формы родового быта в обще­ственном устройстве довольно долго, так что некоторые следы этого уст­ройства даже и до сих пор заметны в иных обществах Германии. Но для такого порядка дел нужно много посредствующих обстоятельств и осо­бенное устройство парода, особенная привязанность его к родовому быту. У славянских же племен на Руси не было ни особенной привязанности к родовому быту, ни благоприятствующих к тому обстоятельств. Германс­кие племена, переселявшиеся в разные страны Европы, передавали свои родовые имена вновь занимаемым местностям, например, Нордлинг, Нор­тумберленд в Саксонии и Англии; напротив того, славянские племена сами принимали названия от местностей, ими занимаемых: поляне — от полей, древляне — от леса, северяне — от того, что прежде жили на севе­ре, а потом переселились на юг, полочане — от речки Полоты, на кото­рой они поселились, новгородцы — от Новгорода. Явно, что славяне у нас не дорожили своим дунайским родовым бытом; германцы же так доро­жили своим родовым бытом, что даже устраивали искусственные роды, напр., дитмарсенские роды, когда на самом деле переселенцы не были родичами между собой. В истории русских славян не было упоминания об искусственных родах. Сохранению родового быта у германцев благо­приятствовало то, что германские племена совершали свои переселения во время владычества родового быта на родине, поэтому германские пе­реселенцы большей частью отправлялись в путь с строгим соблюдени­ем родовых форм, под предводительством родоначальника. Переселе­ния германские были произвольны; напротив, славяне стали пересе­ляться с Дуная тогда, когда их родовой быт был сильно потрясен и даже расстроен римлянами, которые постепенно занимали их земли и строи­ли там свои города. Славяне начали переселяться за Дунай не по доброй

1 С», стран. 7 летописи Нестора по Лаврентьевен, списку изд. 1864 г. Москва.

29


воле, а по принуждению, вследствие насилия, как прямо говорит Нестор: «Волохом бо нашедшим на с л овен и на Дунайские». Притом не нужно упускать из виду, что близкое в продолжительное соседство славян с гре­ками и римлянами на Дунае сильно потрясло их родовой быт и развило в них потребность общественного устройства. Что уже славяне дунайские должны были во многом изменить свой родовой быт, покалывает их ис­тория на Дунае; так, в конце VIII и в начале IX века в царстве Болгарс­ком и у Сербов появляются города с чисто общинным устройством. Хотя история заметила их только в эту эпоху, но по всей вероягяости они были еще раньше. Стало быть, переселяясь в восточную Европу, славяне уже разуверились в превосходстве родового быта еще на Дунае. Переходя к нашей истории, мы видим, что когда славянские племена пришли на Русь, у них появляется уже общинное устройство; следовательно, родо­вой быт был потрясен еще на Дунае. Племена, переходя иа Русь, принес­ли с собой некоторое образование, чему служит доказательством то, что они уже занимались земледелием; в сравнении с туземными финскими и латышскими племенами они были несравненно выше в своем развитии, чему лучшим доказательством служит то, что большая часть латышских и финских племен еще до Рюрика была подчинена славянам, и притом не столько, кажется, войною, сколько колонизацией, постройкой славян­ских городов между финскими и латышскими племенами. Так, история уже застает Ростов, Суздаль, Велооаеро и др. славянские города среди по­селений веси, мери и муромы, и этот финский край на глазах истории до того ославянился, что уже в XII в. их трудно было отличить в некоторых местах от славян — явный признак, что славяне пришли на Русь, уже находясь на известной степени развитая, что общественное устройство у них было не родовое, а общинное, так что они принимали всякого иноп­леменника в свое общество и делали его равноправным. Родовой быт это­го не допускал: здесь всякий, вступавший на землю чужого рода, должен был сделаться или рабом, или — умереть, как это было у германцев; на­против, у славян на Руси не видим, чтобы исключали неродича. Славяне принимали в свое общество финнов как равноправных; так, известно, что в приглашении варяго-руссов вместе со славянами участвовали и чудь, — следовательно, признавалась одноправной со славянами; это же условие принятия в общество иноплеменников явно указывает на общинное уст­ройство у славян на Руси, — только община не полагает различия между единоплеменниками и иноплеменниками. Вообще можно принять с дос­товерностью, что славяне изменили свой быт еще на Дунае и преимуще­ственно от влияния соседних греков и римлян. Наконец, верным призна­ком общественного состояния славян могут служить еще особенные ус­ловия владения землей. У нас, на Руси, и у Сербов на Дунае было два вида владения: общинное и частное поземельное владение1. В первом виде зем-

1 Общинное владение по-сербски называлось жупа! частное — бйштъина.

30


ля составляла принадлежность целого обществе, и каждый член его имел право владения и пользования без права отчуждения; во втором же виде земля составляла полную собственность владельца с правом отчуждения. Такой порядок владения возможен только при общинном устройстве. В родовом же быте земля принадлежит целому роду, и члены его пользу­ются ею. В древней Германии все члены рода делили между собой всю землю, составлявшую принадлежность одного известного роде, и ни один хозяин не оставался по нескольку лет на одной земле. Это сохранилось в некоторых местах до сих пор, тогда как у славянских племен на Руси и упоминания не было о подобном ежегодном разделе. У нас каждый член общества владел землей общины так, что мог передать ее и своим детям. Общинное владение отличалось от частного только тем, что владелец об­щинной земли непременно должен был быть членом общества.

Итак, устройство славян на Руси было общинное, а не родовое. Две причины имели влияние на изменение родового быта славян: 1) сосед­ство с греками и римлянами, поколебавшее родовой быт славян еще в то время, когда они жили на Дунае; 2) переселение в чужую землю, заня­тую финскими и латышскими племенами поставило славян перед необ­ходимостью жить в чужой земле общинами и строить города, чтобы не смешаться с туземцами. По свидетельству Нестора, родовой быт сохра­нился только у одного из славянских племен, переселившихся на Русь — у полян: *Пояяном же, живущим особе и володеющем роды своими, иже и до сее братье бяху поляне и живяху кождо с своим родом и на своих местах, вяадеюще кождо родом своим*. Но и поляне недолго держались форм родового быта. Нестор же говорит далее1, что над всеми родами По­лянскими возвысился род Кия, Щека и Хорива и что у них был построен город Киев. Из этого видно, что поляне оставили впоследствии родовой быт и стали держаться быта общинного, потому что преобладание одного рода над другими невозможно при родовом быте, точно так же, как и по­строение города есть прямое отрицание родового быта.

Быт отдельных славянских племен. Мы видели, что общественное устройство славян на Руси было общинное, а не родовое. Теперь посмот­рим, как у того или другого племени развилась общинность. Славянские племена, пришедшие на Русьс Дуная, заняли пространство земли от Чер­ного до Белого и Балтийского морей. Естественно, что при такой рассе-ленности они не все жили одинаково: иные из них скорее почувствовали необходимость в общинном быте и развили его, другие, напротив, могли остаться при старом родовом быте. Начнем с племен, живших ва юге Рос­сии; к ним относятся:

Уличи и тиверцы. Эти племена жили по побережью Черного моря, от нижнего Дуная до Днепра. Угрожаемые с запада тем же врагом, который принудил их передвинуться на русскую землю, а с востока разными

См. Лавр. сп. ст. 4 изд. ид.

31


кочевниками, уличи и тиверцы вскоре после переселения вынуждены были обратиться к общинной жизни. Баварский географ, относящийся ко второй половине IX века, насчитывает у уличей 318, а у тиверцев 148 городов. Существование городов у этих племен доказывает, что быт их был общинным. Но насколько он был развит у них, как устроен был каждый город, в подробностях нам неизвестно. Нестор говорит только, что они были сильны, так что Олег не мог покорить их, хотя воевал с ними 10 лет1. Игорь с большим трудом вел войну с ними, под одним из их горо­дов Пересечном его войска стояли около трех лет. Но неизвестно, были ли эти племена покорены им, известно гол ько то, что они платили Игорю дань. Дулебы или бужане («зане седоша по Бугу») и волыняне жили по р. Бугу на севере от уличей и тиверцев. Об их внутреннем устройстве мы имеем мало сведений. По свидетельству Нестора, эти племена пересели­лись очень рано и в половине VII столетия были покорены Аварами, кото­рые слишком жестоко обращались с покоренными3. На север от дулебов и волынян жили дикие литовцы и еще более дикие воинственные ятвяги, племя, которое, несмотря на все усилия покорить его, просуществовало около 500 лет. Соседство с этими племенами конечно заставило дулебов и волынян жить не иначе, как обществами и иметь города. Таким обра­зом, мы имеем, хотя и косвенное, указание в летописи на го, что дулебы и волыняне жили общинами, но кроме этого мы имеем еще другое исто­рическое свидетельство — мифы, которые мы находим в былинах Вла­димира Святого. В них уличи и волыняне представляются чрезвычайно богатыми людьми. Далее в этих мифах есть указания и на внутреннее устройство этих племен; из сих краев у Владимира Св. были два богаты­ря, имевшие особенный от других богатырей характер, это — Дюк Сте­панович и Чурило Пленкович. Чурило Пленкович, красивый молодой человек, в сопровождении богатой дружины едет в Киев к Владимиру, ко­торый принимает его очень ласково и расспрашивает его, кто он. * Я сын,— говорит Чурило,— старого Плена из Волыни; мой отец просит тебя при­нять меня к себе в службу». Владимир принял его, но через некоторое время вздумал сам побывать в гостях у старого Плена. Здесь он находит у него великолепное жилище, около которого красовались громаднейшие строения; везде видно было поразительное богатство и пышность. О Дк>-ке Степановиче есть другое предание. Галичанин Дюк по смерти своего отца явился на службу к Владимиру с великолепной свитой и хвастался своим богатством, так что дивил всех. На обеде у Владимира он резко выс­казался против бедности киевлян. Раздраженный князь отправил посла

1 Нестор говорит: *В лето 6393... бы обладая Олег поляне и древляне, северяне к радимичи, а с уличи и тиверцы имяше рать». Ст. 11 Лавр. са.

1 Нестор говорит: «Обре воеваху на словенах и неимуща дулебы, сущая словены и насилие творяху женам дулебским: аще поехати будяше Обрину яе дадяше впря-гати коня, ни вола, но вел яте впрягати Зли, 4-ли, 5 ли жен в телегу и повезже Обрена. Та ко мучаху дулебы». Ст. 5, Лавр. сп.

32


для разузнания о Дкжавых богатствах. Посланный, воротившись, гово­рил, что богатство Дюка действительно необъятно: «чтобы переписать его, нужно два воза перьев и чернил, а бумаги невесть сколько». Но ни Дюк Степанович, ни Чурило Пленкович нигде не называются князьями. Стало быть, у уличей, тиверцев, дулебов и волынян не было князей, но тут жили какие-то богатые люди, от которых вполне зависели прочие жители.

На восток от дулебов и на северо-восток от тиверцев жили древляне, соседствовавшие у верховьев Ирши и Тетерева с полянами. Об обществен­ном устройстве в этом племени Нестор сохранил несколько драгоценных известий при описании войны древлян с Игорем и с Ольгой. Из этих из­вестий видно, что главой древлянского племени был князь, он был глав­ным попечителем всей земли, он пас деревскую землю, по выражению летописи, старался об ее распространении, о порядке и наряде целой стра­ны. Но вместе с князем участвовали в управлении и лучшие мужи, кото­рых Нестор прямо называет держащими землю; так, при описании вто­ричного посольства древлян к Ольге, он говорит: «Древляне избраша луч­шие мужи, иже дсржаху деревскую землю». Замечательно, что летописец сих держателей древлянской земли называет лучшими мужами, а не ста­рейшинами, явный признак общинного быта в сильном развитии. Далее, вместе с князем и лучшими мужами, участвовало в управлении и все пле­мя древлян. Так летописец, описывая вторичное нападение Игоря на древлянскую землю, говорит: «Древляне, сдумавше со Князем своим Малом, послали к Игорю глаголюще: почто идеши опять». Или древлян­ское посольство говорит Ольге: «Посла ны деревская земля». Здесь об­щина выступает во всем своем развитии; послы прямо говорят, что они посланы от всей деревской земли, а не от князя или старейшин; следова­тельно, деревская земля составляла что-то целое, общину, моральную личность, Общественное устройство древлян совершенно одинаково с об­щественным устройством сербов, как оно представляется из Душанова Законника и других древнейших памятников. У сербов, как и древлян, был свой князь или жупан, свои властели или лучшие люди, держащие землю, как они именно и называются в сербских памятниках, а также свои народные собрания или веча, называвшиеся соборами. А сербское общинное устройство, по последнему слову науки, признается общинным или, как сербы называют, оптика, обькина (доктор Крстичь). Следова­тельно, ясно, что и древляное устройство, описанное Нестором, было об­щинное. Еще замечание относительно лучших людей. В лучших людях нельзя видеть родоначальников или старейшин, а только поземельных собственников, как у сербов волостели. Существование частной собствен­ности служит лучшим доказательством того, что быт их был не родовой, а общинный. У народов, живущих в родовом быте, земля принадлежит целому роду, а частной собственности не может быть. Таково было вла­дение землей у германцев. Напротив, при общинном быте есть два рода

33


владения: общинное, когда земля принадлежит целой общине, причем член ее только пользуется доходами с участка земли, им занимаемой, без права продажи, и частное, принадлежащее одному лицу как собствен­ность (вотчина), и образовавшееся таким образом: земля в каком-нибудь месте, напр., в лесу, остается по неудобности невозделанной и не прино­сит никакого дохода; чтобы заставить ее приносить доход, нужно затра­тить капитал и нужно иметь силу защитить ее, что для человека с огра­ниченными средствами невозможно. Когда землей владеют на общинных правах, тогда одна часть защищает ее, а другая обрабатывает; но в числе людей общины могут быть сильные, лучшие люди, — они могут занять землю в лесу, возделать ее и защищать посредством богатства. Следова­тельно, поземельная частная собственность может быть только в общи­не, и притом такой, которая достаточно развита.

На восток от древлян, прямо по западному берегу Днепра жили по­ляне. Об этом племени, о его общественном устройстве Нестор оставил довольно свидетельств. По свидетельству Нестора, поляне пришли с Ду­ная еще под влиянием родового быта: они, при начальном поселении, сели у Днепра по-дунайски, врассыпную, каждый род отдельно, по горам и по лесам, и занимались звероловством, как прямо сказано у Нестора: *По-ляиом живущим особе и володеющим роды своими, и живяху каждо с своим родом и на своих местах, владеюще каждо родом своим; и бяху ловяще звер*. Но чужая земля скоро принудила полян отступиться от родового быта. Между ними скоро усилился один род, примыкавший сво­ими поселениями прямо к Днепру, и старейшие представители этого рода, братья Кий, Щек и Хорив сделались главными начальниками, князья­ми всех Полянских родов, и выстроили в этом краю первый город Киев. По смерти Кия и его братьев власть, приобретенная ими, перешла в их род: «...и по сих братьи, по словам Нестора, почаша род их держати кня­жение в Полях ►. Таким образом, еще в первых поколениях Дунайских переселенцев последовало соединение Полянских родов в одно целое, а вместе с тем и первоначальное родовое их устройство потерпело сильное изменение. А когда вымерли потомки Кия, управлявшие полянами, то общинные начала в этом племени получили полное развитие — поляне уже качали управляться вечем; так что Нестор уже сравнивает их с нов­городцами: «Новгородцы бо и смолняне, и киянс, и вся власти, якоже на думу на вече сходятся, начтоже старейший сдумают, на том же пригоро­ды станут». Таким образом, с пресечением Киева потомства, все племя полян составило союз общин, и прежнее родовое старейшинство обрати­лось в новое старейшинство — общинное, основанное сколько на старей­шинстве, столько же на могуществе и богатстве; старшим сделался не род и не его представитель — родоначальник, а город, послуживший первой основой общины, младшими же — его выселки, пригороды. Родовой быт здесь решительно потерял свое прежнее значение, общество пошло совсем иным путем, выгоды его совершенно разошлись с выгодами рода. Род

34


требовал разъединения и удаления от других, а общество искало обще­ния и соединения в одно целое и сыскало его в подчинении пригородов старшему городу. У полян представителем и руководителем целого пле­мени сделался не родоначальник, а старший в том краю город — Киев; о родах же, как представителях родового быта, нет и упоминания во всей последующей истории Полянского племени. Первое известие об общин­ном устройстве у поляк, засвидетельствованное историей, мы встречаем при нападении Коз&р. Нестор говорит: *Наидоша Я Козаре, седяща на горах сих.иреша Козари: „платите нам дань". Сдумавше поляне и вда-ша от дыма меч*. Вот первое известное нам киевское еече. Второе вече встречаем при нашествии Аскольда и Дира.

При общинном устройстве поляне стали усиливаться, чему много способствовали выгоды местности, занимаемой ими при торговом пути от Варяг к Грекам1. Поляне стали представителями общинного быта, на­чала которого стали проникать и в семейную их жизнь. Само устройство семьи у полян было особенное. Брак определялся по договору, которым определялось количество приданого за невестой, а договор — дитя общи­ны. Семейные отношения у полян отличались особенной строгостью, чин­ностью: «Поляне бо своих отец обычай имущ кроток и тих и стыдение к снохом своим, и сестрам, и к деверем великой стыдение имяху; брач-ныя обычаи имяху: не хожаше зять по невесту, но проводяху вечер, и заутра приношаху ей, что вдадуче*2. Сама религия полян подверглась влиянию общинного устройства. По свидетельству Прокопия, славяне на Дунае не изменяли древних обычаев и строго соблюдали их, тогда как поляне, переселившись, изменили свою религию. Первоначально рели­гия их состояла в поклонении озерам, рекам, лесам, горам, но впослед­ствии мы видим у них других богов — Перуна, Стрибога, Волоса и др., которых они заимствовали у литовцев и финских племен. Это заимство­вание чужих богов, немыслимое при родовом быте, служит неопровер­жимым доказательством, что племя славян перешло от отчуждения и зам­кнутости к общине в самых широких размерах.

На восток от полян, на противоположном берегу Днепра, жили севе­ряне. Это племя, по свидетельству Нестора, составилось из выселенцев, пришедших от кривичей; кривичей же Нестор называет выселенцами полочан, а полочан производит от ильменских славян или новгородцев. Таким образом, северяне принадлежат к одному поколению с новго­родцами, полочанами и кривичами, и были колонистами ильменских

1    Нестор говорит: « Поляной же, жившим по горам сим, бе путь из Ввраг в Греки;
и из Грек по Днепру я верх Днепра волок до Ловати, по Ловата ввити в Ильмень
озеро великое, из него же озера потечет Волхов н втечет в озеро великое Нево,
того озера внидеть устье в море варяжское, и по тону морю идти до Рима, а от
Рима притя по тому же морю ко Цареграду, а от Цареграда прити в Понт море, в
не же втечет Днепр река» (стр. 3 Лавр. ст.).

2    Лавр. сп„ стр. б.

35


колонистов, что, кроме свидетельства Нестора, доказывает а само назва­ние северян, т. е. пришельцев с севера. Это известие о происхождении северян указывает на их общинное устройство, ибо колонисты общинни­ков не могли быть не общинниками; к тому же мы не имеем никаких из­вестий, что у северян были в древности князья, а это еще более указыва­ет на общинное устройство в этом племени, ибо в князьях, хотя не всегда верно, можно было бы еще предполагать родоначальников. На общинное же устройство у северян укалывает ряд северянских городов от Любеча до Переяславля, ужевХ веке известных по своей торговле византийцам, о чем ясно свидетельствует Константин Порфирородный, который гово­рит, что ежегодно у Киева сходятся лодки из Любеча и Чернигова для отправления в Константинополь. Кроме Константинополя северяне вели еще обширную торговлю с Казарией и Камской Болгарией, о чем говорит Ибн-Фоцлан, посол КалифаМуктадсра, бывший в Булгаре л Итиле в 921 и 922 годах. По его словам, в Итиле хозарском была особая слобода для се­верянских купцов, где помещались их жилища и амбары с товарами; они там жили обществами и по своим торговым делам иногда довольно долго проживали в Итиле и Булгаре, и в одной роще имели свою особую кумир-ницу, куда приходили для жертвоприношений. Обширная и деятельная торговля северян с Византией, Болгарией и Козарией свидетельствует а довольной развитостисеверянского племени, ибо никак нельзя согласить­ся, что торговля эта была следствием нужд естественных и бесплодия зем­ли, потому что край, занятый северянами, очень плодороден и обилен для того, чтобы прокормить дикарей и удержать их дома, не странствуя по отдаленным землям для прокормления торговлей; явно, что торговля была следствием развития потребностей не чисто физических, но уже более нравственных, гражданских. Для северян, по свидетельству Ибн-Фоцлана, нужны были золото, серебро, греческие парчи и другие пред­меты довольства и обилия, неизвестные и ненужные бедным дикарям.

Нестор дает нам некоторые сведения о жизни и нравах северян. Так он говорит, что они имели обычай собираться на игрища, происходив­шие между их селений, на которые сходились мужчины и женщины: ъСхожахуся на игрища, на плясания и на вся бесовския игрища, и ту умыкаху жены собе, с нею же кто совещашеся*1. Существование такого обычая заставляет предполагать, что быт северян был общинный: они не нуждаются друг в друге, живут незамкнуто, как живут обыкновенно в родовом быте. Утверждение брачных договоров имеет у них точно так же характер общинного быта: невеста отдавалась жениху в присутствии большого собрания народа, впрочем, не без предварительного между ними согласия. Этот обычай сохранился в общих чертах и до настоящего вре­мени в губерниях: Курской, Орловской и некоторых уездах Черниговс­кой. Свадьбы заключались на общих сходбищах по случаю какого-ни-

Лавр. ел., стр. €.

36


будь торжественного праздника или на ярмарке, и ежели жених объя­вил свою невесту, то она считалась настоящей его невестой и отказаться от нее жениху уже не было возможности. Кроме свидетельства о брач­ных обычаях у северян, Нестор сообщает еще о похоронных обрядах. В этих обрядах тоже заметно влияние общинного быта. Как при заклю­чении брака или вводе в семью требуется публичность, гак же точно пуб­личность требуется и при выходе из семьи, т. е. при смерти кого-либо из ее членов. Похороны состояли в том, что мертвеца сжигали, и пепел его, собранный в какой-нибудь сосуд, ставили в таких местах, где пересека­лось несколько Д0рО1\ после чего совершалась тризна: *Аще кто умря-ше, творяху тризну над ним. а по сем творяху кладу велику и взложа-хуть на кладу мертвеца, сожгаху, а по сем, собравше кости, вложаху в судину малу и ставяху на столпе, на путехрК Тризна же есть общин­ный, а не родовой обряд; на ней устраивались игры в честь покойника, и кроме родственников и друзей его могли присутствовать все желающие. На эту тризну отделялась третья часть имущества, оставшегося после покойника.

Одноплеменники и родоначальники северян — кривичи, принадле­жавшие, как мы уже видели, к одному поколению с новгородцами, по свидетельству Нестора, жили при верховьях Днепра, Западной Двины и Болги. Это племя было одним из многочисленнейших и занимало страну хотя не богатую земными произведениями, но выгоднейшую но местопо­ложению: Днепр указывал кривичам путь в Константинополь, Западная Двина и Неман открывали им дорогу к Балтийскому морю и западной Европе, а Волга отворяла ворота в Камскую Болгарию и Хозарию. Выго­дами местоположения своего кривичи не замедлили воспользоваться; о торговле кривичей с Византией свидетельствует Император Константин Порфирородный, писатель X века, по его словам, в Константинополь еже­годно приходили купеческие лодки из Смоленска в июне месяце или око­ло этого времени; на севере кривичи торговали с новгородцами в Холму и с чудью в Изборске, откуда Чудским озером и Нарвой доходили до Бал­тийского моря; на востоке, по Волге кривичи, очевидно, торговали с Кам­ской Болгарией и Казарией, ибо, по свидетельству Ибн-Фоцлана, под именем славянских купцов, приезжавших в Итиль и живших там в осо­бой слободе, называемой Хазерая, должно разуметь не иных каких сла­вян, как новгородцев и кривичей, приезжавших в Болгарию и Хозарию по Волге с северо-запада. Но, кажется, преимущественная торговая дея­тельность кривичей была направлена к литовской стране, где они не име­ли соперников для своей торговли и где через Неман могли иметь сооб­щение с Балтийским морем. На ближайшие и деятельные сношения кри­вичей с литовцами в вообще с латышскими племенами указывает сохранившаяся до сего времени привычка латышей называть всех русских

Лавр, сп., стр. 6.

37


кривичами, и русскую землю — кривскою землей. Об общинном устрой­стве у кривичей или смольнян, по их главному городу, свидетельствует Нестор, ои говорит, что смольняне, так же как и новгородцы, управля­лись в древности вечем и что вече старшего города Смоленска было руко­водителем всех кривских пригородов.

Полочане, одноплеменники и родоначальники кривичей, жили по рекам Полоте и Западной Двине; их старейший город Полоцк находился при впадении Полоты в Двину, потом по Двине их селения доходили по­чти до ее устьев в Балтийском море, ибо, по свидетельству ливонской ле­тописи, там были полоцкие города Кукейнос и Берсик. Далее, на юг от Двины, через землю литовскую, поселения полочан доходили до Немана и за Неманом на юго-запад, может быть до Буга и Вислы, на что намека­ют чисто полоцкие названия рек Дисаы и Народа, и города Полтовсека или Пултуска. На это же углубление полочан в земли литовские и ла­тышские указывает и свидетельство Нестора о том, что таыошние не сла­вянские племена: литва, знмгола, корсь и. дибь платили дань Руси; да и вся последующая история Литвы ясно говорит, что полочане издавна были господствующим народом в Литве и находились в близких сноше­ниях с литовскими и латышскими племенами, так что нет сомнения, что большая часть городов литовской земли, и именно древнейшие из них, были построены полочанами и кривичами, которые постепенно колони­зировали этот край славянскими поселениями, точно так же, как новго­родцы колонизировали земли чуди, мери и веси. Об общественном уст­ройстве полочан мы имеем два свидетельства у Нестора: в первом он на­зывает полоцкую землю княжением, следовательно, признает у лолочан князей, а во втором говорит, что полочане, якоже на думу на вече схо­дятся, и на чем старшие сдумают на том и пригороды станут; то же под­тверждает и Быховец в литовской летописи; по его словам: *мужи поло­чане ся справляли, как великий Новгород*. Из свидетельств Нестора и Быховца ясно, что общественное устройство у полочан было общинное, одинаковое с устройством древлян и сербов. Что касается торговли поло­чан, то, по всей вероятности, она была направлена по Западной Двине к Балтийскому морю, где полочане были хозяевами вплоть до морского берега, как можно заключить из того, что, по свидетельству ливонских летописей, немцы для первоначального поселения на этом берегу испра­шивали согласия полоцких князей. Западная же Двина была одной из торных торговых дорог, по которой русские славяне издревле торговали с западной Европой; на нее указывает Нестор, как на один из древней­ших путей сообщения с западом. О восточной и греческой торговле поло­чан мы не имеем никаких известий, ни даже намеков. По всей вероятно­сти, полочане не ходили торговать ни в Константинополь, ни в Болгарию, ни в Козарию, ибо дороги в эти страны лежали во владениях кривичей, новгородцев, полян и северян, с которыми полочане менялись товарами, получаемыми с Запада.

38


Новгородцы. Новгородские владения. Сильнейшим и могуществен­нейшим племенем из всех славянских племен на Руси было племя сла­вян ильменских или новгородцев. Окруженные со всех сторон инород­ческими финскими племенами, новгородцы, чтобы удержать свою наци­ональность и не затеряться между иноплеменниками, должны были начать свою жизнь на Руси построением городов и жить общинами, доз­волявшими принимать всех. Таким образом, новгородцы подавили фин­нов не физической силой, а славянизацией. Судя по преданию, ильменс­кие славяне одни из первых пришли с Дуная, ибо предание говорит, что у Ильменя их застал Андрей Первозванный в I веке от Р. X., путеше­ствуя1 по Днепру и Балтийскому морю. По свидетельству Нестора, иль­менские славяне выстроили при истоке р. Волхова город Новгород, от ко* торого и получили свое название2, и потом скоро подчинили себе племе­на инородцев. Чтобы удержать их в зависимости, новгородцы стали строить в их земле при городки. Так в земле чуди построили Псков, в Ка­релии — Ладогу, Ростов и др. Эта постройка городов результатом своим имела то, что финские племена от Финского залива до Уральских гор признали себя зависимыми от Новгорода3.

Владения новгородцев разделялись на три разряда: 1) сам Новгород со своими окрестными землями; 2) Новгородская земля, населенная хотя не одними славянскими племенами, но проникнутая духом новгородцев. Она простиралась от Финского залива до Торжка, а с юга — от Великих Лук до Ладожского озера. 3) Волости Новгородские — пространство зем­ли от Торжка до Ростова, а именно: земли веси, мери с городом Суздалем и муромы с Ростовом. Это были самые отдаленные владения новгородцев. Здесь хоть и были новгородские пригороды, но влияние Новгорода было уже не так сильно. К новгородским владениям принадлежали еще следу­ющие земли: 1) Заволочье — самая богатая часть новгородских владений, ока простиралась от Онежского озера и р. Онеги до Мезени и Уральских

*И приде(Св. Андрей) в словени, иде же ныне Новгород к виде ту люди сущая»... Лавр. сп.,стр, 4.

Лавр, сп., стр. 5.

О пространстве древних новгородских владений с достаточной определенностью говорит сага Орвар-Одда, жившего в 1-й половиве IX века. В ней сказано, что в этом столетии владение новгородцев или гардоп было так обширно, что заключа­ло земли многих государств. Так, Моро был владетелем в Мокомаре (Муроме), РодстаБ владел Ростовом (Ростовом), Эддваль в Суздале (Суздале), Гоммейр был государем Гоымигарда (Новгорода) под Квиллапном, кроме того Полтес владел Полтеском (Полоцкой), Кенмяр в Кунегардах (в стране Каннской Чуди). Все эти владельцы были подручниками одного государе — Квяллана. Наша отечествен­ная летописьрасяространиет эти владения далее; она на первых страницах (стр. 5, Лавр, сп.) насчитывает многие другие племена, жившие в русской земле, пере­считывает также иноплеменников, которые будто бы подчинялись Руси: «А се суть иные яэыои, иже дань дают Руси: Чудь, Меря, Весь, Мурома, Черемиса, Мордва, Пермь. Печера, Ямь, Литва, Зимгола, Корсь, Нарова, Либь». Нестор называет их данниками Руси, преимущественно разумея их данниками Новго­рода, ибо последний прежде всех других стран стал называться Русской землей.

39


гор. Весь этот край был заселен по распоряжению богатых новгородских бояр, которые, набрав ватаги вольницы, подчиняли себе туземцев, стро­или там города и села и владели ими, как частной собственностью, с ус­ловием определенной платы в новгородскую казну. Поэтому влияние новгородского правительства в этом краю было очень незначительно. Хотя Новгороду и принадлежало право назначать от себя начальников для Заволочья и распоряжаться там, но нестоящими хозяевами, особен­но с XII века, там были все-таки бояре, так что вся связь Заволочья с Нов­городом существовала только в лице Этих бояр, членов новгородской об­щины. 2) Земли финских племен — печеры, перьми, югры, простирав­шиеся от Заволочья до реки Оби. Эти волости, как видно из грамот, числились за Новгородом до XV века. Отдаленность этих земель от Нов­города не располагала новгородцев заводить там большие поселения. По­этому отношения новгородцев с этими племенами ограничивались толь­ко одним сбором с них дани и производством торговли и разных промыс­лов в их землях, а в их управление новгородцы не вмешивались и предоставляли им ведаться своими племенными начальниками.

Общественное устройство Новгорода. Об устройстве новгородцев мы имеем два совершенно разнородных свидетельства: 1) свидетельство Не­стора, 2) свидетельство скандинавских саг. Нестор говорит следующее: ^Новгородцы бо изначала и смольняне и кияне, яко же на думу, на еече сходятся, и на чем старшие сдумают, на том и пригороды станут*. Из этого видно, что их устройство было чисто общинное и форма правления была вполне республиканская. В скандинавских сагах новгородская зем­ля называется «Гардарикией*; в древности эта страна, по свидетельству саг, управлялась потомками Сигурламия, сына Одина, и была в частых и близких сношениях со Скандинавией как по своим торговым связям, так и по сходству в общественном устройстве и по близкому родству цар­ствовавших домов. По сказанию саг, Один жил сначала на Дону, потом в Новгородской земле, потом в Саксонии. Удаляясь из Новгородской зем­ли, Один оставил там Сигурламия, сына своего. По сагам можно, хотя и с перерывами, отыскать от 15 до 20 князей новгородских почти до начала IX века. Таким образом, относительно устройства Новгорода в источни­ках, по-видимому, оказывается противоречие, ибо по Нестору Новгород управлялся вечем, а по сагам — государями, потомками Сигурламия, сына Одина. Но если сообразить все обстоятельства, то окажется, что эти свидетельства, по-видимому противоречивые, все-таки согласны между собой. Свидетельство Нестора, что новгородцы «изначала, яко же на думу, на вече сходятся», нимало не противоречит известиям, сообщаемым са­гами, ибо право веча не уничтожалось и при князьях, как мы знаем из истории Новгорода при Рюриковичах; следовательно, то же могло быть и до Рюрика, чему немалым подтверждением служит подобное обще­ственное устройство и в древней Скандинавии, как его изображают саги. Присутствие князей нисколько не противоречило общинному устройству.

40


Князь — государь и господин Великий Новгород были совершенно совме­стны по общественному новгородскому устройству; об этом свидетель­ствуют все летописи и официальные известия последующего времени ДО второй половины XV века. Да и сан Нестор в другом месте называет Нов­город княжением1, следовательно, не отрицает княжеской власти у нов-города8 и утверждает только, что они управлялись вечем при начале поселения я перед прибытием Рюрика, чего не отрицают и скандинавс­кие саги, ибо они называют Сигурламия не основателем Новгорода, а при­шельцем; следовательно, до него Новгород мог управляться и без князя; перед прибытием Рюрика, по сагам, мы также не видим князей в Новго­роде. Таким образом, и по сагам, и по нашим летописям новгородцы в иное время управлялись сами собою, в иное — князьями.

Новгородская земля составляла союз городов, подчиненных Велико­му Новгороду. Собственно общинный быт у новгородцев был устроен сле­дующим образом: Новгород составлял цепь общинных союзов, где каж­дая улица была самостоятельной и составляла общину, т. е. союз несколь­ких домов; у каждой улицы было свое уличанское еече, на котором выбирались уличанские старости и были большие и меньшие люди2. Обидеть уличанина значило обидеть целую улицу. Новгород разделялся на концы; два из них находились на правом берегу Волхова, три на ле­вом. Каждый конец состоял из нескольких улиц, и в каждом конце было свое кончанское вече, на котором избирался кончанский староста. Та­ким образом, новгородское вече состояло из кончанских и уличанских союзов и представляло собой органическое целое. Вечу принадлежала верховная власть, а так как на вече собирался весь народ, то, следова­тельно, он и был верховным правителем. На вече существовали своего рода порядки: иной богат, да не член веча, другой беден, да член его. Го­лос аа вече принадлежал лишь тому, кто состоял членом общины, а чле­нами общины были одни только домохозяева. Каждая улица шла на вече со своим старостой и староста знал, кого он ведет. Местом веча был ны­нешний Ярославов двор, а иногда оно собиралось и у храма св. Софии. За вечем следовали власти выбранные: старосты по улицам, старосты по концам, старосты целого Новгорода и, наконец, тысяцкие. Тот же поря­док был и в пригородах новгородских — Ладоге, Пскове и других. За при­городами следовали села; несколько сел составляли погост, несколько погостов — уезд. Таким образом, все новгородские владения суть ни что иное, как союз общин, в котором меньшие общины вполне зависели от больших.

1   Лавр, сп., стр. 5.

2   Новгородцы издревле разделялись на больших и меньших людей; первые были
землевладельцы, приобретшие землю в собственность. На своих землях они се­
лили более бедных — меньших людей, но не как чуждые поработители, ибо и
меньшие люди пользовались всеми политическими правами и не были безглас­
ной массой.

41


Обычаи новгородские можно разделить на общественные и семейные. Из общественных замечательны, как принадлежность одних новгород­цев, кулачные бои и повольничество. О кулачных боях свидетельствует Густынская летопись; в ней о новгородцах сказано: *В ксеждо лето на том (Волховском) мосту людие сбираются, и разделыиеся на двое, иг-рающее убиваются*КВ этих кулачных боях новгородцы принимали уча­стие не как попало и не врассыпную, а общинами. Например, жители одного конца или улицы выступали против жителей другого конца сте­ной на стену. Это показывает, что между самим общинами существовала тесная связь и единство, потому что только при таком единстве и при полном отсутствии разъединенности общинное начало проникает в обы­чаи. Другим характерным явлением новгородской жизни было поволь-ничество. Оно было из древнейших учреждений Новгорода, незнакомое другим славянским племенам на Руси. Повольничествомв Новгороде на­зывался обычай молодых людей ходить вольницей по рекам и морям на чужую еторону, пробовать там свое удальство и находчивость и произво­дить подчас грабежи. В Новгороде вся земля была общественная и толь­ко тот считался членом общины, кто имел землю, а у кого ее не было, тот не мог быть членом общины. Так, дети до тех пор не был» членами общи­ны, пока не получали земли. Эта-то масса людей и называлась вольными или гулящими людьми. Они пользовались правом свободы, правом тру­да и покровительством закона, но в делах управления не принимали ни­какого участия — они не несли общинных повинностей, от них требова­лось только подчинение закону. Какой-нибудь богатый и» них, как напр, известный Васька Буслаев, ходит по улицам и кричит: «Кто хочет в по­вольники». На зов его собираются богатые и бедные и составляется, та­ким образом, дружина. Члены — повольники были связаны между со­бой клятвами и договорами, поэтому назывались ротниками. Они ходи­ли по нескольку лет и возвращались на родину или богатыми, или оборванными, а иногда и совсем пропадали без вести. Свидетельства об этом обычае в наших летописях встречаются не раньше XII столетия и преимущественно относятся к походам и грабежам по Волге, Каме и За-волочью: но тем не менее они указывают на древний обычай, существо­вавший в дорюриковское время, когда походы новгородской вольницы, конечно, были обширнее. Наши повольники ездили по морю; так, напр., они были в Померании, откуда вывезли множество пленников, чему слу­жат доказательством названия — «Прусская улица», «Волотовский по­гост» в Новгороде. Скандинавские саги представляют нам прямое свиде­тельство о древности сего обычая в Новгороде. В одной из них рассказы­вается, что новгородский государь Реггвид в молодости постоянно занимался морскими разбоями и покорил многие места по Западной Дви-

Скан цинавская сага Рольфа, сына Гаутрекова, говорит о древности кулачных боев в Новгороде; по ее словам, у новгородского государя Го льде да на было двенадцать бойцов, злых и неукротимых, которых не брало железо.

42


не. Здесь он воевал с разными народами в продолжение семи лет, не воз­вращаясь на родину, так что в Новгороде думали, что он уже умер. Оче­видно, что этот обычай был совершенно одинаков с таким же обычаем в Скандинавии, где викинги или короли моря, сыновья королей и ярлов обыкновенно начинали свое поприще морскими разбоями и повольниче-ством. Они обыкновенно хоронились в каком-нибудь из морских зали­вов, зорко стерегли проходившие с товарами корабли и грабили их. Наши повольники в своих походах также никому не спускали. Даже и своих иногда грабили и убивали. Случалось и так, что они, прибыв в какое-ни­будь место, распродавали или променивали свои товары, а потом брались и за грабеж. Впрочем, из повольников нередко выходили и люди опыт­ные; так нам известно из истории, что некоторые из них были тысяцки­ми, воеводами и даже посадниками новгородскими. Повольники, боль­шей частью пускавшиеся на удачу, открывали новгородцам новые пути для торговли и для распространения владений. Лучшим тому доказатель­ством служит то, что ни одно из славянских племен на Руси не распрост­ранило так широко своих владений, как новгородцы со своими поволь­никами.

Теперь скажем о семейных обычаях новгородцев. Древние новгород­цы имели брачный обряд, который состоял в том, что родственники при­водили невесту к воде и отдавали ее жениху. Договорное начало при со­вершении брачного союза имело влияние на положение женщин в семей­стве и обществе. Вступая в семью по договору, женщина уже никак не могла быть рабой мужа, но делалась равноправной ему. Вследствие этого женщины пользовались уважением. Особенно завидно было положение вдовы. При жизни мужа женщина не могла брать общественной должно­сти, хотя в семье она могла вести торговлю и владеть своим имуществом независимо от мужа, но после его смерти все переходило в ее руки. Вдо­ва-мать заступала для детей место отца; в случае же вторичного замуже­ства она теряла право на имущество первого мужа, которое переходило тогда во владение детей с учреждением опеки. Дети при матери не имели права на вече, если не отказывались от отцовского дома. Что женщины принимали участие в общественных делах, это мы знаем из примера ска­зочной Амельфы Тимофеевны и исторической Марфы Борецкой, дети которых хотя и были посадниками, но главою Новгорода была сама Мар­фа. Должно заметить, что Марфа не была исключением в Новгороде, не одна она пользовалась такими правами, ибо мы знаем, что Иван III, по­корив Новгород, нашел в нем много таких вдов и посещал их официаль­но, по расписанию. По этому образчику можно судить о том, каким высо­ким значением пользовались женщины в Новгороде. Семьи в Новгороде были независимы и каждая представляла отдельного и самостоятельного члена общины, без всяких ограничений и стеснений рода; каждая семья Дробилась на несколько семей, как скоро вырастали сыновья и обзаводи­лись своим хозяйством.

43


Характер новгородской общины. Все дошедшие до нас памятники — русские и иностранные — говорят одно, что новгородски племя было самым деятельным и предприимчивым из всех славянских племен на Руси. Внимание новгородцев преимущественно было обращено на тор­говлю и колонизацию в соседних племенах. Живя на торговом пути, за­нимая местность, представлявшую большие удобстве поблизости к морю и по множеству озер, соединенных друг с другом реками, ояи еще в древ­нее время воспользовались своим удобным положением и завели торгов­лю с Византией. О большом торговом пути через новгородские земли очень рано упоминают Нестор, Константин Порфирородный и Адам Бре-менский. По их словам, этот путь был известен северным народам Евро­пы с давнего времени; по нему, обыкновенно, ходили из Балтийского моря в Неву, потом в Ладожское озеро, потом реками Волховом, Ловатью, от­сюда волоком до Днепра, потом по Днепру, и, наконец, а Черное море. Новгородские славяне, жившие почти при начале этого нуги и, так ска­зать, владевшие ключом этой торговли, естественно всего скорее долж­ны были принять в ней сильное участие, но имея соперниками криви­чей, новгородцы не могли сделаться здесь господствующим торговым народом и посему обратились в другую сторону, на север и восток от сво­их владений, в земли, занятые финскими племенами — коре л ой, заво-лочской чудью, весью, мерей и муромой, где на далекое пространство им не представлялось соперников, а между тем речное и озерное сообщение открывало новый, важный торговый путь в Камскую Болгарию, бывшую в близких торговых сношениях с мусульманской Азией. В странах коре-лы, веси, чуди, мери и муромы новгородцы, начав дело торговлей, окон­чили колонизацией всего этого края и подчинением тамошних финских племен, чему прямым доказательством служат как названия тамошних городов — Ладога, Ростов, Белоозеро, Суздаль, Торжок и др., — так я чи­сто новгородско-славянское население с общественным устройством Нов­города, Вообще, по свидетельству скандинавских саг, нашего летописца Нестора и арабских историков и географов, новгородцы в VIH и в начале IX века были сильным и богатым народом на Руси. Они торговали с му­сульманской Азией через Болгарию и Хозарию и с западной Европой че­рез Скандинавию; их владения занимали весь северный край нынешней России от Северного океана до Оки и, может быть, до устьев Угры, и от западной Двины и Балтийского моря до Камской Болгарии, Уральских гор и даже до р. Оби. Но, по свидетельству тех же историков, внутреннее устройство новгородского общества далеко не соответствовало богатству, торговым связям и силе, или пространству владений. Общинные начала, благодетельные для новгородцев в прежнее время и много способствовав­шие к распространению новгородского могущества, явно стали оказы­ваться недостаточными, когда Новгород усилился и когда на основании общинных начал подчинил себе и принял в состав своего народонаселе­ния элементы финских, соседних славянских племен, а частью сканди-

44


навских. Эта разрозненность элементов населения по общинным нача­лам, с правами более или менее одинаковыми, необходимо должна была вести к раздорам и междоусобиям, которые, усиливаясь год от года, не могли быть прекращены одними общинными средствами; ибо самое вече, этот главный судья в общине, в таких случаях распадалось на партии И, вместо суда и управы, усиливало междоусобия и беспорядки. Несогла­сие в общине достигло высшей степени в половине IX в. Нестор так опи­сывает состояние новгородской общины в то время: «И востарод народ и не бе в них правды и беша в них усобицы и начата воевати сами на ся>. Такое опасное положение сильного и богатого общества не могло быть продолжительным и должно было вызвать особые сильные меры для вод­ворения тишины и порядка. Эти меры были следующие: созвано было в 862 году вече из новгородцев, кривичей и чуди, на котором было решено искать себе князя, который бы владел ими, рядил по ряду и судил по пра­ву, т. е. был бы судьей и решителен общественных раздоров на основа­нии прав и обычаев, вытекающих из жизни народа. Это решение веча и последовавшее затем приглашение варяго-русских князей дали новое на­правление общественной жизни сперва в Новгороде, а потом и в других славянских племенах на Руси.

ВЛИЯНИЕ БАРЯГО-РУССОВ НА ДРЕВНИЙ БЫТ РУСИ

Пришапие кням'и. Княжеская власть и отношение князя к земщине.

Дружина. Отношение дружины к /емщине. Отношение дружины к князю.

Устройство дрцмины. Состав другицы. Положение земщины. Устройство

ямщины. Состав земщины, бояре, уклады, черные люди. Вольные люди. Рабы.

Поземельное владение. Княжеские лемли. Земли поместные.

Доходы кня/рп. и дру нецнников

Призвание князей. Новгородское вече, в 862 г. решив пригласить князей, имело в виду только водворение порядка и тишины, нарушен­ных внутренними раздорами, но отнюдь не изменение старинного своего устройства; именно с этой целью и обратились за князьями не в какую-либо другую сторону, а в знакомую Скандинавию к варяго-руссам. Это­му много способствовало и то еще, что часть этого племени жила уже в новгородских пределах и имела здесь город Старую Руссу. Так как эта часть участвовала на вече, то, конечно, и посоветовала обратиться к род­ному племени, у которого общественное устройство было одинаково с новгородским и власть княжеская существовала рядом с властью веча. Верховная власть у варягов была в руках веча, которое собиралось в го­роде Упсале, князья же управляли с его согласия; их дело было творить суд и расправу. Области у варягов управлялись своими выборными или местными владельцами. И варяго-руссы и новгородцы отличались удаль­ством, и те и другие занимались торговлей. Варяго-руееы ежегодно ез­дили через Новгород, а новгородцы, в свою очередь, ездили к варягам Для продажи греческих и азиатских товаров. Стало быть, новгородцы

45


обращались за князем к такому племени, которое было одинаково с ним по устройству, по характеру, а через это, естественно, они менее риско­вали потерять свою самостоятельность: князь по переселении находил ту же среду, какую и оставил, и народ пригласивший не изменял своим старым обычаям. Кроме того, богатые владельцы, как варяжские, так и новгородские, нередко роднились между собой, и это родство Нестор зас­видетельствовал так: « Ти суть люди новгородцы от рода варяжека, преж­де бо беша словени*'. Стало быть, новгородцы обращались к варягам, как к племени частью родственному. В нашей учено-исторической литерату­ре существует разногласие относительно вопроса — откуда пришли кня­зья? Одни признают, что варяго-руссы призваны с берегов Черного моря2, и хотя действительно там, по свидетельству греческих летописцев, и были их колонии, но Нестор не допускает принимать это предположение, он прямо говорит: «Идоша за море к варягом к Руси» (стр. 9 Лавр. сп.). Да едва ли опять эти колонии, но своему далекому расстоянию (1500 да 2000 в.), были известны новгородцам, а если и были известны, то все-таки не были знакомы им. Существует и другое мнение, первоначально выс­казанное Ломоносовым, а потом, в наше время, Костомаровым, а имен­но, что варяги-русь — литовцы. Основание, на котором строитсе это пред­положение, заключается в том, что один из рукавов Немана называется Русь, но считать посему жителей этого притока варяго-руссами не дозво­ляет следующее обстоятельство. Приток Русь назван Русью после того, как квязья были приглашены, именно в XIV столетии. Название это дано колонистами из Полоцка, которые, двигаясь по западной Двине, давали рекам, встречаемым па пути, свои славянские названия, напр. Вилия, Свя­тая Невежа, Дубисса и, наконец, Русь. Стало быть, нет никакого основа­ния искать варяго-руссов в этом краю.

Несмотря па выбор князей из страны, сходной по обычаям и обще­ственному устройству с Новгородом, новгородцы не могли удержать сво­ей старины в неприкосновенности, потому что варяжские княаья при­шли не одни в новгородскую землю, но привели с собой и все свое племя, которое и внесло новый элемент в быт новгородцев. Племя варяго-рус­сов, как родственное князю, естественно должно было стать ближе к нему, чем люди новгородские, потому-то оно и составило княжескую дружи­ну. Таким образом, вместе с княжеской властью в новгородском обще­стве появилась дружина, класс жителей, совершенно отдельный от об-

 Лавр, сп., стр. 9. А лехонисец Иоаким говорит, что Рюрик был сын Улемы, сред­ней дочери Гоетомысла, знаменитого посадника новгородского.

 Сергей Глинка {пет. Рос, т, 1, стр. 21) говорит: «Словен и русь, в сопровождении племени своего, устремились в путь от берегов Черного моря. Часто останавли­вались, но нигдев продолжении нескольких лет не находили страны по сердцу и по мыслям. Накопен, достигнув берега озера Ильменя, остановились и начали учреждать постоянные жилища». — По мнению Байера и Миллера, варяги были готфы. Ри венский географ Гыидоы считает варягов-русь за роксолан, живших, по свидетельству Орабона, на Азовском море.

46


щинной земли и доселе неизвестный в Новгороде, притом зависящий прямо от князя и нисколько не подчиненный общинному вечу. Правда, дружинный быт был и у повольников новгородских, но они не принадле­жали к обществу, вся их деятельность былв направлена в чужеземные края, куда они отправлялись добывать себе добычу, а Великому Новго­роду земли; в Новгороде они подчинялись во всем общинному вечу. С по­явлением зяряго-руесов, естественно должна была измениться обще­ственная жизнь; явились разные отношения земщины к дружине и к князю. С этого времени начинается новая жизнь славянских племен на Руси. Общественный быт новгородцев изменился не сталь сильно, как у других славянских племен. Рассмотрим же теперь значение княжеской власти в Новгороде, Киеве и других городах.

Княжеская власть и отношение князя к земщине. По свидетельству Нестора, новгородское посольство, приглашая князей, говорило им: *Вся земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет; да пойдите княжить и володети нала*. А перед этим новгородцы, по летописцу, говорят: «Поищем себе князя, иже бы володея нами и судил по праву и рядил па ряду*. Следовательно, князья призывались с условием судить и управ­лять в Новгороде по исконным обычаям. За это новгородцы уступили при­шедшим из Скандинавии князьям — Рюрику, Синеусу и Трувору — Ла­догу в земле Корелии, Велоозеро в земле Веси и Изборск подле Чудского озера, все же остальные владения новгородского края непосредственно зависели от самого Новгорода и управлялись новгородскими мужами, только от имени кназей и с платежом князьями определенных сборов, называвшихся то данью, то дарами, для чего в иные из этих городов вре­менно приезжали княжеские мужи. Эти условия, принятые, впрочем, князьями, были слишком тяжелы для них и не могли долго оставаться ненарушимыми. Через два года по прибытии в новгородскую землю бра­тья Рюриковы умерли (864) и он один сделался князем земли Русской; таким образом, владения, разделенные прежде на 3 части, составили одно целое и, следовательно, дали возможность Рюрику усилиться. Кроме того, он получил от самих новгородцев пригороды Ростов, Полоцк и Му­ром. Перебравшись из Ладоги по Волхову к Ильменю, где был главный город ильменских славян — Новгород, Рюрик построил на другом бере­гу реки, напротив Новгорода, город или крепость, которую также назвал Новгородом и которая впоследствии составила часть самого Новгорода, постоянно принадлежавшую князьям и известную под именем Софийс­кой стороны. В то же время он разослал по городам своих мужей, кото­рые стали строить там крепости. Этот поступок был прямым нарушени­ем условий с новгородцами; поэтому они, под предводительством своего выборного воеводы Вадима Храброго, восстали против Рюрика. Но так как в этом восстании не принимали никакого участия лучшие новгородс­кие люди, то оно и не имело успеха: Вадим был убит Рюриком, а союзники его рассеялись. Но неудовольствия новгородцев не прекратились. Через

47


два года опять восстала часть новгородцев на Рюрика — ъБеда нам от этого князя, сделает он нас рабами*, — кричали новгородцы, но и это восстание также не имело успеха, потому что было предпринято с теми же средствами, с какими и первое. Таким образом, Рюрик остался кня­жить, а недовольные удалились в Киев. Впрочем, власть Рюрика в Нов­городе была вовсе не так велика и опасна для общины, какой она показа­лась недовольным из новгородцев. Напротив, она была очень ограничена вечем, так что преемник Рюрика, Олег, через три года после смерти Рю­рика счел за лучшее удалиться из Новгорода и искать другого места, где бы власть его не встречала таких стеснений, как в Новгороде.

Олег, оставив Новгород, отправился вниз по Днепру и, по согласию с кривичами, занял главный город кривичей — Смоленск, потом Любеч и далее Киев, где также был принят жителями без сопротивления. Киев очень понравился Олегу и он остался там жить и назвал этот город мате­рью городов русских. С ним вместе остались и варяги и вольница из сла­вян, кривичей и чуди, ушедшая из Новгорода за воинственным князем. С тех пор Приднепровье, или Киевская сторона, стала называться Рус­ской землей, а Новгород со своими владениями — Новгородской землей. Занятие Киева и утверждение там Олега со своими дружинниками варя­гами и новгородской вольницей дали новое значение княжеской власти на Руси. Олег из скандинавского конунга, каким был в Новгороде, до примеру Рюрика теперь сделался более самостоятельным владельцем, не зависящим от новгородского веча; у него явились владения, нисколько не подчиненные Новгороду, но притом он не потерял Рюриковых прав на Новгород и удержал за собой все новгородские области, уступленные прежде Рюрику; его мужи по-прежнему сидели и в Полоцке, и в Изборс-ке, и на Белоозере, и в Ростове, и в Муроме. Кроме того, новгородцы, не желая потерять торговый путь в Грецию по Днепру, все течение которо­го, с занятием Смоленска и Киева, уже принадлежало Олегу, волей-нево­лей должны были покориться его новым распоряжениям, по которым были наложены новые дани на кривичей, ильменских славян и Мерю, и сверх того согласились платить особенную дань Олеговым варягам по 300 гривен в год, как сказано в летописи, мира деля, т. е., вероятно, за свободную торговлю по Днепру, Таким образом, на Руси образовались два сильных и независимых друг от друга владения: новгородское со своим прежним устройством и вечем, и киевское, или приднепровское, под име­нем Руси, которым Олег владел независимо от новгородского веча и на иных правах, чем Новгородом.

Власть Олега в Киеве и во всем Приднепровье хотя была обширнее его власти в Новгороде, тем не менее и эта власть была еще довольно ог­раничена, ибо ни Смоленск, ни Киев, ни Северская земля, признавшие над собой власть Олега, не были завоеваны, а приняли князя по своей доброй воле, следовательно, с условием не нарушать старого устройства и старых прав той или другой земщины. В том же положении находи-

48


лись и ближайшие преемники Олега до Владимира Святого. Все они, как Олег, так и преемники его, заботились только о распространении владе­ний, платящих им дань, а не о увеличении своей власти; они даже остав­ляли старых племенных князей в покоренных племенах, где оные были, обязывая их только быть своими подручниками. О таких князьях-под-ручяиках упоминает Олегова договорная грамота с греками, писанная в 912 году, в которой сказано: *...и вы. греци, да храните таку же любовь к князьям светлым нашим русским и к всем, иже суть под рукою свет­лого князя нашего». Вообще Олег и его преемники и не думали о переуст­ройстве владений, признавших их власть; устройство везде оставалось старое; где были веча до них, там они оставались и при них, где прежде младшие города подчинялись старшим городам, так они подчинялись и при князьях. Главное право княжеской власти и в Приднепровье, как и в Новгороде, состояло в суде и управе, которые производились или са­мим князем, или от его имени его мужами; но суд я управа должны были производиться по исконным обычаям и правам народным. Для суда и расправы князья сажали по городам своих мужей или посадников.

Каждый город, признавший над собой суд и управу князя, платил ему известную условленную дань; для сбора этой дани и для суда каж­дую осень князья или сами ездили по городам и волостям, или посылали своих дружинников; такой объезд no-тогдашнему назывался полюдьем. Князьям также были уступлены некоторые земли и угодья, с которых они пользовались доходами, как частные собственники, и могли по свое­му усмотрению строить там города и селения, сажать на их землях своих дружинников и других людей, и даже пленников. Но тогдашние князья и их дружинники мало заботились об уступленных им землях, а более думали о походах на соседние непокорные племена, где им было приво­лье и показать свою храбрость, и понабраться разной добычи. Воинские походы, которые тогда были так часты и многочисленны, князья произ­водили преимущественно своими дружинами, земцы же, нередко при­нимавшие в них участие, составляли только вольницу, присоединявшу­юся к княжеской дружине. Князь сзывал охотников, и по этому зову воль­ница собиралась и примыкала к княжеской дружине по своей охоте; иногда этот сбор вольницы продолжался не один год. А когда ни дружи­ны, ни вольницы для иного большого похода не было достаточно, то князь посылал за заморскими варягами в Скандинавию, где также собиралась вольница по его приглашению, иногда же приглашал соседних кочевни­ков торков или печенегов. Власть князя тогда лежала только как бы на поверхности общественной жизни и не проникала вглубь. Князья со сво­ей дружиной в этой время еще были сами по себе, а городская и сельская земщина сама по себе; ни та, ни другая сторона, по новости своего поло­жения, еще не сжились друг с другом. Тогдашним князьям Русская зем­ля была нужна для отдыха, для прокорма дружины, пока не выискался случай сделать набег на соседа. Святослав даже думал вовсе оставить

49


Русскую землю и переселиться в дунайскую Болгарию, в которой ему представлялось больше выгод а удовольствий, где жители 5мли посмир­нее и пораболепнее, чем на Руси, в которой были и такие места, как Нов­город, куда и княжить-то шел не всякий князь.

Самое управление князей и их посадников в то время бнло далеко не самостоятельным, потому что рядом с властью князя или посадника сто­яла власть земщины в лице веча и выборных старост, зависевших не от князя, а от народного веча. Даже в договорах с иноземцами земщина при­нимала деятельное участие; так посланники отправлялись не от одного князя, но я от всей Русской земли; например, в Олеговой договорной гра­моте с греками, о послах сказано: * ...которые посланы от Олега, вели­кого князя Русского, и от всех, иже суть под рукою его, светлых бояр*. Или в Игоревой грамоте послы говорят: *Послании от Игоря, великаго князя Русского и от всякая княжья и от всех людей Руеския земли*. Князь в тогдашнее время был самовластен и независим в стих распоря­жениях и предприятиях только в том случае, когда его распоряжения и предприятия не касались земщины. Например, походы князей на сосед­ние ближние и дальние племена не касались земщины, они производи­лись только при помощи дружины и вольницы, и земщина не вступалась в них и не удерживала князей. Передача власти княжеской от одного князя другому или назначение наместника в то время также производи­лось свободно и нисколько не стеснялось земщиной, ибо тогда один князь передавал другому власть только в тех размерах, в каких сам пользовал­ся ей, а это до земщины вовсе не касалось: в то время и даже много по­зднее для земщины было все равно кто бы ни княжил, только бы не пере­ступал границ княжеской власти. Новгородцы, например, прямо гово­рили Святославу: «Дай вам, которого либо сына, а не дашь, мы сыщем себе князя». Напротив того, как скоро дело касалось земщины, так князь мог уже действовать не иначе, как по согласию с земщиной и даже иног­да по требованию земщины должен был оставлять свое предприятие. Так, например, когда во время первого Святославов а похода в дунайскую Бол­гарию печенеги в отсутствие князя напали на Киев, то киевская земщи­на отправила гонцов к Святославу, чтобы он шел защищать Русскую зем­лю от варваров, причем земские послы прямо говорили Святославу; * Ты, княже. чужея земли ищеши и блюдеши, а своея ся охабие, мало бо нас не взяша печенеги, матерь твою и дети твои*. И Святослав по этому зову немедленна сел на коня, оставив свое новое завоевание на Дунае, поспе­шил в Киев защищать Русскую землю от печенегов, ибо защита земли была в числе обязанностей князя перед земщиной, от которой он не мог отказаться, когда того требовало земское вече.

Дружина. Первой составной частью русского общества, с призвани­ем варяжских князей, была дружина как орудие княжеской власти. До призвания Рюрика ни у одного из славянских племен не было и упоми­нания о дружине. Стало быть, дружина — элемент новый, выросший не

50


на славянской почве; она пришла на Русь вместе со скандинавскими кня­зьями, а поэтому и устройство ее было скандинавское. Стриннгольм1, скандинавский ученый позднейшего времени, так описывает скандинав­скую дружину. Конунги содержали при себе собственный отряд бойцов и воинов, готовых во всякое время к исполнению военных поручений. Они принадлежали ко дворцу конунга и составляли его домашнее войс­ко. Обязанностью дружинников было защищать владения конунга, со­провождать его в походах, приобретать добычу торговлей и войной, со­бирать дань с подчиненных племен, править посольства от имени конун­га в чужие земли и исполнять другие поручения. Одни из дружинников жили при дворе конунга и назывались Hirdmanner (по нашему — гри­ди); они получали от конунга все содержание, ездили с ним по селам для суда и расправы, из них конунг выбирал надежнейших мужей для уп­равления областями и начальствования над другими дружинниками, не жившими при дворе; последние назывались младшими, а первые стар­шими. Почти то же устройство встречаем мы и у наших князей, впро­чем, с некоторыми отличиями, согласно с тем условием, что у нас князья владели в чужеплеменной земле, где они поселились или по приглаше­нию, или по соглашению с туземцами; этого важного условия не было в Скандинавии. Конунги там были свои, и дружина была для своих; здесь же напротив — и князь чужеземный, и дружина пришлая, стало быть само положение и отношения должны измениться. Поэтому, указав об­щий характер дружин в Скандинавии, мы должны также проследить и те отличия, которые обусловились самим положением русских князей и их дружинников в Новгородском крае и в Приднепровье.

Отношение дружины к земщине. По словам Нестора, Рюрик привел со своими братьями в новгородскую землю все племя Русь, которое по самому отношению своему к соплеменным князьям естественно состави­ло княжескую дружину. Новгородцы уступили приглашенным извест­ные области, где они и утвердились; но так как князья, естественно, не могли жить во всех им уступленных городах, особенно по смерти Рюри-ковых братьев, то некоторые отдельные отряды дружины под началь­ством вождей, назначаемых князем, завяли нерезидентные города. Так, в летописи читаем: «И прия власть Рюрик и раздал мужам своим грады, овому Полотеск, овому Ростов, другому Бедоозеро, и ао тем городам суть находници варязи**. Кроме того, дружинники, пользуясь свободой не служить при князе, могли или воротиться в Скандинавию, или идти куда угодно; так и сделали Аскольд и Дир со своими товарищами. Они от­просились у Рюрика в Константинополь, но не дошедши до него утверди­лись в Киеве, как независимые владельцы. Занятие городов варягами, казалось, должно было колонизировать их, подчинить их варягам или

1 Стрвннголъм. Походы Викингов; ч, II.. стр. 70 - 73. * Лавр, сп.,стр. 9.

51


слить пришлый варяго-русский элемент с туземным, но этого не случи­лось, С одной стороны, этому воспрепятствовал чисто скандинавский характер дружинников, искавших войны и добычи; варяги постоянно были в походах, а остававшиеся в городах были слишком малочисленны для развития варяжского элемента. С другой стороны, устройство зем­щины было слишком прочно для того, чтобы поддаться влиянию варяж­ского элемента. Притом варяги и славяне стояли на одной степени раз­вития, а известно, что одна нация может подчиниться ьлиянию другой только тогда, когда эта последняя обладает высшей цивилизацией. Осо­бенно важным препятствием слития дружины с земщиной было движе­ние на юг Рюрикова преемника Олега. Олег, ушедши из Новгорода и ут­вердившись в Киеве, естественно должен был ваять с собой как можно более дружииы, оставив в занятом прежде краю столько, сколько нужко было для поддержания там княжеской власти. Колонизация же края варяго-русским элементам вовсе была упущена из виду, и дружинники на севере Русской земли надолго остались дружинниками, жили отдель­но от земцев, как представители или, скорее, органы княжеской власти, а не как члены одной общины с аемдами; сами жилища их, хотя были в городах, принадлежавших земской общине, но не сливались с жилища­ми земщины, а составляли особенные детинцы, кремли. По большей ча­сти кремли эти строились в середине города, но в некоторых городах они находились и на довольно большой расстоянии от городов, как, напр., в Новгороде. На протяжении 700 лет сами князья жили не в предназна­ченном для них жилище — Ярославовом дворе, — а в так называемом городище. Но всего более слиянию двух племен препятствовало то обсто­ятельство, что дружинники не имели поземельной собственности; земля принадлежала земщине и если давалась, то князю, а не дружине. Таким образом, еще при Рюрике дружина была слаба, как физически, так и нравственно по своей цивилизации. По смерти Рюрика занятие Олегом Киева, усилив значительно власть князя, не только не изменило значе­ние дружины, но даже еще более представило препятствий к соединению ее с земщиной. Олег, ослабив дружину на севере ради похода на юг, дол­жен был постоянно ослаблять ее с занятием каждого нового города, ибо для поддержания своей власти всегда принужден был оставлять отряды дружинников1. Это необходимо вело к тому, что, вероятно, еще при Оле­ге княжеская дружина уже не состояла из одной Руси, приведенной Рю­риком, но постепенно пополнялась вольными пришельцами из Сканди­навии и разных славянских и других племен. Для князя было все равно, кто бы ни служил ему; для него даже выгоднее была разноплеменность дружинников, потому что она более привязывала их к князю и его служ-

! Нестор говори! об Олеге: »И приде к Смоленску к кривичи и при я град и посади мужевои Оттуда шшде вни i и еия Л юбец и посиди.куж свой ь.(Лазр. сп.,стр. 10). А сколько дружинников нужно было Олегу для походов на древлян, тиверцев, дулебов, греков и пр.

52


бе. Разноплеменность делала дружинников слугами князя; она ни дозво­ляла им ни соединиться с общиной, ни жить самостоятельно, без служ­бы князю. Потеряв свою цельность и одноплеменносгь, дружина, есте­ственно, не могла оказывать сильного влияния на земщину; но кроме раз­ноплеменности дружина много потеряла тем, что не имела земли и не заботилась об этом. Военные походы, обогащая дружинников добычей, отбивали у них всякую охоту к мирным занятиям земледелием и други­ми промыслами, кроме торговли, которая и в Скандинавии, и у нас на Руси уважалась дружинниками в одинаковой степени с военным ремес­лом. Все это делало дружинников беспечными в отношении к приобрете­нию поземельной собственности1; они беззаботно жили на княжеских зем­лях, как княжеские слуги, и получали от него содержание; к тому же сво­бода дружинника переходить от одного князя к другому делала его характер подвижным и еще более отделяла от земщины. Дружинники по отношению к последней являются только или правителями областей, или судьями и сборщиками разных податей и оброков. Других отношений, прав и привилегий они в общине не имели. Они не были завоевателями, а пото­му у общинников осталось их старое внутреннее устройство; общинники имели свое начальство — старост, сотских, десятских, тысяцеких, даже в суде и управлении дружинники не могли действовать иначе, чем через посредство и при помощи самих земцев, что мы ясно увидим впоследствии2. Единственной точкой сближения друживников с земцами была торговля, особенно заграничная, которую особенно любили дружинники, потому что она, в своем роде, была военным походом. Здесь дружинники и земцы тесно сближались друг с другом; но эта связь была очень незначительна, потому что не все земцы занимались заграничной торговлей.

Слабая связь дружины с земщиной лучше всего выразилась по смерти Олега. Пока он был жив и обогащал дружину воинскими походами, дру­жинники стекались к нему со всех сторон и жили в Русской земле. Но в первый же год княжения Игоря, не ознаменовавшего себя воинскими пред­приятиями и, может быть, скупого, большая часть дружинников оставила князя и в качестве повольников, в числе 50 000 на 500 лодках поплыла

д На неимение дружинниками в это время прочной поземельной собственности луч­ше всего указывает обширная торговля невольниками, которую руссы тогда про­изводили я с Византией, и с Камской Болгарией, и с хозарани, как это засвиде­тельствовано византийцами, арабами и нашим летописцем, и в особенности до­говором Олега с греками (Лаер. ел., стр. 15). Если бы дружинники в это время имели на Руси прочную поземельную собственность, то им выгоднее было бы ос­тавлять пленников или невольников у себя для заселения земель, а не водить на продажу по дальним страна»; ибо о самих князьях нам известно, что они заселя­ли вновь построенные города пленниками.

2 Впрочем, такие отношения дружинники имели только с теми общинами, кото­рые вполне признавали власть князя и составляли собственно Русь, т. е. с кри-вичажи, полянами, северянами, у древлян же, радимичей, тиверцев и др. дру­жинники только временно силою собирали дань на себя и на князя. Здесь у них было одно только право — сильного; сюда они приходили обогащаться добычей, которую нередко должны были приобретать силой.

53


Днепром, Черным морем, Азовским и Доном в хозарскую землю, а оттуда Волгой спустилась в Каспийское море и, как свидетельствует тогдашний арабский историк Массуди, в продолжение нескольких месяцев опусто­шала там все приморские страны до Азербайджана и на возвратном пути погибла, разбитая хозарами после трехдневного боя. Об этом походе дру­жинников в наших летописях нет никаких известий, потому тао он был не по княжескому приказанию, а собственно по воле дружинников. В другой раз дружинники сделали то же в 944 году; когда они шли с Игорем на Царь-град, то на Дунае им встретилось посольство и предложило дань с тем, что­бы они ушли назад. Игорь, по обыкновению, созвал дружину и сообщил ей предложение императора. Старшая дружина согласилась принять это пред­ложение, и таким образом поход не состоялся; младшая же дружина не была этим довольна и, оставив князя и старшую дружину, ушла старым путем по морям Черному и Азовскому и рекам Дону и Волге и опять по­явилась на Каспийском море. По свидетельству арабских писателей — Якути, Абульфеды и др., Руссы из Каспийского моря рекой Курой проник­ли до Берды, столицы Аррана, нынешнего Карабага, заняла этот город и, оставшись там жить, делали набеги до Тебриза, но излишнее употребле­ние плодов произвело среди них заразительную болезнь, от которой мно­гие из них погибли, остальных же мусульмане успели вытеснить. В оба набега на прикаспийские земля дружинники ясно показали, что кроме службы князю их ничто не удерживало на Руси. Особенно ясно это из того, что в последнем набеге они надолго хотели остаться в Берде и удалились только по необходимости. Новое доказательство непривязанности дружин­ников к Русской земле мы встречаем при Святославе, который со своей дружиной вовсе хотел было оставить Приднепровье и думал утвердиться в Болгарии на Дунае. Все это показывает, что у дружинников Игорсвых и Святославовых не было поземельной собственности в Приднепровье, что они, как и дружинники Рюрика и Олега, жили на княжеских землях, по­лучали содержание от князя и все обеспечение свое полагали в княжеском жалованьи и военных добычах. Тот же характер имела и дружина Влади­мира, и только под конец его княжения стала в другие отношения к зем­щине1 . Рассмотрев отношение дружинников к земле и земщине, обратим­ся к отношениям их к князю.

Дружинники Владимира, приведенные им из Скандинавии, считали Приднеп­ровье своей военной добычей и требовали выкупа с самого Киева, как с неприя­тельского города, добытого боем: •*<•<? град наш и мы прилхом е, да хочем имати окуп на них по две гривне от. человека* (Лавр. сп.т стр. 42). Но Владимир, хоро­шо понимавший, что его собственная сила, как государя, состоит сколько з при­шлой дружине, столько же, или и больше, а туземной земщине — успел удалить буйных дружинников, лучших же оставил при себе и, как кажется, первым из русских князей начал давать дружинникам поземельные владения, может быть на поместном праве. По крайней мере, в саге ОлаваТрягвессоиа, писанной Оддом, мы встречаем древнейшее и первое свидетельство о наделении иных дружинни­ков поаемельными владениями на Руси. В саге сказано, что Олавов дядя Сигурд, состоя на службе у Владимира, получил от него большие земли во владение.

54


Отношение дружины к князю, По отношению к князю дружинники были не только воинами и слугами князя, но и советниками его. Так, в 946 г. Игорь советовался со своей дружиной — продолжать ли ему поход на греков или, взяв с них дань, предложенную императором, заключить мир. *Игоръ же дошед Дуная, сома дружину и нача думати, поееда им реч цареву* {Лавр, сп., стр. 23). Когда же дружина предпочла дань, про­должает летописец, «ц послуша их Игорь и повеле печенегом воевати бол­гарскую землю; а сам взем у греков злато и поволоки и на вся вой и езра-тися в спять, и арииде к Киеву во свояси*. По требованию дружикы хо­дил Игорь и на древлян, где и погиб. *В се же лето, говорит Нестор (Лавр, сп., стр. 28), рекошадружина Игореви: «Отроци Свенелжи изоде-лися суть оружием и, порты, а мы пази; пойди, княже, с нами вданьъ.То же значение советников имели дружинники при Святославе и Яропол-ке. Когда Цимисхнй прислал Святославу дары, прося мира, то Святос­лав обсуждал этот вопрос с дружиной1. Сын Святослава, Ярополк, по со­вету дружинника Свенельда напал на своего брата Олега, князя древлян­ского2. Как дорожил князь мнением о себе дружинников видно из того, что Святослав, несмотря на просьбы матери своей Ольги принять хрис­тианство, оставался язычником только из опасения, что принятие им чужой веры не понравится дружинникам3. Участие дружинников в де­лах князя засвидетельствовано официальными актами. Так, в договоре Олегас греками послы говорят; *Послани от Олега, великаго князя Рус-скаго, и от всех, иже суть под рукою его, светлых бояр* (Лавр, сп., стр. 16). То же повторяется в договоре Игоря, где послы называют себя: *мы... послании от Игоря, великаго князя Русского, и от всякая княжья и от. всех людей Русския земли»(Лавр, сп., стр. 24). Здесь между посоль­скими именами даже отдельно обозначены послы от Игоря, от его жены, от сына и от знаменитейших дружинников, напр., Прасьтен от Турда, Либиар от Фаста, Сфандр от жены Улеба и др. Даже Святославов договор с Цимисхием был заключен от имени Святослава и его старшего дружин­ника Свенельда4.

Все это показывает, что участие дружинников в управлении и в сове­те княжеском было официальное и составляло одно из важнейших прав дружины, так что о нем необходимо было упоминать в договорах с инос­транными государями, и имя одного князя было как бы недостаточно для обеспечения договора.

^Святослав же прия дары и поча думати с дружиною своею...* {Лавр, сп., стр. 38).

гМолвяше всегда Ярополку Свенельд: „пойди на брат свои и приими волость его", хотя отомстити сыну своему* (Лавр, сп., стр. 40).

Когда Ольга уговаривала сына принять христианство, то он отвечал ей: *Како аз хочю ин закон прията един? а дружина сему смеятиея начнут' (Лавр, сп., стр. 33).

«Ровно другого свещанья бывшаго при Святославе велицем, князи Руетем и при Свенелъде писано при Фефеле синкелеи к Ивану, нарицаемому Цемскию...*

55


Кроме участия в совете княжеском, старшие дружинники были пред­водителями войск, воеводами, которым князья'иногда поручали вести войны с соседями и пользоваться выгодами от этих войн. Гак, Свенельд был воеводой при Игоре, Ольге, Святославе и Ярополке; ему дано было поручение вести войну с уличами и тиверцами с тем, чтобы он набрал себе дружину и содержал ее на доходы от этой войны. При Владимире воеводой был один дружинник по прозванию Волчий Хвост, который по­корил ему радимичей1. Само воспитание малолетних князей поручалось дружинникам, которые поэтому назывались кормильцами. Так, у Свя­тослава воспитателем был Асмульд (Асмуд — Лавр, сп., сгр. 28), у Вла­димира — Добрыня. Это обычай чисто скандинавский; тая дружинники также были и воеводами, и кормильцами конунгов; например, при Га-ральде Гарфагере был воеводой дружинник Гутторм, у Голфдана Черно­го кормильцем состоял дружинник Олфер Мудрый.

Кроме военной службы и участи в советах и управлений, дружинни­ки вели от имени князя торговлю княжими товарами в чужих землях и отправляли посольства. В договоре Олега с греками упоминается, напр., о послах и гостях русского князя, приезжавших в Константинополь, и в числе условий договора говорится, чтобы греки выдавали послам посоль­ское содержание, а гостям — гостиное2; а в договоре Игоря греки гово­рят: *А великий князь Русский и бояре его да посылают в Греки к вели­ким царем Греческим корабли, елико хотят, с послы и с госчгьми, яко же им установлено есть* (Лавр. сп.,стр. 24). Этот обычай был также чисто скандинавский, где, как мы видели, к числу королевских служб, кото­рые несли дружинники, принадлежала и торговля товарами конунга и отправление посольств в чужие края. Торговля составляла важнейшую часть доходов князя и была тем более необходима для него, что большая часть дани, получаемой им, состояла из произведений земли. Торговля по своей важности приравнивалась к войне. Указание на это заходится в былинах, где говорится, что лучшне дружинники посылаются торговать. Даже в позднейшее время в московском государстве весь сибирский до­ход (соболиная казна) находился в руках бояр. Дружинникам же пору­чалось устройство колоний и городов, надзор за княжескими имения­ми, суд и расправа, одним словом, они исполняли все поручения князя. Однако так как каждый дружинник служил по доброй воле, то ему нельзя было давать поручений, для него унизительных; иначе обиженный мог всегда оставить князя и увести с собой целую толпу своих воинов3. При-

 *И победи радимиче Волчий Хвост...* (Лавр, сп., стр. 45).

 чДа приходят Русь, хлебное емлшт, елико хотят, и иже придут гостье, да ем-лют. месячину, на 6 месяц, и хлеб, и вино, и м#са, и рыбы, и овощем, и да творят им мовь, елико хотят: и пойдут же Русь долови, да емлют у царя вашего на путь брашно, и якоря, и ужа, и аре, и елико надобе» (Лавр, ел, стр. 15).

 Эти воины назывались ротниками, потому что клялись своему начальству в вер­ности. Каждый дружинник, пользующийся значением, имел таких ротннков.

56


мер этого мы видим в Аскольде и Дире. Они отпросились у Рюрика в Царь-град и увели с собой целую толпу воинов, с которыми и заняли Киев, встретившийся им на дороге.

Устройство дружины. Прием в дружинники сопровождался некото­рыми обрядами. Дружинник, желающий поступить на службу к князю, являлся к княжескому воеводе, который приводил его к князю и дружи­не. Князь и дружина спрашивали его, какого он происхождения и какие совершил подвиги, дабы по происхождению и подвигам назначить ему достойную степень в службе и жалованье. В былине об этом говорится так: *Ты скажи, молодец, кто твой род и плелгень? породу тебе место дати. по племени жаловати*. Объявляя о своих подвигах, дружинник должен был подтвердить их доказательством своей силы. Так, при по­ступлении Добрыни Никитича, киевский воевода сказал: «А проведать всем богатырям силу с Добрынею Никитичем*.

Дружинники имели предводителя, который назывался воеводой. Воеводы были двух родов: одни назначались князем и предводительство­вали дружиной, другие же имели свои собственные полки. Из княжес­ких воевод нам известны — Свенельд при Игоре и Святославе, Блуд при Ярополке, Волчий Хвост при Владимире. Кроме главного предводителя были еще воеводы частные, которым подчинялись известные отряды дру­жинников; таковыми были при Рюрике Аскольд и Дир. Отряды частных воевод были в полной зависимости от последних и получали от них со­держание. Свенельд сам содержал свою дружину, которая считалась бо­гаче Игоревой. Среди дружинников были и скандинавские конунги, ко­торым русские князья поручали управление городами и областями. Так, скандинавские саги говорят, что конунги Сигурд и Олав Тригвессон, на­ходясь на службе у Владимира, управляли от его имени несколькими го­родами. По нашим летописям конунг Тур княжил в Турове, Рогвольд — в Полоцке; скандинавские конунги жили в городах со своими дружин­никами, — так, Рогвольд воевал даже с Владимиром'.

Лучшие из дружинников, довереннейшие и ближайшие к князю, назывались боярами. Они, кажется, преимущественно участвовали в со­вете и управлении. В договоре Олега они называются светлыми боярами, а в летописях — мужами. Так, в летописи говорится, что Рюрик *прия власть и роздал мужем своим грады: овому Полотеск, оеому Ростов, другому Белоозеро*; а про Олега говорится: *и прия Смоленск и посади муж свой, и взя Любеч и посади муж свой», а потом в договоре Олега эти же мужи называются князьями и светлыми боярами, сущими под рукой Олега. Следовательно, название «муж* не обозначало особого класса дру­жинников, а принадлежало одинаково и князьям, и боярам, и вообще

«Бе бо Рогволод пришел из заморья, имяше власть свою в Полотск. а Тур в Туро ее, от него ж? и туровцы прозвались... Володимир же собра вой мнози, варяги и сдовени, чудь и кривичи и поиде на Рпгаплодае- (Лавр, сп,, стр. 41).

57


этим именем означалась старшая дружина, ближайшая к князю, в отли­чие от младшей дружины, носившей название отроков, детских. Эти пос­ледние исполняли разные низшие должности, как при кнззе, так и при старших дружинниках. Отроки, жившие при самом дворе, назывались гридями, по сходству слова «гридь», «гридень» со скандинавским Hirdmanner, которое означало воина, живущего при дворе конунга; мож­но заключить, что гриди были телохранителями князя. От грядей произош­ло название комнат-гридниц, куда собирались гриди для принятия кня­жеских приказаний. В этих же комнатах князь пировал со своей дружи­ной. Вероятно, старшая дружина и младшая по отношению к своему внутреннему устройству имела и другие подразделения с особыми наиме­нованиями, смотря по должностям. Так, в летописи упоминается о ста­рейшем конюхе Олега (Лавр, сп., стр. 19), о сторожевом воеводе при Свя­тославе, — таким воеводой был Претич (Лавр, сп., стр. 35). В исландских сагах и наших народных песнях и сказках встречаются названия стольни­ков, чашников, приворотников и постельников. Про Добрыню Никитича говорится, что он три года стольничал, три года чашничал, три года при-воротничал. Здесь заключается некоторого рода постепенность должнос­тей, но в каком отношении находились эти должности, которая из них счи­талась высшею и низшею — этого мы не можем определить за неимением определенных летописных и официальных известий об этом предмете.

Состав дружины. Первоначально состав дружины, пришедшей с Рю­риком, был варяжский, но Олег, удаляясь из Новгорода, принял в свою дружину охотников из новгородцев, кривичей и финнов, а Игорь, Свя­тослав и Владимир принимали в дружину уже без различия всякого, кто желал поступить в нее. Таким образом, состав дружины при этих князь­ях был самый разнообразный: тут были варяги, финны, славяне, печене­ги, ятвяги и др. Но, несмотря на это, преобладающий элемент дружины все еще был варяжский, потому что время от времени из Скандинавии приходили толпы варягов и поступали в дружину русских князей. Впро­чем, эти пришельцы редко оставались на жительство в русской земле; они, обыкновенно, сделавши несколько походов с князем и обогатившись добычей, уходили обратно в Скандинавию. Постоянный же элемент, ядро дружины, составляли варяги-русь, для которых Русская земля сделалась отечеством: у них уже не было другой родины, куда бы они уходили до­живать свои дни. Но и этот элемент дружины не был прочен. По своему национальному характеру варяги не были усидчивы, не были привяза­ны к Русской земле и всегда были готовы, одни или вместе с князем, ос­тавить ее, как это случилось при Игоре. Сын Игоря, Святослав, хотел даже сам со своей дружиной переселиться в Дунайскую Болгарию.

Положение земщины. Рядом с дружинниками в русском обществе жила старая земщина, к которой принадлежали города и селения Рус­ской земли с их коренными жителями, с первыми насельниками, по вы­ражению Нестора. Земщина эта имела общинное устройство, выработан-

58


ное предшествовавшей жизнью славянских племен на Руси. С прибыти­ем варяго-русских князей славянская земщина хотя более или менее ут­ратила свою самостоятельность и независимость, но тем не менее за ней осталось значение главного, основного элемента в новой жизни русского общества. Сами князья, постепенно подчиняя себе разные славянские племена на Руси, не уничтожали их старого общинного устройства и при* знавали земщину чем-то отдельным, отличным от княжеской дружины. Впрочем, это положение земщины не во всех племенах находилось в оди­наковой степени; так новгородцы, сами пригласившие князей, удержа­ли за собой больше самостоятельности, особенно по удалении Олега на юг, — у них даже скоро образовалось право избирать князей. Смоленск, Любеч, Киев, Чернигов, Переяслявль, как не приглашавшие князей, хотя не могли удержать своей самостоятельности настолько, насколько удер­жал ее Новгород, и, поступив в прямую зависимость от князей, стали на­зываться Русской землей; тем не менее города сии, как занятые не си­лой, не завоеванием, а по добровольному согласию, удержали за собой свою землю, свое общинное устройство, свою земскую управу и свою во­енную и мирную службу; они не слились с дружиной, дружина не подчи­нила их себе, не заняла, не поделила между собой их земель и не обложи­ла земцев податями за право владения землей. В этом отношении земцы здесь, как и в Новгороде, остались независимыми; их независимость и безобидность защищали сами князья: так, когда варяги, составлявшие дружину Владимира, потребовали от киевлян выкуп по две гривны с че­ловека, то Владимир не дал в обиду земцев киевских и выпроводил варя­гов в Грецию. Неприкосновенность прав земщины и общинное устрой­ство были оставлены русскими князьями даже и в тех городах, которые новгородцы уступили Рюрику в непосредственное управление княжес­кими мужами, т. е. в Ростове, Полоцке, Белоозере и других. Кажется, земские права не были уничтожены и в городах, приобретенных чистым завоеванием, например в земле древлянской, в стране дулебов и проч.; ибо и в этом краю земские общины везде пользовались своей землей сво­бодно, дружинники никогда не делили тамошней земли между собой и за пользование ею не облагали земцев особыми податями. Вообще в пос­ледующей истории мы не видим каких-либо особенностей в управлении, например, древлянской землей, против управления в земле киевской или северянской.

Предоставление земским общинам полного права на владение зем­лей кладет вообще на русскую историю, и в особенности на историю рус­ского законодательства, особый характер, резко отличающий ее от исто­рии западноевропейских государств. На западе Европы завоеватели объявляют всю покоренную землю своей и делят ее таким образом: одну долю берет государь, другую долю отдает дружинникам в раздел, а тре­тью оставляет за побежденным народом; за право пользования этой после­дней долей владельцы облагаются податьия. Отсюда начало притескений,

59


неудовольствий и вражды между составными частями западного обще­стве; вся тягость податей ложится только на третью долю земли, остав­ленную за побежденными. Сами дружинники, получив свои доли и та­ким образом сделавшись независимыми, самостоятельными владельца­ми, мало-помалу отделяют свои интересы от интересов государя или предводителя, а сей последний, чтобы поддержать свою службу и снова привязать к себе дружинников, волей неволей приступает к дележу и этой доли земли, которая при первом разделе досталась собственно ему: он отдает ее по участкам на праве феодальном, т. е. с тем чтобыдружинник, получающий от государя участок земли, владел им только до тех пор, пока несет службу государю. Отсюда начало феодальной системы и но­вое разделение земель: на феодальные или ленные, жалованные от госу­даря, на аллодиальные, полученные дружинниками при первом разделе покоренной земли, и податные, оставленные за побежденным народом. Феодалы стараются навсегда удержать за собой и своим потомством лен­ные земли, полученные от государя только на время службы. Отсюда но­вая вражда между государем и ленными владельцами; иные из феодалов или ленных владельцев мало-помалу делаются независимыми от госуда­ря и самостоятельными владельцами, вступают друг с другом в союзы и безнаказанно теснят и грабят беззащитный народ. Отсюда война городов с замками или побежденного народа с феодальными грабителями. Жи­тели городов, не находя себе защиты и управы против феодалов, сами при­нимаются за оружие и сперва только защищаются от феодальных напа­дений в своих городах, а потом, мало-помалу, сами нападают на замки феодалов, вступают в союзы друг с другом и принуждают феодальных владельцев к уступкам в свою пользу, подают помощь государям против феодалов, получают за это разные привилегии и, наконец, делаются не­зависимыми и приобретают почти одинаковые права с феодальными вла­дельцами.

Русская история не представляет ничего подобного. Государственное устройство на Руси идет совершенно иным путем: предоставление земс­ким общинам полного владения землей сохраняет единство и связь Рус­ской земли, несмотря на удельную систему, развившуюся впоследствии и, по-видимому, грозившую совершенным раздроблением государства. Предоставление земли общинам препятствует разъединению интересов государя и подданных; подданные видят в Государе не частного собствен­ника, но владыку всей земли, отца народа, и потому всю Русскую землю считают государевой землей и, бесспорно, без сопротивления предостав­ляют государю брать любую область, любое угодье на собственные надоб­ности и на содержание дружины, потому что народ знает, что такое отде­ление земли на государя не стесняет общин, не налагает на них излиш­них податей: земля, и отделенная на государя, и не отделенная, одинаково остается за частными общинами, которые на ней живут, и общины, жи­вущие на отделенной государевой земле, не исключаются от платежа об-

60


щих податей, которые платят общины, живущие на неотделенной зем­ле. Сами государи, не отделяя своих интересов от народа, ограничивают­ся самым умеренным отделением земель на себя и, как увидим впослед­ствии, даже избегая такого отделения, стараются приобретать себе зем­ли добровольной покупкой. Дружинники же, не имея на свою долю частей земли, им выделенных в собственность, вполне зависят от службы госу­дарю и дорожат этой службой, как единственным средством содержания; они не могут соединиться с земщиной ради общих интересов, ибо земщи­на, беспрепятственно владея землей, видит в государе отца своих поддан­ных и вовсе ве имеет нужды в союзе с дружиной. Государи, с переходом из Новгорода в Киев до самого Владимира, даже не дают дружинникам земель, а содержат их на жалованье и на праве собирать в свою пользу некоторые доходы; да и сам Владимир дает дружинникам земли только в поместное владение, т. е. не в собственность, а только на пользование в продолжении службы, так что дружинник, оставляя княжескую служ­бу, вместе с тем теряет право и иа землю, данную ему князем в поместье. Отсюда у нас нет ни феодальных замков, ни вражды между дружинни­ками и земцами, ни колонизации земских земель дружинниками, ни вой­ны городов С княжеской дружиной. Отсюда земщина на Руси имеет весь­ма важное значение — государственное, так что князья даже в договорах с иностранными дворами упоминают о ней. Так, например, в договоре Игоря с греками прямо сказано, что посольство, заключившее этот дого­вор, было отправлено и уполномочено *от Игоря, великого князя Рус­ского, и от всякая княжья, и от всех людей Русская земля*.

Устройство земщины. Общинное устройства славянских племен на Руси, выработанное еще до приглашения варяго-русских князей, оста­лось за земщиной и по прибытии князей. Главным и более полным выра­жением этого устройства были города, а за ними селения, обыкновенно тянувшие к городам.

Города славянских племен на Руси, как мы уже видели, были вызва­ны необходимостью при колонизации страны, прежде славян занятой другими племенами, страны, которую славяне должны были отнимать у туземцев силой, причем города служили точкой опоры и передовыми постами против туземцев. Этот характер городов имел своим следствием то, что город был не только крепостью, сторожевым острогом, но вместе с тем служил и точкой центрального соединения того племени, которое построило город. К нему тянула вся земля, занятая племенем, и нередко от города получала свое название, так, например, от Новгорода вся стра­на, занятая племенем ильменских славян, называлась новгородской зем­лей, от Ростова весь окрестный край получил название ростовской зем­ли, от Суздаля — суздальской. Поэтому все селения вокруг города были или городскими выселками, или принадлежали самим же гражданам и населялись их людьми и наемниками. Племя, построившее первый го­род в занятой земле, продолжая оттеснять туземцев и распространять

61


свои владения, строило новые города, которые, будучи колониями пер­вого города, назывались пригородами и находились в тесной связи со ста­рым городом, со своей метрополией. По летописям нам известно, что младшие города управлялись начальниками из старшего города; так, из Новгорода посылались посадники в его пригороды: Ладогу, Псков и др. Отсюда и решение веча в старшем городе было непреложный законом для пригородов: «На что старшие сдумают, на том и пригороды станут», го­ворят источники, и это первоначальное отношение между городами оста­лось неприкосновенным и при князьях, так что князь, принятый старшим городом, беспрекословно признавался и пригородами. Таким образом, мы видим, что города на Руси в первый период русского законодательства имели центральное значение, как для населения, так и в отношении уп­равления страной. Город, старший в стране, считался господствующим, и пригороды и селения, как выселки старшего города, находились в от­ношении подчинения и зависимости; старший город управлял всей стра­ной и был представителем племени, пригороды же, находясь в подчине­нии старшему городу, в то же время имели значения центров для селе­ний, которые тянули к ним.

Указав на значение городов и на отношение их друг к другу, к селе­ниям и к целой стране, нам следует рассмотреть само устройство горо­дов. Здесь прежде всего обращает на себя внимание внешний вид горо­дов, вид, какой они имели до и после призвания князей. До прибытия варяго-русских князей мы не знаем на Руси ни детинцев или кремлей, ни посадов, ни слобод — были одни только города. Так, Новгород состо­ял из одной только торговой стороны, Киев — из соединения селений Кия, Щека, Хорива и Лебеди, Коростень заключал в себе также один только город, в котором жили все коростенцк. Но с прибытием князей в славян­ских городах уже появляются крепости, кремли, детинцы, выстроенные князьями или их дружинниками. Так, Рюрик, раздавая своим мужам города Ростов, Полоцк, Белоозеро и др., приказывает там строить крепо­сти и сам строит на Волхове, против Новгорода, крепость, которая впос­ледствии получила название Софийской стороны. В Киеве также появ­ляется вне города особенная каменная крепость над названием княжес­кого двора, О нем упоминается уже при Ольге, Святославе и Владимире. В других славянских городах находим также княжеские крепости под разными названиями, причем старые славянские города, принадлежа­щие земщине, находящиеся при княжеских крепостях, впоследствии получают название уже не городов, а досадов1. В крепостях, или крем-

• Славянские города, равно как и княжеские крепости, огораживались большей частью деревянными стенами, как можно заключить из выражений летописи: •«города рубленые», а иногда укреплялись земляным» валами и рвами, которые носили название грабли. Так, при описании пора жоп ля и смерти Олега Святос­лавича, сказано: «яобегшу же Олгу с вой своими в град, рекомый Вручий, бяше же чрез граблю ноет к аратом градным ►. В 1-м периоде летописец у поминает толь­ко об одном каменном княжеском городе в Киеве.

62


лях жили князья или их наместники с дружиной, а в посадах — земцы1. Как посады, так и крепости разделялись на улицы; но между улицами одних и улицами других была большая разница; посадские улицы не со­ставляли одной только массы домов, а образовывали отдельные общи­ны; члены этих общин назывались уличанами и имели своих выборных уличанских старост. У них были свои уличанскиесуды, свои сходки, свои веча. Таким образом, славянский город представлял собой большую об­щину, состоявшую из союза мелких общин или улиц. До прибытия кня­зей большие общины или города управлялись выборными людьми, кото­рые по своему богатству и влиянию на общество, по выражению летопис­ца, назывались старейшими мужами, держащими землю. Над выборны­ми начальниками стояло вече, которое их выбирало; над вечем пригорода стояло вече старшего города, э котором сосредоточивалось управление всем племенем. В важных делах иногда на вече старшего города участво­вали и пригороды. У некоторых племен наряду с вечем стояла и княжес­кая власть; так было, например, у древлян. Но с прибытием князей этот порядок остался, кажется, только у новгородцев. В прочих же племенах власть веча заменилась верховной властью русского князя, и веча соби­рались только изредка — или за отсутствием князя, или в иных крайних случаях, — обыкновенные же дела городской земщины, ежели не дохо­дили до князя и его наместника, решались старостами и другими земс­кими начальниками. Впрочем, права веча полностью никогда не унич­тожались.

Состав земщины (классы русского общества). Общинная жизнь, про­глядывающая в образе городского устройства и поселения, является в полном своем развитии в земских отношениях городских жителей друг к другу и к обществу. Эти отношения и по прибытии князей остались почти неизменными. Все жителя не Руси издревле разделялись на ста­рейших (больших) и молодших (меньших). Эти два вида подразделялись на три разряда: бояр, купцов и черных людей.

Бояре составляли первый класс общества — аристократию. Они при­надлежали, по происхождению своему, к знаменитым фамилиям в об­ществе и составляли коренное, старшее население городов; они же были главными землевладельцами — собственниками. Такие землевладельцы существовали не у одних славянских племен на Руси, но и у всех славян; так, у сербов были свои бояре, называвшиеся волостелями. Богатство,

Посады и крепости разделялись на улицы; так, в Новгороде на торговой стороне, т. е. собственно в славянском городе, были улицы: Славная, Слан нова, Коржевс-кая, Рогатица и др. В княжеском городе, или на Софийской стороне — Чудинцо-ва, Добрынина, Редятина и др., преимущественно называвшиеся по прозвищам знаменитых княжеских дружинников. В Киеве, по летописям в 1-м периоде, встречаются улицы: Хозарская, Посынча. Кроме улиц а Новгороде и Киеве были торговые площади или торговища, именно в той части города, которая принад­лежала земцам, вероятна то же было и в других городах, но мы не имеем об этом никаких известий.

63


обширные владения, а также сосредоточение управления в руках бояр очень рано отделили их роды от массы других граждан; но, несмотря на это, они все-таки сохранили тесную связь с остальным народонаселени­ем. Бояре жили не отдельно от зеицев, атакже в посадских улицах ибыли членами уличанских общин; поэтому и интересы их были тесно связаны с интересами той городской обща бы или улицы, к которой принадлежал их род. Обидеть боярина — значило обидеть целую улицу, и она вся по­дымалась за боярина; и наоборот— обесчестить чем-либо улицу — зна­чило обидеть тот боярский род, который к ней принадлежал. С прибыти­ем варяго-русских князей во многих городах эти отношения бояр к ос­тальному народонаселению сильно изменились; однако же в городах самостоятельных все еще ясно обозначаются следы старых отношений. Так, например, в Новгороде, Пскове и др. каждый конец города, каждая улица, составлявшие отдельную общину, имели свои боярские роды, и отношения их к общине остались почти неизменившимися. Сами кня­зья в важных случаях обращались к боярам за советом; земцы же счита­ли бояр своими руководителями, тем более, что многие из них жили на земле бояр или были у них в долгу. В Новгороде бояре назывались вящи­ми, лучшими, передними людьми — названия чисто общинные, а не ро­довые. Слово «боярин», без сомнения, появилось в Новгороде одновре­менно со словом вящие, лучшие люди и происходит от прилагательных — «болий», «больший». Как и когда образовались в новгородском обществе большие люди или бояре — мы не знаем; знаем только, что новгородцы постоянно разделялись на больших и меньших людей и что еще перед призванием Рюрика в летописи упоминается о старейшине Гостомысле, который собирал владельцев новгородской земли, *сущчх под ним*, на совето приглашении князей. Следовательно, большие люди, владельцы, бояре были в новгородской земле до Рюрика. Знаем также, что в Новго­роде народ, черные люди, меньшие люди не были безгласной толпой, по­рабощенной большими людьми, а принимали деятельное участие на вече: следовательно, бояре, большие люди не были особенным племенем побе­дителей, а принадлежали к тому же племени, что и остальные граждане, происходили из того же народа. Знаем еще, что в Новгороде при чисто общинном устройстве каждый конец, каждая улица составляли свою общину; в каждой же новгородской улице были свои бояре, находивши­еся в связи со своими уличанами; следовательно, бояре происходили из уличан же, составляли с ними одно и были только лучшими людьми из уличан. Притом, по общему устройству Русской земли поземельное вла­дение разделялось на общинное и частное. Общинная земля принадле­жала всей общине, и члены общины могли только пользоваться ею, и пользовались только те члены, которые или не имели средств приобрес­ти участки земли в полную собственность, или не могли охранять ее и потому довольствовались общинной землей. Частную же поземельную собственность приобретали все, имевшие средства к приобретению и ох-

64


ранению своих поземельных владений. Следовательно, приобретение зем­ли в полную собственность было первым признаком, отличающим част­ных собственников от общинников. Таким образом, первыми древней­шими боярами в Новгороде были большие землевладельцы, имевшие в своей собственности большие поземельные владения. Известно, что Нов­город был первоначально славянской колонией в земле финнов и посто­янно распространял свои владения посредством торговли и колонизации среди финнов; следовательно, приобретение земли было возможно толь­ко силой, через оттеснение финнов, а посему и на охрану приобретенной земли от притязаний старых хозяев требовались также силы и средства; стало быть, если какое-нибудь частное лицо имело столько силы и средств, чтобы приобрести землю и защищать ее от нападений старых ее хозяев, то тем самым это лицо приобретало перевес над другими своими согражданами и такой человек, естественно, делался лучшим, большим, влиятельным членом той общины, к которой он принадлежал. И действи­тельно, по всем дошедшим до нас известиям, начиная с XVI в., новгород­ские бояре прямо называются огнищанами, т. е. людьми, имеющими свое собственное огнище. Огнищем же еще в настоящее время в северном крае Руси называются земли, занятые кем-либо под пашню посредством вы­жигания леса; следовательно, название бояр огнищанами прямо указы­вает на них, как на землевладельцев-собственников, т. е. таких людей, которые сделали себе собственными средствами огнище, расчистив ди­кий лес под пашню и населив занятое место земледельцами. Эти земле­дельцы получали землю при условии признания власти огнищанина и обязывались производить земледельческие работы, как на себя, так и на них.

Купцы. Первое известие о купцах мы встречаем в летописи под 907 г., в словесном договоре Олега с греками, где, между прочим, говорится толь­ко о гостях, т. е. о купцах, приезжающих в Константинополь для торгов­ли1. Далее купцы в первый раз под этим именем являются в договоре Игоря с греками в 945 году, где между послами от князя и от бояр упомя­нуты послы от купцов3. Это свидетельство Игорева договора ясно пока­зывает, что уже в то время купцы составляли особый класс общества, осо­бенное сословие, если можно так выразиться. Следовательно, и тогда не всякий, кто продавал и покупал, назывался купцом, но только тот имел это название, кто постоянно занимался торговлей; в противном случае не было бы надобности и даже возможности отправлять особое посоль­ство от купцов. Князь и бояре, как видно из самого договора, тоже тор­говали. В договоре сказано: *А великий князь Русский и боляре его да посылают в греки к великим царем Греческим корабли, елико хотят,

1    «Иже придут гости, да емлют месячину яа 6 месяц...» (Лавр, сп., стр. 25).

2    В договоре так сказано: «Купец Адунь, Адулб, Иггивлад, Олеб Фрутан, Гомол,
Куци, Емиг, Турбид, Фурстен, Игельд, Турберн, Моны, Руальд, Свей, Стир, Ал­
дан, Тилена, Пубьксар, Вузлев, Синко, Борнч, Бруны, Ровлд, Гунастр, Фрастен».

65


со слы и гостье, яко же им установлено есть» (Лавр, сц,, стр. 24). Отсю­да ясно, что кроме князя, бояр и его дружинников торговлей занимались и другие люди, для которых она составляла промысел и которые поэто­му назывались купцами, торговцами; а особое посольство от купцов по­казывает, что этот класс был довольно многочислен и имел свой значе­ние в государственном устройстве, составлял корпорацию, которая хо­рошо понимала свои выгоды и умела ограждать их посольством в то время, когда князь и бояре ограждали свои выгоды своими посольства­ми. Встречая же в договоре в посольских именах от купцов между скан­динавскими именами и чисто славянские1, мы должны заключить, что купцами на Руси были славяне и скандинавы, а от этого двойного соста­ва купеческое сословие было тем сильнее и многочисленнее. Союз лиц разноплеменных — скандинавов н славян — показывает, что купеческий класс уже тогда имеет свое определенное устройство, свои сословные ин­тересы, которые были настолько ясны, что соединяли в одно целое лю­дей разноплеменных. Это соединение, конечно, было общинное, ибо толь­ко община не обращает внимания на разноплеменность. Более ясное под­тверждение этому мы увидим во 2-м периоде, а теперь скажем только, что купцы составляли свои общины (сотни), которые имели своих выбор­ных старост (сотских). Общинный характер купечество сохраняло не только дома, но и во время торговых разъездов по чужим землям: для безопасности торговля велась не иначе как караванами. Члены этих тор­говых общин были соединены клятвой (ротой) и назывались ротника-ми; их караваны носили название дружины, а караванные начальники — старост. Итак, в древнем русском обществе, при самом образовании го­сударства купцы имели уже общественное значение, принимали участие в общественных делах и пользовались почетом даже от чужеземцев2.

Черные люди (молодшие люди). Так назывались земледельцы и раз­ные ремесленники, жившие в селах, или же по городам особыми слобо­дами или улицами3. Название черных людей мы взяли из последующего периода: в описываемое же нами время это название в древних памят-

1 Таковы следующие имена: Кудц, Тилена, Синко, Борич и несколько других.

г Константин Порфирородный в своей книге «О церемониях» свидетельствует, что вместе саеликой княгиней Ольгой в императорском дсорцебыли приняты 44 рус­ских купца и два раза обедали там за особым столом вместе с послами и получали подарки: в первый раз по 12 милиарезлй, а во второй по 6 милиареаня на челове­ка. А по свидетельству Игорева договора, гости или купцы подписывали даже договоры с греками, гак лее как и послы. Б договоре скалено, что один экземпляр договора был подписан греческими императорами, а другой — княжескими по­слами и гостьми. Вот слова договора: «Мы же с вещанием все написахом на двое харатью, а едина харатия есть у царства нашего, на ней же есть крест и имена наша написана, а на другой слы ваши и гости ваши» {Лавр, сп., стр. 27).

3 О том, что земледельцы жили по городам, свидетельствует описание осады Коро-стевя Ольгой, где, между прочим, Ольга говорит коростенцам: ecu гради ваши предашася мне, а ялися по дань, и делают, нивы своя и земли своя» (Лавр, сп., егр. 30). О ремесленниках, живших по городам, мы имеем свидетельство в про­звищах новгородских концов — Плотницкого и Гончарского.

66


 не встречается, и черные люди постоянно называются людинами или гражданами. Людины также, как и купцы, разделялись на общи­ны, которые в городах назывались улицами, слободами, а вне города — селами, деревнями и починками. Об общественном устройстве этого клас­са в 1-м периоде русского законодательства мы не имеем определенных указаний и можем заключить о нем только по свидетельствам памятни­ков, относящихся ко 2-му периоду; памятники же эти постоянно и ясно свидетельствуют, что слободы, села и деревни черных людей всегда име­ли общинное устройство, т. е. сеои веча и сходки и своих начальников. К черным людям в городах относились: во-первых, торговцы, не записан­ные ни в какую купеческую общину, во-вторых, ремесленники и, в-треть­их, разные чернорабочие люди. В селах же к черным людям принадлежа­ли земледельцы и сельские промышленники, жившие на землях, принад­лежавших общинам или частный владельцам. Черные люди в городах, если занимались торговлей, то причислялись к купеческой общине и ве­дались купеческими старостами. Но принадлежность их. к купеческой общине основывалась только на единстве их занятий с купцами. В уп­равлении ими к купеческим старостам присоединялся еще тысяцкий, который был один на весь город. Кроме того, они имели общинные сот­ни, управлявшиеся сотниками, избиравшимися из своей среды. Черные люди, как городские, так и сельские, непременно тянули к какой-либо городской черной сотне или сельской общине и непременно должны были иметь оседлость, т. е. дом н известную долю городской или сельской зем­ли, что в городах называлось двором, а в селах Обжею или вытью. Люди же, не имеющие определенной доли общинной земли или не причислен­ные ни к какой общине, назывались изгоями и оставались в этом поло­жении до тех лор, пока не получали определенной доли земли и не при­числялись к какой-либо общине. Черные люди считались полноправны­ми людьми в русском обществе, имели своих представителей и свой голос на вече, в селах точно также крестьянские общины имели своих старост, свое земское управление и суд. Каждый член общины имел голос на сель­ском вече, участвовал в выборе начальников, раскладке податей и дру­гих общественных делах; но черные общины, как городские, так и сель­ские, будучи *молодшими*. подчинялись почти всегда ^старейшим», т. е. боярам и купцам, и шли за ними; так, напр., в Новгороде и пригоро­дах каждая улица и каждый конец имели своих бояр и своих купцов, с которыми в общественных делах заодно действовали и черные люди. По закону черные люди были поставлены в некоторую зависимость от своих старших уличан; в уличянских общинах они не имели выборных из сво­его класса старост, а подчинялись тысяцкому, выбираемому на весь го­род. В селах же большая часть крестьянских поселений была на землях богатых землевладельцев — бояр или купцов; следовательно, тамошние черные общины были уже в большей или меньшей зависимости от своих вотчинников. Впрочем, юридические права меньших или черных людей

67


относительно общественных дел были почти одинаковы с правами стар­ших или вящих людей и на вече снги также имели силу и голос.

Таким образом, земские жители наших древних городов и селений разделялись на три класса или на чри сословия: бояр, купцов и черных людей или людинов. Но кроме этих трех классов были еще два — воль­ных людей и рабов. И те и другие не имели никакого участия в обществен­ных делах: вольные люди потому, что не имели никаких общественных обязанностей, а рабы потому, что не считались личностью.

Вольные люди не имели общественной организация, не несли об­щественных повинностей и потому не имели никакого участия в обще­ственных делах; они не имели даксе земли на свое имя. Вече и власти не имели прямого отношения к вольным людям, за ними признавалось только личное право. Вольный человек состоял под покровительством законов, которые защищали его от обид. Кто же принадлежал к числу этих людей? Во-первых, те, которые не выделились еще из семьи и со­стояли под властью родителей или того старшего родственника, кото­рого семья признала своим домохозяином. Они оставались на правах вольных людей до тех пор, пока не поступали в члены общины. Они могли требовать суда и защиты, когда их кто-либо обижал, а равным образом и сами отвечали, когда являлись нарушителями чужих прав. Далее этого отношения вольных людей к власти и закону не простира­лись. Им предоставлена была полная свобода заниматься чем хотят, жить как знают и там, где их примут, для них были открыты все рус­ские владения. Во-вторых, к вольным людям принадлежали также те, кто не вступал в члены ни одной из общин, — это совершенные бедняки или люди, только начинавшие разживаться. Они ходили из края в край, добывая себе пропитание ручной работой и разными мастерствами. Это были, большей частью, самые беспокойные и буйные люди; из их сре­ды вырастали отчаянные пьяницы, гуляки, кулачные бойцы, мошен­ники и т. п. Это были пролетарии в полном смысле слова. К счастью русской земли, эта бродячая и буйная масса людей далеко ие вся нахо­дилась в бесприютном положении, Наибольшая часть этой неугомон­ной вольницы, перебесившись и наскучив своей бесприютностью, с ле­тами старалась где-нибудь приютиться и осесть, следовательно, всту­пить в первый отдел вольных людей: одни из них делались работниками у зажиточных хозяев, другие поступали в подсуседники. Положение их было уже не прежнее — бесприютное и бродячее, они были уже недале­ки от вступления в члены общин, и последние, если находили их людь­ми мирными, заботящимися о хозяйстве, всегда охотно принимали в свою среду, наделяли участками земли, причем на первые годы со зна­чительными льготами в податях и повинностях.

Рабы (челядинцы) или невольники также не были членами общин, потому что не признавались за лиц и были частной собственностью свое­го владельца, который мог их продавать, закладывать, дарить и даже

68


убивать1. В первом периоде на Руси было очень много невольников, так как в это время особенно много велось войн и все военнопленные, как известно, делались невольниками. Из договора Олега с греками видно, что русские в его время скупали невольников для торговли, так что гре­ки в договорах с русскими должны были назначить определенную цену для выкупа своих, находившихся в рабстве у руссов2. Святослав, исчис­ляя своей матери товары, идущие в Болгарию, говорит: чИз Руси же ско­ра и воск, мед и челядь» (Лавр, си., стр. 36). Греческие и арабские писа­тели также свидетельствуют, что русские торговали невольниками в Гре­ции, в западной Европе (в Ахене, куда приходили по Рейну), Камской Болгарии и Хозарии.

Таким образом, русское общество в первом периоде законодательства делилось на три разряда: к первому принадлежали бояре и купцы — клас­сы, составлявшие общественное устройство в тесном смысле, сюда же от­носились и черные люди; ко второму — вольные люди и к третьему — невольники или рабы. Два последних разряда не имели никакого влия­ния на общественный ход дел.

Поземельное владение. Первоначальная и более распространенная форма поземельного владения у славян на Руси была чисто общинная. Эта форма никогда не прекращалась в нашем отечестве и существует еще и до сих пор по всем селам и деревням, потому что и теперь в сельских общинах земля принадлежит не отдельным лицам как собственность, а общине, и крестьяне владеют участками земли только на праве пользо­вания. В древности этот порядок землевладения соблюдался и в городах. Член городской общины не мог яи продать, ни заложить участок городс­кой земли, состоящий в его ведении, точно так же, как теперь не может этого сделать крестьянин относительно своего участка в сельской земле. Но несмотря на то что общинное владение землей постоянно оставалось и остается главным и более распространенным, тем не менее оно не было единственным на Руси, и, вероятно, еще в глубокой древности рядом с общинным поземельным владением было владение и частное, что также служит прямым доказательством общинного, а не родового быта, при котором частное владение было бы невозможно. Последнее приобрета­лось в древней Руси необыкновенно легко. Из-за малочисленности пер­воначального слааянского населения на Руси сравнительно с огромным

В случае побега или пропажи тел я дина хозяин мог искать его как вещь, себе при­надлежащую. В договоре Олега е греками сказано: «„.пагубиша челядин, и жали ют, да ищут а обретояое да имущ еп (Лавр, сп., стр. 18). То же подтверждено в договоре Игоря: *..аще ускочитъ челядин от Руси... да поймут и; аще не обря щется... две половоце ja челядин* (Лавр. сп.,стр. 26). Даже за убийство ряба взыс­кивал только хозяин, а ас община.

В договоре Игоря с греками сказано: * Елико хрестиан от власти нашея плене на проведут Русь, ту аще будет унпша, или девица добра, да вдадят jxamnuK 10 и поймут и, аще ли есть средавич, да вдаст золотник S, и поймут и; аще ли будет стар, или детещ. да вдаст златних б* (Лавр, сп., стр. 26).

69


пространством земель, покинутых, туземцами, за общинными поземель­ными владениями оставалось много земель, никем не занятых, извест­ных впоследствии под именем диких полей, диких лесов и пущей. По­этому каждый, кто расчищал дикий лес или возделывал дикое поле соб­ственными средствами, вместе с тем делался и полный: владельцем, собственником занятой им земли. За первым занимателен дикому не при­надлежащей земли нашим законодательством признавалось право соб­ственности и в последующее время (в XV и XVI вв.) уже на памяти исто­рии. Следовательно, тем менее мы имеем право отвергать его при первом занятии земли славянскими племенами. Наоборот, тогда считалось зас­лугой, если кто обрабатывал дикую землю, потому что главной заботой славянских общин было как можно более возделывать земли. Вообще, во всех древних славянских общинах мы находим и частную поземель­ную собственность; при этом частные собственники всегда пользовались у них большим уважением. Они назывались отчинникаяи, владетеля­ми, держателями земли, бащинниками, составляли высший класс об­щества и вмели большое влияние на дела общественные; земля сообща­ла им особый вес и уважение от сограждан.

По прибытии варяго-русских князей к этим первым двум формам поземельного владения присоединялись две новые формы, а именно вла­дение княжеское и владение поместное.

Княжескими землями назывались те волости, города, села и угодья, которыми владели князья. Что князья имели в атом периоде свои позе­мельные владения, мы убеждаемся положительными свидетельствами летописи. Так, например, Вышгород, по свидетельству летописи, принад­лежал княгине Ольге, Берестово и Предславино — Владимиру1. Княжес­кие земли разделялись на два разряда. К первому принадлежали земли, уступленные князю земщиной. Эти земли не были полной собственное-тью князя, потому что они давались не лично тому илл другому князю, а составляли принадлежность княжеской власти вообще. Поэтому князь владел ими только до тех пор, пока был князем у той области, которая дала ему земли. Второй род княжеских земель составляли земли, приоб­ретенные покупкой от частных собственников или расчищенные на кня­жеский счет из диких полей и лесов. Эти земли были полной собственно­стью князя и оставались за ним и тогда, когда он переходил на княжение из одной области в другую.

Поместными землями назывались такие земли, которые князь да­вал своим дружинникам на время службы или на целую жизнь, но без права продавать, закладывать или передавать по наследству. Следова­тельно, в поместных землях в то время еще не было права собственности,

Нестор, говоря о женах я наложницах Владимира, упоминает о городах и селах, принадлежащих ему и Рогнеде, чоже посади наЛыбеди, идеже ныне стоит сельцо Предславино, а наложниц бе у него 300 Вышгороде, а 300 Белгороде, а 200 Берес-тоее.вселе, еже зовут Берестовое* (Лавр, сп., стр. 43).

70


а только право пользования ими. Первое упоминание о поместной разда­че земель относится ко времена Владимира. По свидетельству саги Ола-ва Тригвеесона, Владимир дал в поместье Сигурду, дяде Олава по мате­ри, большие поземельные владения. Поместные владения раздавались, вероятно, из княжеских, а не лзобщинных земель, по крайней мере так делалось в те времена, от которых дошли до нас официальные свидетель­ства о такой раздаче.

Доходы князей и дружинников были двух родов: к первому принад­лежали доходы, получаемые князем и его дружинниками с племен, вре­менно уступавших только силе русского князя, но еще не признававших его постоянной власти; ко второму роду относились доходы с племен, которые уже составили владения русского князя, признавали его верхов­ную власть и называли его своим государем. К племенам, не признавав­шим власть князя, принадлежали при Олеге древляне, хорваты, дуле­бы, тиверцы, радимичи, и в начале его княжения — северяне. При Иго­ре продолжали быть в прежних отношениях к русскому князю древляне, радимичи, хорваты и тиверцы, и вновь поступили уличи, а при Святос­лаве и Владимире — вятичи1. 05 этом сборе дани мы имеем, кроме лето­писных известий, свидетельства греческих писателей. Константин Пор­фирородный, современник Игоря, говорит: «Князья русские обыкновен­но при наступлении ноября месяца со всей Русью выходят из Киева и отправляются или в полюдье (по гречески гира), или в славянские земли древлян, дреговичей и других славян, платящих дань Руси». Это заме­чание императора о сборе дани русскими князьями с непокоренных пле­мен вполне согласно с нашей летописью не только в отношении к назва­ниям племен, платящих дань, во даже в отношении времени года, когда она собиралась. Константин пишет, что князья выходили для сбора дани в начале ноября; у Нестора сказано: *Приспе осень, наш (Игорь) мысли-ти на древляне, хотя примыслити большую дань* (Лавр, сп., стр. 28). Такое согласное свидетельство двух совершенно разных писателей под­тверждает истинность события.

Доходы князей и их дружинников с племен совершенно покоренных состояли, кроме дани, в судных пошлинах, вирах, оброках и пользовании

1 С этих племен князья пользовались только данью, которую большей частью дол­жны были собирать силон, отправляясь туда или сами, или с дружиной, или по­сылая туда воевод. Так, в летописи об Олеге сказано: *Поча Олег ваевати древ-л.чни, и примучив и, имяше на них дань по черне куне* (Лавр, сп., стр. 11). 06 Игоре летопись также говорит: гИде на древяяны, и победив, взяожи на ня дань большее Одеговы.» (Лавр, сп., стр. 21). Или: *И примучи Свенелъд, воевода Иго-рев, уличи, и возложи ко ни л: дань, и вдаст Игорь дань Свенеяъду*. Или дружина говорит Игорю: tПойди, княже, с нами е дань, да и ты добудеши и мы» (Лавр, сп., стр. 28). О Святославе летописец говорит: "Вятичи победи Святослав, и дань на них взяожи* (Лавр, сп., стр. 34). Все эти свидетельства прямо покалывают, что дань платили племена, еще несовершенно покорные русскому князю, атолько уступающие его силе, и что за этой данью нужно было всякий раз ходить; так Олег ходил за данью к древлянам. Игорь также должен был ходить или посылать Свенельда и был убит древлянами во вреия сбора дани.

71


разными угодьями и промыслами. Сама дань с таких племен собиралась не силой, но были уже определена самими князьями по взаимному согла­сию с данниками. Так, о дани, платимой славянами ильме некими, кри­вичами, мерью и новгородцами, в летописи казано: *И уставы (Олег) дани славеном, кривичам и мери: и уставы варягом дань даяти от Нов­города гривен В00 на лето* (Лавр, ш., стр. 11). Или, вслед »а совершен­ным покорением древлянской земли Ольгой, летопись говорит: «И иде Волъга по Дереветей земли с сыном своим и с дружиною, уставляющи уставы и уроки*; или: *Иде Волыс Новгороду и устави по Мете погос­ты и дани, и по Луге оброки и дани: жшища ее суть по всей земли, знаме­ния и места и погосты, и по Днепру перевесища и по Десне, и есть село Ольжичи и досель*.

Теперь разберем каждый из источников княжеских доходов, полу­чаемых с покоренных племен; эти источники были:

Во-первых, дань, которая отличалась от дани с племен побежденных, но непокоренных, тем, что она была определена и иначе называлась уро­ком, как сказано об Ольге по покорении древлянской земли: *Иде поДе-ревстей земли, уставляющи уставы и уроки*. Для сбора гякой дани по­сылался не воевода с полками, а чиновники, называвшиеся даныдика-ми, а иногда эта дань доставлялась прямо от самих городов князю или его наместнику.

Во-вторых, полюдье; так назывались дары, даваемые киязю во время его объездов волости для суда и расправы; эта подать была поголовной.

В-третьих, судные пошлины. Эти пошлины взимались с каждого суд­ного дела и шли в казну князя. Для отправления суда князь или сам ез­дил по областям, или посылал дружинников, или держал по городам и волостям тиунов. Кроме этой пошлины взималась плата тнуну и его слу­жителям.

В-четвертых, виры и продажи. Вирами назывались денежные пени с преступников, убийц, разбойников и воров, за исключением той части, которая шла на удовлетворение обиженных. Этот источник доходов по­явился со времен Игоря. Убийца, по тогдашним законам, подвергался мести родственников убитого, а имение его шло князю в уплату виры, т. с. пени за убийство. В платеже виры, в известных случаях, участвова­ла та волость или вервь, к которой принадлежал убийца. Такая вира на­зывалась дикой. Воры и разбойники, кроме денежной пени, платили за всякое увечье в казну князя — продажу. О вирах еще не упоминается в договорах Олега с греками, но при Игоре и Святославе вирные доходы уже имели определенную цель; они собирались на содержание коней и оружия для войска, конечно, княжеского, т. е. дружины. *Оже вира, то на дружьи и на коних буди», говорит летопись.

В-пятых, оброки. Так назывались подати, платимые с земель, состав­лявших собственность князя или уступленных ему земщиной. Так, в ле­тописи сказано об Ольге, что она установила по реке Луге оброки.

72


В-шестых, разные угодья, принадлежавшие князю: рыбная ловля, ловища зверей, перевесища, бортные угодья и т. п. О всех этих угодьях упоминается в летописи при описании аохода Ольги из Новгорода в Киев (Лавр, сп., стр. 11). Князь имел складочные места по городам и селени­ям, где хранились сборы с княжеских угодий. Так, при осаде Белгоро­да упоминается о княжеской медуше, где складывался мед с княжес­ких бортей.

В-седьмых, торговля. В ней князья уже в первом периоде прини­мали деятельное участие, отправляя свои товары в Грецию, Хозарию, Камскую и Дунайскую Болгарию и, вероятно, в западную Европу через Балтийское море. Святослав сам говорил, что в Дунайскую Болгарию идут из Руси меха, медь, воск и невольники (Лавр, сп., стр. 33). Этим товаром русские князья были богаты, потому что он составлял дань, взимаемую с подвластных племен. На то, что князья торговали, мы имеем прямые указания в договорах Олега и Игоря с греками. В дого­воре Игоря сказано: * Великий князь и бояре его да посылают в Греки корабли, сколько хотят, с послами и гостьми*. Ас гостьми корабли конечно посылались для торговли, ибо гостьми в то время назывались именно купцы, отправлявшиеся с товарами в чужие земли. За последу­ющее время мы имеем свидетельства, что князья были одними из важ­нейших торговцев; для них даже была привилегия: пусть, говорилось,-сначала расторгуются княжеские торговцы, а потом могут торговать и другие.

Источниками доходов дружинников были: во-первых, управление разными городами, которые поручались им от князя. Доход от управле­ния прямо назывался впоследствии наместничьим доходом или кормле­нием и состоял из натуральных повинностей, доставляемых наместнику в известные сроки. В следующем периоде мы увидим во всех подробнос­тях как порядок сбора, так и количество доходов, получаемых намест­ником, а равно и те случаи, по которым наместнику доставлялся тот или другой сбор. В настоящем же периоде об этом доходе дружинников мы не имеем достаточных данных.

Во-вторых, судные пошлины, они получались дружинниками с суд­ных дел в тех областях, в которые они посылались князем для суда и уп­равы. Вообще всякая посылка дружинника в какую-либо область была соединена с узаконенным для него доходом. Этот доход назван в Правде Ярослава «уроком». В этом законодательном памятнике мы находим ус­тавные грамоты об уроках вирнику, мостнику и городнику.

В-третьих, военная добыча, торговля и сбор дани с побежденных народов. В торговле дружинники участвовали так же, как и князья. Это мы уже видели в договоре Игоря с греками, где сказано, что князь и бояре могли посылать в Грецию корабли с товарами (Лавр. сп.,стр. 24). Кроме того, дружинники получали от князя жалованье серебром или товарами.

73


В-четвертых, поместья. Этим источником дохода дру лсннники в пер­вом периоде пользовались в незначительной степени, что обусловлива­лось самим характером жизни дружинников, который был в это время полукочевым. С другой стороны, и само число поместных владений было в то время еще очень незначительво. Свидетельство о раздаче поместий при Владимире мы встречаем в исландских сагах (Олава Григвеесона).

ПАМЯТНИКИ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА ПЕРВОГО ПЕРИОДА

Догоепр Олега с греками. Уголовные .шкпны. Законы гражданские Законы госудирспвенные Цогояор Игоря. Официальные бумаги.

Значение памятников первого периода. Первые и единственные до­шедшие до нас от первого периода памятники русского законодательства мы находим в договорах Олега и Игоря с греками. О сих договорах в на­шей исторической критике много было недоумений и споров относитель­но их подлинности, но трудами Карамзина, Круга, Эвер«а и Погодина споры и недоумения в настоящее время уничтожены и подлинность до­говоров не подлежит никакому сомнению. Договоры быля действитель­но заключены между Русью и греками и дошли до нас в тогдашних, со­временных официальных переводах с греческого языка. Б подлинности легко убедиться, сравнив язык летописи с текстом договоров. В летопи­си Нестора язык правилен и строен, а в договорах язык еще не покоряю­щийся перу и не могущий объяснить многих понятий, которые нужно было выразить. В них виден перевод с греческого, но не такой, как пере­вод священного писания — видно, что переводил толмач. Первый дого­вор между Олегом, великим князем Русским, и византийскими импера­торами — Львом и Александром, ио нашему летосчислению был заклю­чен в 911 году 2 сентября в воскресенье. Он сохранен катим летописцем в полной копии с грамоты, привезенной послами Олега из Константино­поля, с подписью императора и русских послов. Датум этой грамоты сле­дующий: *Наше царское величество дали сие написание месяца сентяб­ря 2-го в неделю 15, в лето от создания миру 6420*. Второй, т. е. Игорев договор, был заключен с византийскими императорами Романом, Кон­стантином и Стефаном в 945 году. Он сохранен летописцем в копии с про­екта, составленного в Византии но взаимному соглашению византийско­го двора с русскими послами, и привезенного в Киев к Игорю на утверж­дение, как явствует из заключительных слов самой грамоты: «Да аще будет добре (т. е. понравится), Игорь великий князь, да хранит си лю­бовь правую, да неразрушится, дондеже солнце сияет, и весь мир сто­ит, в нынешняя веки и в будущая*.

Договоры сии имеют важное значение в истории русского законода­тельства; они служат верным и ясным свидетельством того юридическо-

74


го и административного состояния, в котором находилось русское обще­ство в конце IX и в первой половине X века, т. е. в первый век существо­вания русского государства. Подробное изучение сих памятников откро­ет вам, конечно, далеко не все, однако многие и очень важные стороны юридического быта ваших предков при первых варяго-русских князь­ях. В этих договорах для нас важно и поучительно каждое слово, ибо на­добно заметить, что договоры сии были писаны тем именно языком, ка­ким говорили приднепровские руссы, Олеговы и Игоревы современни­ки . Мы видим в договорах, как выражали свои понятия об общественной жизни тогдашние русские люди, следовательно — как понимали обще­ственную жизнь, насколько были развиты в ней. Пытались утверждать, что договоры эти принадлежат только варяго-руссам. Но договоры зак­лючались не одними варягами, так как последние были малочисленны; договоры принадлежали всему обществу, т. е. как варягам, так и славя­нам. На это указывает, во-первых, их содержание, сходное со славянс­кими законами и, во-вторых, сам язык договоров: на нем говорило все Приднепровье, и язык этот был чисто славянский. Притом в самих дого­ворах., в именах послов ясно видно, что здесь принимала участие вся рус­ская земщина.

Договор Олега с греками. По порядку сперва обратимся к Олегову договору 911 года. Договор сей по содержанию своему разрешает много юридических вопросов, относящихся к Олегову времени на Руси; из ста­тей его мы отчасти можем видеть, насколько в то время русский закон охватывал разные условия, разные случаи народной жизни. Чтобы удоб­нее и в большей связи рассмотреть разные понятия Олеговых руссов о праве, высказанные в договоре, я разделяю статьи договора на уголов­ные, гражданские и статьи государственного права.

Уголовные законы. Начнем со статей, относящихся к уголовному праву. Сюда относятся статьи 2,3, 4, 5 и 12 Олегова договора с греками.

Вторая статья договора свидетельствует, что во времена Олега рус­ское общество при разборе обид и преследовании преступников уже не допускало самоуправства и требовало суда над преступниками, чтобы обиженные представляли свои жалобы общественной власти, а не сами разделывались с обидчиками. Статья говорит: «А о головах, когда слу читея убийство, узаконим так: ежели явно будет по уликам, представ­ленным на лицо, то должно верить таковым уликам. Но ежели чему не будут верить, то пусть клянется та сторона, которая требует, что­бы не верили; и ежели после клятвы, данной по своей вере, окажется по розыску, что клятва дана была ложно, то клявшийся да приимет казнь». Здесь явно и прежде всего выступает суд как главное основание общественного благоустройства. На суде главным доказательством и ос­нованием обвинения считалось поличное^ тогдашний суд решал дело по одному поступку, каким он есть налицо; обвиняемый в убийстве был признаваем убийцей, ежели труп убитого был ему уликой. Но, впрочем,

75


и при главном основном судебном доказательстве закон н& отвергал дру­гих доказательств — он допускал и спор против улик: обвиняемый мог по закону требовать, чтобы не верили уликам, т. е. отводить их от себя; но в таком случае он должен был подтверждать свое требование клятвой, и если после клятвы по розыску оказывалось, что клятва была дана лож­но, то клявшийся за это подвергался особой казни. Таким сбразом, в числе судебных доказательств того време ни кроме поличного мынаходим клят, ву или присягу и розыск, может &ыть допрос свидетелей Клятву по за­кону должен был давать тот, кто отрицал или отводил от себя улики. Сии судебные доказательства вполне согласны с доказательствами, находя­щимися в Русской Правде и других последующих узаконениях; следова­тельно, нет сомнения, что суд и судебные доказательства Олегова догово­ра принадлежат русскому законодательству. Тогда возникает вопрос — кто по Олегову договору производил суд над преступниками? Ответа на этот вопрос договор не предоставляет, но судя по тому, что, по свидетель­ству летописи, князья были приглашены именно для того, чтобы судить по праву, должно допустить, что суд производили или сами князья, или лица, ими для этого поставленные, т. е. княжеские муяси, наместники, тиуны и вообще судьи, которые, вероятно, бывали и между руссами, при­езжавшими в Константинополь; ибо известно, что вместе с русскими куп­цами, ездившими в Грецию, отправлялись и гости, посылаемые собствен­но князем с его товарами, из которых, конечно, князь выбирал людей, которым поручал в случае надобности и суд над отъезжающими в Гре­цию. А может быть, такие судьи выбирались и самими отъезжающими купцами на основании общинных начал, ибо ездить целыми общества­ми, со своими старостами и судьями, было в то время в обычае повсю­ду — и у нас, и в Западной Европе. Доказательством тому служат все тор­говые договоры того времени. В XII и XIII веках писались особые уста­вы, по которым купцы должны были поступать, живя в известном городе. До наш дошли ганзейские уставы, известные под названием *Скры*. В каждом городе, куда приезжали ганзейские купцы, были конторы, где хранились эти законы.

По свидетельству третьей статьи договора, убийца по русскому зако­ну подвергался смерти на месте преступления, но в то же время закон допускал выкуп, или вознаграждение ближних убитого имением убий­цы, ежели убийца скрывался, причем ближние убитого получали только то имение, которое по закону принадлежало убийце, и не могли брать имения, принадлежащего его жене. Статья говорит: *Убьет ли русин хри стианина, т. е. грека, или христианин русина, да умрет там же, где учинит убийство. Ежели же убежит учинивший убийство и ежели он имеет достаток, то часть его, т. е. что ему принадлежит по закону, да возмет ближний убиенного, но и жена убившего да удержит то, что ей принадлежит по закону. Ежели же убийца, убежав, не оставит име ния, то иск не прекращается до тех пор, пока его не отыщут и не каз

76


нят смертию*. Настоящая статья указывает на замечательное развитие права в Олегово время, именно в том, что по закону невинная жена не отвечала за виноватого мужа, гак что с первого взгляда эту статью мож­но почесть за заимствованную iij римского права н внесенную в договор византийцами; но назначение «мертной казни, малоупотребительной в подобных случаях по римскому праву, и особенно замена смертной каз­ни выкупомялиотдачей имущества убийцы ближним убитого, совершен­но неизвестное по римскому праву и сильно развитое в древнем русском праве, ясно указывают, что настоящая статья выражает чисто русский закон Олегова времени; даже та часть статьи, где жена не отвечает своим имением за виноватого мужа, нисколько не может указывать на визан­тийское влияние, ибо, с одной стороны, во всем последующем русском законодательстве невинная жена никогда по закону не отвечала за ви­новного мужа, а С Другой, и в древних исландских законах, известных под именем Gragas, тоже говорится, что ежели между супругами общ­ность имения не была утверждена особым актом, то в случае денежного взыскания на одном из них виноватый платит только из своего имения, не касаясь имения, принадлежащего другой половине. То же встречаем и в древних Моравских законах, как видно из грамоты Промысла Отто-кара (1229 года), где сказано: «Всякий убийца обязан был платить суду 200денаров, а жена его оставалась без проторей». Следовательно, этот закон, поскольку был общим для многих скандинавских и славянских законодательств, постольку был общим и для Руси, как страны, состав­ленной из элементов славянских и скандинавских. То обстоятельство, что кровавая месть в случае бегства убийцы могла быть заменена имуще­ством бежавшего, показывает, что русское общество во времена Олега стояло на той ступени развития, когда месть была ограничена судом и голова убийцы могла быть выкуплена его имуществом. Но этот выкуп был только что вводим, он еще не был определен, назначался только в случае бегства убийцы и обычай торговаться с родственниками убитого о выкупе убийцы еще не существовал. Эту первую степень смягчения мес­ти мы видим в славянских, скандинавских и вестготских законах. По этим последним убийца мог вступать в договор о выкупе с родственника­ми убитого, но прежде этого он должен был бежать в пустыню, в дикие леса и только по прошествии 40 дней после убийства мог вступать в пере­говоры через своих родственников. Бели родственники убитого не согла­шались на выкуп, то убийца мог снова возобновить свое предложение че­рез год; если и во второй раз его предложение отвергалось, то по проше­ствии года он мог вступить еще раз в переговоры. Но если и на этот раз не было согласия, то убийца лишался всякой надежды выкупить свое пре­ступление.

Четвертая статья договора свидетельствует, что личные обиды, а именно побои и раны, в современном Олегу русском обществе также под­чинялись суду и обиженный получал определенное законом денежное

77


вознаграждение. Вот изложение самой статьи: *Ежели кто ударит кого мечом, или прибьет каким либо другим орудием, то за сие ударение или побои по закону русскому да заплатит пять литр серебра. Ежели же учинившие сие не будет иметь достатка, да отдает столько, сколь­ко может, да снимет с себя и ту самую одежду, в которой ходит, а в остальном да клянется по своей вере, что у него некому помочь в пла­теже, после чего иск прекращается*. Эта статья вполне согласна со всем последующим русским законодательством, в котором постоянно личные обиды оценивались денежными пенями; так в Русской Правде читаем: *Аще ли кто кого ударит батогом, либо жердью, или рогам, то 12 гри­вен», Окончание настоящей статьи договора, по которому виновный дол­жен поклясться, что у него некому помочь в платеже, весьма важно для нас тем, что указывает на русский закон о дикой вире, развитый вполне в Русской Правде, по которому община некоторым образом отвечала за своего члена и участвовала в платеже виры. Очевидно, что зачатки этого общинного закона уже существовали при Олеге в виде круговой поруки членов общины за своего члена, обязанного платить виру или продажу, точно так же, как подобные общества были в Скандинавии под именем герадое, которые были ни что иное, как гражданский союз, заключен­ный по общему согласию различных землевладельцев для охраны вза­имного спокойствия и безопасности.

Пятая статья договора говорит, что по русскому закону в Олегово вре­мя при преследовании ночного вора хотя и допускалось некоторое само­управство, но только в крайности, когда вор был вооружен и оказывал сопротивление; в статье именно сказано: *при поимке вора хозяином во время кражи, ежели вор станет сопротивляться, и при сопротивлении будет убит, то смерть его не взыщется». Но в противном случае, т. е. когда вор не сопротивлялся и позволял себя связать, законы Олегова вре­мени, равно как и Русская Правда, строго наказывали и запрещали вся­кое самоуправство и требовали, чтобы вор был представлен на суд и под­вергся наказанию, определенному законом. В Олеговом договоре по рус­скому закону было постановлено: «...ежели вор при поимке во время сопротивления был убит, то хозяин возвращал себе только покраденное вором; но ежели вор был связан и представлен на суд, то должен был воз­вратить и то, что украл, и сверх того заплатить хозяину тройную цену украденного». Здесь относительно тройной цены, кажется по византий­скому настоянию, в договор было внесено римское quadrupli, по которо­му открытое воровство наказывалось вчетверо, т. е. возвращалась укра­денная вещь или цена ее и сверх того в наказание тройная цена вещи. По Русской же Правде, в наказание за воровство назначалась не тройная цена украденной вещи, а особенная пеня, называвшаяся продажей. Настоя­щая статья Олегова договора, преследуя воровство, в то же время запре­щает и наказывает почти одинаково с воровством насилие, совершаемое кем-либо под видом обыска, будто бы по подозрению в воровстве. Имен-

78


но в статье сказано: «Ежели по подозрению в воровстве кто будет де­лать самоуправно обыск в чужом доме с притеснением и явным насили­ем, или волмет, под видом законного обыска, что либо у другого, то по русскому закону должен возвратить в трое против взятого*.

Наконец, преследование преступников по русскому праву, современ­ному Олегу, не прекращалось и за пределами Русской земли; закон тре­бовал их возвращения и тогда, когда они успевали скрыться за границу, как прямо говорит 12-я статья договора: «Между торгующими руссами и различными приходящими в Грецию и проживающими там, ежели бу­дет преступник и должен быть возвращен в Русь, то руссы об этом дол­жны жаловаться христианскому царю, тогда возьмут такового и воз­вратят его в Русь насильно*. Это настойчивое преследование преступ­ников даже за пределами Русской земли служит явным свидетельством могущества власти и закона в тогдашнем русском обществе.

Законы гражданские. Рассмотрев статьи договора, относящиеся к уголовному праву, или те законные меры, которые русское общество упот­ребляло против нарушения прав, признанных законом, мы теперь перей­дем к статьям, указывающим на частное или гражданское право того вре­мени, т. е. рассмотрим те права, которые русское общество предоставля­ло своим членам по отношению друг к другу.

Здесь мы встречаем указание относительно прав на имущество. Вла­дение имуществом, по тогдашнему устройству русского общества, тогда только почиталось правильным и заслуживающим общественное покро­вительство и законную защиту, когда имущество признавалось за вла­дельцем по закону, как прямо говорит вторая статья договора: *Да часть его, сирень иже его будет по закону р. Но в чем состояла законность вла­дения из договора не видно; впрочем, для нас уже важно и одно указание на различие между владением законным и незаконным, ибо из него мы можем судить о благоустроенности тогдашнего русского общества и о силе закона.

Законное понятие о принадлежности имущества лицу, а не роду, в тогдашнем русском обществе уже было развито до того, что закон при­знавал отдельное имущество мужа и отдельное имущество жены и, в слу­чае взыскания за преступление мужа, в удовлетворение поступало толь­ко мужнино имущество, а женино имение закон в таком случае призна­вал неприкосновенным, как прямо сказано в третьей статье договора: *Ежели убежит учинивший убийство, и ежели он имеет достаток, то часть его, т. е. кто ему принадлежит по закону, да возьмет ближний убиенного, но и жена убившего да удержит то, что ей принадлежит по закону о. На отдельное имущество жены от мужнина имущества есть ука­зания и в летописях; так Нестор, описывая браки в племени полян, гово­рит, что невесты несли за собой приданое; или говоря об Ольге, между прочим пишет, что ей принадлежал в отдельную собственность Вышго-род: *Бе бо Вышгород град Волзин*. Это, кажется, указывает на вено,

79


которое муж давал жене в отдельную собственность от своего имения, ибо Ольга, псковитянка по происхождению, не могла иметь своим приданым Вышгорода, который находился в приднепровском краю. О вене ясно же упоминается при Владимире как о давнишнем обычае в русском об­ществе.

В одиннадцатой статье договора изложен тогдашний русский закон о наследстве, по которому в русском обществе тех лет ужебыли известны два вида наследства: наследство по завещанию и наследство по закону. Статья договора прямо говорит: *Ежели кто из русских улрет, не рас­порядившись своим имением, или не будет иметь при себе сеоих, то име­ние его да отошлют к его ближним в Русь. Но ежели он по своему име­нию сделает распоряжение, то тот, кого он напишет наследником име ния, да возьмет назначенное ему, да наследит имением. За к он о наследстве по завещанию ясно свидетельствует, что на Руси в Олегово время имуще­ство принадлежало лицу, а не роду; ибо если бы имущество принадлежа­ло роду, то не было бы места для завещания: член рода не мог бы распо­ряжаться и отдавать в собственность после своей смерти то, на что и сам не имел права собственности при жизни. Наследство же по закону ука­зывает на то, что родственные отношения и в то время тоже вмели значе­ние, какое они имеют и теперь, т. е. что закон не отрицал права родствен­ников на имение после умершего, ежели тому не противоречило завеща­ние, оставленное умершим.

Законы государственные. Наконец, в Олеговом договоремы находим несколько указаний на права лиц, вытекающие из различных отноше­ний лиц к самому обществу, или вообще на тогдашнее государственное право в русском обществе. Здесь самые важные указания мы встречаем во вступлении и первой статье договора. Именно вступление указывает нам на верховного властителя Руси, великого князя, на князей — его подручников, на светлых бояр и на всю Русь, подвластную великому кня­зю. Первая статья также говорит о князьях, которых называет светлы­ми и властителями народа; далее десятая статья упоминает о гостях и рабах. Таким образом, из их упоминаний мы видим, что по отношению к обществу были особые правя верховного властителя Руси, великого кня­зя, потом особые права князей — подручников великого князя, особые права бояр, высшего класса подданных, носивших название светлых бояр, особые права всех свободных людей, принадлежащих к русскому обществу и, наконец, значение невольников или рабов, В договоре, ко­нечно, мы не находим полного определения прав того или иного класса членов тогдашнего русского общества, но уже само различие наименова­ний, присвоенных каждому классу, намекает на различие прав, ибо еже­ли в языке образовались различные наименования, то это уже есть яв­ный признак различия в значении и правах.

Впрочем, договор представляет несколько данных и для определения прав того или другого класса. Так Олег, великий князь Русский, казыва-

80


ется властителем всей Руси — ему подчинены и светлые бояре, и другие князья; в договоре сказано: чМы от рода русского, иже послани от Оле­га, ве.гикаго князя Русскаго, и от всех, иже суть под рукою его. светлых бояр, похотенъем наших князь и по повеленью великаго князя нашего, и от всех, иже суть под рукою его, сущих Руси*. Здесь мы даже видим, что в сношениях с чужеземным народом распоряжался не один великий князь, но имели голос также н другие князья, подвластные великому князю, бояре и вся Русь. Некоторые думают, что само название великого князя не русское, туземное, а титул, присвоенный византийцами русско­му государю; но этому мнению противоречат именно византийцы. До нас дошел придворный византийский обрядник, писанный императором Константином Порфирородным, в котором прямо сказано, что государь русский в византийских официальных грамотах титуловался просто кня­зем, а не великим князем. Вот подлинный титул, записанный в обряди и-ке: «грамота Константина и Романа христолюбивых царей римских кня­зю русскому». Ясно, что в договоре Олега титул великого князя был до­машний, а не византийский.

Далее первая статья договора называет властителями, владеющими народом, и низших князей, подчиненных Олегу; статья гласит: *Не вда-дим елико наше изволенье, быти от сущих под рукою наших князь свет­лых, никому же соблазну или вине*. Но бояр договор нигде не называет властителями и оставляет за ними только титул светлости, благородства, особого почета в народе; отсюда мы можем заключить, что бояре не были властителями и не принадлежали к состоянию князей.

Десятая статья договора представляет нам данные для некоторого отделения прав, присвоенных тогдашним русским обществом сословию гостей; она говорит: ъ...аще украден будет челядин русский ижаловати начнут Русь, да покажется таковое от челядина, да имут й в Русь; но и гостье погубиша челядин; и жалуют, да ищут и*. Здесь, как мы ви­дим, гости противополагаются вообще другим руссам, приезжающим в Грецию; следовательно, признаются особым, отдельным сословием, осо­бым классом, со своими правами. А Игорев договор ставит гостей после послов и указывает на них, как на торговцев, отправляющихся с товара­ми в чужие земли; в договоре Игоря сказано: «А великий князь Русский и бояре его да посылают в Греки к великим царем греческим корабли елико хотят со слы и с гостьми, ношаху ели печати злати, а гостье сребряни*.

Наконец, девятая и десятая статьи договора дают некоторые указания для определения состояния невольников, рабов, называвшихся тогда че­лядью. Так, девятая статья говорит, что невольниками были пленники, что они продавались как товар и проданные отсылались в разные земли, что Олеговы руссы вели большую торговлю невольниками и в этой торгов­ле не только продавали своих пленников, но даже скупали невольников в других местах. В десятой статье указывается на невольника как на вещь,

81


на которую права хозяина были неприкосновенны и охранялись законом — хозяин мог требовать своего невольника, где бы его ни отыскал.

Договор Игоря. Вторым памятником русского законодательства в первом периоде был договор Игоря с греками, написанный в 945 г. Хотя в этом договоре большей частью повторяется то, что уже сказано в Олего-вом, но есть и некоторые изменения и указания на такие стороны тог­дашнего русского законодательства, которых не заметно еще в Олеговом договоре. Разбирая договор Олега мы, конечно, не могли ие заметить от­сутствия в нем системы и перерыва между статьями. Причина этого зак­лючается в том, что перед договором 911 года был заключен; между рус­скими и греками словесный договор 907 года. Договор этот, по всей веро­ятности, был весьма подробен и заключал в себе условия, касающиеся различных предметов. Быть может, договор этот и был записан если не в форме трактата, то в византийских хрониках, и мог еще сохраняться в памяти народа, когда был заключен договор Олега. Но видя нарушение словесного договора, греки приступили к созданию письменного догово­ра. Вот этим-то и объясняется, почему в договоре Олега не упоминается о некоторых статьях, вошедших в договор Игоря. Византийские хроники записали даже некоторые из условий словесного договора 907 года. В на­шей летописи мы также встречаем известие об этом словесном договоре: «Олег же мало отступи от града, няча мир творити с царема грецкима, с Леоном и со Александром, посла к ним в град Карла, Гарлофа, Велмида, Рулава и Стемида, глаголя: «имеге ми ся по дань». И реша Греци: чего хощеши,идамыти.ИзаповедаОлегдативоемна2 000 корабль по 12 гри­вен на ключ; и потом даяти уклады на Руськия грады, по тем бо градом сидяху князи под Олегом сущи; да приходяще Русь хлебное емлют, ели­ко хотяще; а иже придут гости, да емлют месячину на 6 месяц, хлеб» и пр. Греки подтвердили все условия словесного договора, а потому они и не вошли в договор Олега 911 года. Итак, договор Игоря полнее, нежели договор Олега. Заметим касательно статей договора Игоря 945 года. Про­межуток времени между 911 и 948 гг, был, само собой разумеется, зна­чительнее, нежели промежуток между 907 и 911 гг. В это время некото­рые статьи могли быть нарушены, а с другой стороны и сами греки уви­дели невыгоды тех условий, которые они заключили с русскими в 911 году, находясь под влиянием страха. Поэтому, хотя число статей до­говора и больше, и сами статьи подробнее, однако смысл их более или менее ограничивающий по сравнению с договором Олега 911 года. Не раз­бирая всех статей Игорева договора как или не относящихся к нашему предмету, или уже известных из договора Олега, мы пересмотрим толь­ко то, что указывает на незамеченные прежде стороны русского законо­дательства и общественного устройства.

1-е указание договора Игоря касается значения земщины на Руси. Так, на первой странице договора (Лавр, сп., стр. 24) мы встречаем це­лый ряд имен послов, отправленных в Грецию для заключения этого до-

62


говора. Здесь, кроме послов от Игоря, от сына его Святослава, от княги­ни Ольги мы встречаем имена послов от Сфяндры, жены Улебовой, от какой-то славянки Предславы, от знаменитых дружинников и от куп­цов. Из этого видно, что в заключении договора участвовало все обще­ство, что в делах общественных значение князя было ограничено и ря­дом с его властью рука об руку шла власть земщины.

2-е указание касается прав и положения русской женщины. В догово­ре упоминаются послы от женщин — от Сфандры, жены Улебовой, и от Предславы. Из этого официального указания мы видим, что женщины в тогдашнем русском обществе имели не только семейное, но и чисто граж­данское общественное значение. Общество признавало их не только как членов той или другой семьи, ноя как членов целого общества, до некото­рой степени равных мужчинам. В этом указании заключается подтверж­дение 3-й статьи Олегова договора, в которой значится, что женя могла иметь имущество отдельно от имущества мужа. В договоре Игоря упомя­нуто, что жена может иметь не только отдельное имущество, но может и распоряжаться им независимо от мужа, потому что послы от Сфандры и от Предславы могли быть не иначе, как по торговым делам; таким образом, мы находим здесь свидетельство не об одних только правах по имуществу, во и о личных правах женщины на Руси. Женщины римские и германс­кие всю жизнь были под опекой: незамужняя под опекой родителей, за­мужняя под опекой мужа, а вдовы под опекой сыновей. Русские же жен­щины, напротив, находились под опекой только до выхода замуж, а всту­пив в замужество, они освобождались от всякой опеки. Что таким независимым положением пользовались не только варяжские женщины, но и славянские, видно из того, что в заключении договора участвовал по­сол от Предславы, конечно славянки, что можно заключить по ее имени. Кажется, с достоверностью можно сказать, что упоминаемая в договоре Предслава была вдова, ибо о ее муже в договоре нет упоминаний, тогда как Сфандра прямо названа женой Улеба. А вдова в то время вполне занимала место мужа; мужнин дом становился ее собственностью я назывался ее име­нем. Она делалась главой семейства и, в этом значении признанная обще­ством, пользовалась многими правами, как прямой, непосредственный член общины. Это засвидетельствованное договором общественное значе­ние русской женщины полностью согласуется со взглядом на женщину всего последующего русского законодательства. Так, по Русской Правде женщина по смерти мужа делалась главой семьи, так что при ней семье не назначалось ни опекуна, ни попечителя; жена но смерти мужа по своему усмотрению управляла своим и мужниным имением и цо возрасте детей не отдавала в своем управлении никакого отчета. А по законодательству, современному Судебникам, жена по смерти мужа принимала на себя и обя­занности мужа в отношении к обществу, поскольку они не противоречили ее полу; так, вдова даже несла воинскую службу, конечно не лично, но вы­сылкой в поход определенного (по ее имению) числа вооруженных людей.

S3


3-е указание касается значения бояр. Среди бояр вр«мен Игоря были такие значительные мужи, что посылали от себя особы* лослов вместе с княжескими. Так, в договоре упоминаются послы: Улебог Володислава, Праетень от Турда, Либиар от Фаета и др. Среди бояр, отправлявших по­слов, были и славяне, как, например, Володислав. Конечно, мы не мо­жем признать этих бояр кем-нибудь Рроде феодальных баронов западной Европы, потому что вышеизложенные исследования ясно доказывают, что феодализма у нас не было и не могло быть, но тем не менее нельзя не признать, что старейшие из бояр составляли сильную аристократию, имевшую свое значение независимо от службы князю, ибо если бы зна­чение бояр заключалось в одной службе, то боярские посольства не име­ли бы значения при посольстве княжеском. В следующем периоде, когда значение бояр было ослаблено влиянием княжеской власти, мы уже не видим особых посольств от бояр, равно как и от других сословий земства. Так, во всех договорных грамотах князей 2-го периода и в подлинных списках посольств московских государей нет нигде и упоминания об осо­бых послах от бояр1. Поэтому одно простое сравнение договорных грамот первого периода с грамотами второго периода ясно показывает большую разницу в общественном значении бояр в том и другом периоде. Из трех договорных грамот первого периода нет ни одной, которая бы писалась от имени одного князя без участия бояр; даже в самой краткой из них — в грамоте Святослава упоминается имя старшего дружинника Свенель-да, тогда как все договорные грамоты второго периода, за исключением новгородских, писаны от имени одного князя. Нельзя предполагать, что упоминание о боярах было внесено в грамоты первого периода греками для большего обеспечения договорных условий, ибо, как мы знаем, гре­ки не имели достаточных сведений о значении бояр на Руси. Доказатель­ством этому может служить так называемый «обряд пи к греческого дво­ра», составленный императором Константином Порфирородным. В этом обряднике читаем следующее: *К владетелю России посылается гран-мата за золотою печатью в два солида с следующим титулом: Грам мата Константина и Романа, христолюбивых государей римских к князю России*. Это была обычная форма, принятая византийским дво­ром в сношениях с русскими князьями, и в этой форме нет и упоминания о русских боярах, послание титулуется к одному только князю; из этого

Договорная грамота князя Федора Ростиславича Смоленского с рижским епис­копом, магистром и ратманами (1284) начинается словами: *Пиклон от князя от Федора к епископу и я тестеру и к ратманам. Ш то будет нам речь с еписко пим или с местерол, то ведаем мы сами, а вашему гостеви путь будет чист». Или грамота 1330 года смоленского князя Ивана Александровича к рижскому магистрату говорит: *Сеяз князь великий Смоленский. Иван Александрович, внук Глебов, докончил есть с братом своим, с листером с рижским и с епископом и с рыдеяи и с ратманы*. Таким образом, во всех дошедших до нес договорных гра­мотах, начиная с XIII в., нигде не упоминается о боярах, как о необходимых уча­стниках договора, и нигде не встречаются послы от бояр вместе с послами князя,

84


ясно, что византийцам небьсло известно важное значение бояр на Руси. Следовательно, упоминание о боярах в договорах первого периода при­надлежит не византийцам, а самим русским.

4-е указание касается значения купцов В русском обществе. Из дого­вора видно, что купцы, так же как и бояре, участвовали вместе с князезм в договорах с греками и отправляли от себя послов. Это свидетельстве указывает на купцов не только как на особое сословие, но и как на лю­дей, имевших в то время большую силу в обществе. Во втором периоде, когда значение их, как и всех: других сословий, уменьшилось, они не При­нимали никакого участия в договорах с иноземными государями. Так, смоленские грамоты, хотя онк имели и торговые цели, написаны от име­ни одного князя без участия смоленских купцов, тогда как по всему тут следовало быть купцам, так как дело, главным образом, касалось их и по свидетельству грамоты 1229 года даже первоначально велось торговца­ми или купцами, как прямо сказано в грамоте: *Пре сей мир трудилисл добрии люди: Рольфо из Каыеня, Божий дворянин и Тумаше Смольня нин, аже бы мир был до века *. Это простое сравнение договорных грамот первого и второго периодов ясно показывает, что купцы в первом перио­де пользовались высоким значением в русском обществе, какого они впос­ледствии уже не имели,

5-е указание (находящееся в 1-й статье и в заключении договора Иго­ря) свидетельствует о веротерпимости, которой отличалось русское об­щество времен Игоря. В договоре руссы разделяются на крещеных и не­крещеных. В 1-й статье говорится: *И иже помыслит от страны рус-ския разрушити таку любовь и елико их крещение прияли суть, да примут месть от Бога Вседержителя.,, а елико их есть не хрещено, да не имут помощи от Бога, ни от Перуна*. (Лавр, сп., стр. 24). Подобное же указание находится в заключении договора, где говорится, что даже между русскими послами были христиане. Так, утверждая договор клят­вой, русские послы говорят: «Мы же. елико нас хрестилися есмы, кля-хом церковью святаго Илии в сборней церкви и предлежащем честным крестом и харатьею сею... А не крещеная Русь полагают щиты своя и мече свое ноги, обручь свое и прочья оружья, да кленутсяовсем, яже суть написана на харатьи сей» (Лавр, сп., стр. 27). Эта статья служит дока­зательством того, что перед тогдашним русским законом все были рав­ны, к какой бы религии кто ни принадлежал1. А это опять служит силь­ным подтверждением тому, что русское общество сложилось и развилось

На веротерпимость русского Общества Игоревя временя указывает древний рус­ский пантеон, находившийся в Киеве напротив теремного дворца великого кня­зя. В этом пантеоне были боги всех племен славянских, литовских, финских и др. При такой веротерпимости русского общества христианская вера, как это видно из самого договора, успешно распространялась на Руси, так что во время Игоря в Киеве была даже христианская церковь Св. Илии. Впрочем, это замеча­ние о веротерпимости касается только жителей Приднепровья, чего однако же нельзя сказать о других местностях, например, о Новгороде и др.

85


под влиянием общинных начал. Община, принимая в свои члены всех без различия, не разбирая кто к какому племени принадлежит, очевид­но не обращала внимания и на то, кто какую исповедывал. веру, ибо при разноплеменности одноверие не представляет необходимого условия для вступления в общество. При одноплеменное™ же, и особенно при родо­вом устройстве общества, разноверие решительно невозможно.

6-е указание свидетельствует осу шествовании в первом периоде пись менных документов, выдававшихся правительством частным лицам. Во 2-й ст. договора говорится о проезжих грамотах, выдававшихся князем послам и купцам, отправлявшийся в Грецию. В этой статье говорится: *Ныне же князь русский рассудил посылать грамоты, е которых про­писывалось бы, сколько кораблей послать, чтобы греки то» этому знали, с миром ли приходят корабли». Очевидно, это была совершенная новость в тогдашнем русском обществе, ибо при Игоре же, как свидетельствует та же статья договора, вместо грамот употреблялись печати для послов золотые, а для гостей серебряные. Но была ли заимствована эта новость от греков, мы не знаем, и в договоре не только не сказано, что это сделано по настоянию греков, но даже говорится прямо противное, т. е. что так рассудил сам князь русский. Что же касается употребления печатей, то это, кажется, было давнишним обычаем славян, ибо они употреблялись и у славян дунайских1.

7-е указание, заключающееся в 5-й ст. договора, содержит в себе уго­ловные законы Игорева времени о разбойниках и ворах. В статье гово­рится: *...ежели кто из русских покусится отнять что-либо силою у наших людей и ежели успеет в этом, то будет жестоко наказан, а что взял, за то заплатит вдвое, а также и грек примет ту же казнь, ежели тоже сделает с русским» (Лавр, сп., стр. 25). Эта статья соответствует Русской Правде, где сказано: *. ..за разбойника людие не платят, но еда-дят его и с женою и с детьми на поток и на разграбление». Хотя слова договора «будет жестоко наказан» не определяют, в чем собственно дол­жна состоять казнь, слова же Русской Правды «вдадят на поток и на раз­грабление» более определенны, тем не менее смысл того и другого закона остается одним и тем же — етрогое преследование разбойников. Сама же неточность и неопределенность статьи о разбойниках в договоре Игоря произошла от того, что наказания, определявшиеся разбойникам по за­конам Греции и Руси, были неодинаковы в частностях. В Греции в то время были в большом ходу и уважении пытки, которых мы не видим на Руси до XVI в. Но в общих чертах законы с» разбойниках в Греции и Руси были одинаковы — ив Греции, и в Руси разбойники наказывались жес­токо. Поэтому обе договаривающиеся стороны и не нашли нужным опре-

1 Об этом Свидетельствует договор болгарского царя Крума с византийцами, пи­санный в 715 году, где г числе условий сказано, чтобы купцы ло своим делам являлись не иначе, как с грамотами и печатями, такчю те из них, которые яв­ляются без печати, будут лишены своих товаров в пользу казны.

86


делять подробно, какому наказанию следует подвергать разбойников, а условились только об одном, чтобы разбойники были жестоко наказыва­емы, так как вообще требовали того законы Греции и Руси: «Я то показ-нен будет па закону греческощ, по уставу и закону русскому» (Лавр, сп., стр. 26), сказано в договоре. Та же статья договора содержит закон о ворах. Сравнивая закон о ворах по обоим договорам, мы находим, что в Игорево время этот закон подвергся значительной перемене. Вместо рим­ского quadrupli (вчетверо), которое положено по Олегову договору, по Игореву договору вор обязывался платить только вдвое, Т. е. возвратить украденную вещь с придачей е« цены, или же, если сама вещь не могла быть возвращена, — отдать ее двойную цену. К этим указаниям Игорева договора об уголовных законах того времени нужно присоединить свиде­тельство летописи Нестора о том, что в Игорево время назначалась особая вира с разбойников, которая отделялась на оружие и на коней князя.

Вот и все законодательные памятники 1-го периода, которые сохра­нились до нашего времени. Были ли другие писаные законы в то время, этого мы не знаем; по всей вероятности, их не было и обычное право впол­не заменяло право положительное.

Официальные бумаги. В дополнение к полному изучению истории законодательства, необходимо изучение официальных бумаг, употреб­лявшихся в то или в другое время. Официальные бумаги составляют не­обходимую часть законодательства и служат указанием тому, как закон приводится в исполнение и как прилагается к тому или другому случаю. Но, к сожалению, до нас не дошло ни одной официальной или деловой бумаги первого периода, кроме договорных грамот князей с греками.

По всей вероятности, официальные или деловые бумаги как докумен­ты того или другого права между частными лицами или как выражение повелений правительства существовали на Руси и в первом периоде, по крайней мере, начиная с Олега и Игоря. Славянские письмена, изобре­тенные Кириллом и Мефодием для Моравии и Болгарии, были известны на Руси уже при Олеге, лучшим доказательством чему служит Олегов договор с греками, который яе имел бы места, ежели бы славянские письмена не были в употреблении на Руси. Притом в договорах прямо упоминается о некоторых деловых бумагах. Так, в Олеговом договоре упоминается о духовных завещаниях, которыми руссы назначали себе наследников и распределяли имение на случай смерти; завещания сии, по свидетельству договора, именно писались: о...кому будет писал на-сдедита именье*. А в Игоревом договоре в числе условий постановлено, что русский князь обязывается давать отправляющимся в Грецию рус­сам грямоты с указанием количества посылаемых кораблей. Вероятно, в первом периоде были и другие деловые бумаги, но в настоящее время мы не можем знать ни форм, в которых они писались, ни всех случаев, в которых право утверждалось деловыми бумагами или писанными доку­ментами.

87


ВЛИЯНИЕ ВАРЯГОРУССКОГО ЭЛЕМЕНТА

НА РАЗВИТИЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА

В ПЕРВОМ ПЕРИОДЕ

Таким образом, памятники законодательства, дошедшие до нас от пер­вого периода, захватывают в основных чертах три главных: вида законода­тельства: право государственное, право гражданское и право уголовное. Конечно, узаконения, замеченные самими памятниками, немногочислен­ны и отрывочны, — тем не менее из них мы можем видегь юридический быт русского общества того времени, довольно резко отличающийся от быта того же общества б следующем периоде.

Относительно государственного устройства древней Руси законы Олегова и Игорева времеки свидетельствуют, что при первых варяго-рус-ских князьях до Владимира еще сохранялось старое устройство славянс­ких племен в русской земле, т. е. рядом с князем учасгвовали в обще­ственных делах лучшие люди, держащие землю, и вся земля или народ­ное вече. Варяго-русские князья оставили весь этот старый порядок неприкосновенным и только сами стали выше прежних племенных кня­зей и обратили их в своих подручников, поставили их в первый ряд луч­ших мужей, держащих землю. С занятием Приднепровья Олегом киевс­кий русский князь стал называться великим князем, а князья древлянс­кий, туровский, полоцкий и другие получили название светлых князей, состоящих иод рукой великого князя Русского. Таким образом, власть великого князя Русского связала е одно целое разрозненные прежде пле­мена славянские, явилась Русская земля, включившая в себя и киевс­кую, и древлянскую, и полоцкую, и северянскую и другие земли славян­ских племен на Руси; явилась верховная власть не племенная, а чисто государственная, вытекающая из осознанной необходимости естествен­ные племенные власти подчинить власти высшей, несвязанной с племен­ными началами и условливаемой чисто политической потребностью вод­ворить мир и тишину, прекратить племенные раздоры, уничтожить ста­рую рознь и создать новое единство. Далее этого верховная власть великого князя Русского не шла в первый период русского законодатель­ства. В отношении государственного устройства этот период был време­нем только внешнего объединения славянских племен на Руси, — во все это время ни верховная власть великого князя, ни государственное уст­ройство не имели иного смысла, кроме объединения племен.

Но если немного изменилось государственное устройство с прибыти­ем варяго-русских князей, то в отношении законов, относящихся к граж данскому праву, судя по договорам, мы замечаем еще меньше изменений; так, значение лица в юридическом смысле, юридические отношения чле­нов семьи друг к другу, значение женщины, права имущественные ре­шительно оставались прежними, какими и были у славянских племен на Руси до прибытия варяго-русских князей. Да не было и надобности

88


в каких-либо изменениях в этом разделе обычного права, ибо власть ве­ликого князя нисколько не касалась старых юридических обычаев, от­носящихся к частному праву. Конечно, князь был верховный судья, но он обязан был судить по старым исконным обычаям; притом князь су­дил не один — на его суде всегда были судьи, представленные тяжущи­мися сторонами, называвшиеся судными мужами, а они всегда были хра­нителями юридических преданий етарины и врагами нововведений в деле суда. Нельзя также упускать из виду, что изменения в гражданском пра­ве возможны и удобны только тогда, когда в общество входит новый, пре­обладающий элемент, разъедающий или изменяющий внутренние осно­вы юридического быта; в русское же общество с прибытием варяго-рус-ских князей хоть и вошел новый элемент — дружина, но этот элемент в первый период законодательства не только не мог подчинить себе зем­щину, оставаясь только на поверхности русского общества, но даже сам мало-помалу подчинялся влиянию земщины и изменял свой первоначаль­ный облик, с которым вступил на русскую землю. Все это естественно вело к тому, что в первый период русского законодательства старые юри­дические обычаи относительно частного гражданского права оставались неприкосновенными.

Но далеко не так тверды и неприкосновенны были узаконения, отно­сящиеся к уголовному праву. Царство кровной мести, этот обычай всех первоначальных обществ, естественно должно было клониться к упадку с признанием верховной власти великого князя над всеми славянскими пле­менами на Руси, призванного затем, чтобы быть верховным судьей, чтобы суд совершался его именем. Суд и месть или самоуправство не могут жить рядом, а посему уже в Олеговом договоре мы встречаем сильное ограниче­ние кровной мести.

Во-первых, по договору месть родственников допускалась только тог­да, когда суд объявит кого-нибудь виновным в убийстве, когда убийство будет доказано на суде. Таким образом, первым же словом русского зако­на было прямое отрицание самоуправства. Далее русский уголовный за­кон первого периода для ослабления мести указал путь, по которому мож­но было освободиться от нее; конечно, путь этот был еще довольно груб и ненадежен, он состоял в бегстве убийцы, тем не менее этот путь уже был принят под покровительство закона. По договору Олега бежавший убий­ца, ежели оставлял свое имение в удовлетворение родственников убитого, тем самым уже освобождался от преследования, и родственники убитого, взявши имущество, оставленное для их удовлетворения, уже лишались права мстить убийце. Наконец, при Игоре месть подверглась еще больше­му притеснению — в Игорево время узаконены были виры в пользу кня­жеской казны на содержание оружия и коней; следовательно, убийца, вне­сший виру, т. е. пеню за убийство) был свободен от мести родственников убитого и не имел надобности спасаться бегством, а должен был заплатить виру князю и удовлетворить родственников убитого определенной платой

89


из своего имущества. В каком количестве была эта плата, по дошедшим до нас памятникам первого периода, мы еще не знаем.

Во-вторых, по договору месть за личное оскорбление уже была вовсе уничтожена и заменена денежнойпеней в 6 литр серебра, которые оскор­битель должен был отдать оскорбленному, конечно по приговору суда. Ежели самоуправство было уничтожено в делах по убийствам, то, конеч­но, оно имело еще меньшее место в делах по личным оскорблениям.

В-третьих, в делах по нарушению прав собственности самоуправство также уже не имело места по новому русскому закону. В договоре Олега прямо сказано, что хозяин, заставший вора за кражей, должен был свя­зать его и поутру вести в суд, где вор по закону наказывался платой вчет­веро более против украденного. Бжели же хозяин, связав пойманного вора, убивал его, от отвечал по закону как убийца. В делах по воровству закон допускал самоуправство хозяина только в том случае, когда вор оказывал сопротивление и не давал связать себя. Самоуправство, по Оле-го ву закону, преследовалось до такой степени, что ежели бы хозяин взду­мал насильно отыскивать в чужом дому свои украденные вещи и при обыске взял что-либо насильно, то обязан был заплатить втрое. Наконец, по Игореву договору, в делах по нарушению прав собственности уже было положено различие между насильственным отнятием вещи и кражей; на­сильственное отнятие наказывалось с особенной строгостью, за воровство же, вместо Олегова закона, — платить вчетверо, положена плата вдвое против украденной вещи.

Таким образом, по свидетельству Олегова и Игореви договоров с гре­ками, в продолжение первого периода истории русского законодатель­ства преимущественному изменению подвергались законы, относящие­ся к уголовному праву, законы государственного права претерпели са­мое незначительное изменение, законы же, относящиеся к частному, гражданскому праву, остались почти без изменений; но совсем обратный порядок последовал в изменении старых узаконений с введением хрис­тианства при Владимире, но об этом мы будем говорить при рассмотре­нии второго периода русского законодательства.


ПЕРИОД ВТОРОЙ

Второй период истории русского законодательства простирается от введения христианства до издания судебника. Он разделяется на две по­ловины: I от введения христианства на Руси до монгольского ига (988 -1237), II от монгольского ига до издания судебника (1237 - 1497).

РАЗДЕЛ I (988-1237)

ПРИНЯТИЕ ХРИСТИАНСТВА

Положение духовенства. Духовное ведомство,Состав духовенства:

Митрополит, епископы, монастыри.белое духовенства, лица и yvpejvdcHUAt подведомственные церкаи. О гражданских правах церкви

как юридического лица

Христианство оказало огромное влияние на русское общество. Оно, так сказать, всколыхнуло его всего до дна, начиная с князя и кончая последним челядином. С введением христианства в русском обществе к прежним элементам — славянскому и варяжскому, присоединился новый элемент — византийский, в лице христианской церкви и духо­венства, пришедших на Русь из Византии. Христианская вера вошла в русское общество почти при тех же условиях, при которых вступили в него князья с варяжской дружиной, т. е. мирно, без насилия и проис­ков, иными словами — по добровольному избранию князя, дружины и земщины, вследствие частых сношений с византийцами, познакомив­шимися с христианством еще задолго до Владимира. Старая языческая религия отжила; она не представляла ни достаточных условий для един­ства религиозной совести смешанного народонаселения Приднепровья, ни силы, чтобы привязать к себе разноверных и разноплеменных пересе­ленцев. А эти переселенцы все более и более прибывали в Приднепровье

91


со времен Аскольда и Дира. Этим упадком языческой религии и объяс­няется изумительная легкость, с которой христианство било принято в Киеве и во всем Приднепровье. Одинаковые обстоятельства, при кото­рых приглашены были варяго-русские князья и принято из Византии христианство, поставили оба эти элемента почти в одинаковые отноше­ния к славянской земщине. Церковь и князь составили одну нераздель­ную власть, а духовенство и дружина сделались главными орудиями этой власти, Первое действовало убеждением и нравственным влияни­ем на прихожан, вторая — силой княжеской власти. Духовные, как па­стыри и учителя народа, внушали людям евангельское учение и возве­щали о божественном происхождении власти — * несть власть, яже не от Бога», а дружинники, поставленные в правители и судт народа, чи­нили суд и правду именем князя. Князья, со своей стороны, были по­стоянными защитниками церкви'. Епископы нередко были в таких тес­ных сношениях с князьями, что последние, будучи вынуждены оста­вить свою область, брали с собой и епископов2. Князья постоянно старались охранять церковь; почти о всех них летописи отзываются: *...воздая честь епископом и пресвитером, излихо же любяще черно­ризцы, подая е требование им*.

Положение духовенства. Условия, при которых христианское духо­венство вошло в русское общество, а равно и гражданские нрава его, как самостоятельного учреждения в обществе византийском, дали ему свой особый гражданский характер, которым оно резко отличается от римс­кого духовенства в западноевропейских государствах. С первого взгляда отношение русского духовенства к византийскому кажется одинаковым с отношением западного духовенства к римскому. На Русь духовенство пришло от константинопольского патриарха, и в западных государствах оно приходило от римского папы; русские митрополиты поставлялись константинопольским патриархом или с его согласия, и на западе постав-ление епископов зависело от папы, ио сходство только этим и ограничи­вается. Патриарх константинопольский далеко не имел того гражданс­кого значения в Византийской империи, которым пользовался римский папа на западе, а потому не имел и той гражданской власти над своими митрополитами, какая была у палы над своими архиепископами. Мит­рополит русский, получив посвящение от константинопольского патри­арха, более уже не зависел от него и все дела русской церкви решал сам, вместе с церковным собором, по церковным правилам, иопределение сво-

1    В 1071 году, когда весь Новгород перешел на сторону какого-то волхва и хотел
обратиться снова к язычеству, князь Глеб со своей дружиной принял сторону
церкви я собственноручно убил волхва.

2    В 1149 году ИзяслаЕ, оставляя Киев, взял с собой и митрополита Клима. В 1216
году Юрий Всеволодович после Липецкой битвы, оставляя Владимир, взял с со­
бой и владимирского епископа Симона и повез его со своим семейством в Ради-
лов городок

92


его суда не препровождал на утверждение патриарха. Последний посы­лал ему грамоты за свинцовой печатью, которых по византийскому эти­кету удостаивались только коронованные лица и патриархи. Впрочем, в редких случаях недоразумений но церковным делам русский митропо­лит иногда спрашивал разрешения константинопольского патриарха и даже сам ездил в Константинополь и участвовал в тамошних соборах. Право посвящать митрополита хотя и принадлежало константинопольс­кому патриарху, но великий князь русский мог принять или не принять посвященного и даже предлагать для посвящения другого. То же право имели удельные князья по отношению к русскому митрополиту при по­священии епископов. Для определения прав русской церкви, как само­стоятельного учреждения в русском гражданском обществе, при введе­нии христианства был принят действующим узаконением греческий Номоканон. Этот закон охватывал в Греции не только церковную, но и гражданскую жизнь, так как в нем, наряду с правилами чисто церков­ными, определялись отношение церкви к обществу и отношение духо­венства к императору и народу; но так как жизнь русского общества во многом отличалась от общественной жизни Греции, то вскоре оказалось, что Номоканон не мог быть весь, целиком принят русским обществом. Номоканон послужил основанием только в делах чисто церковных, но в делах, по которым церковь является членом гражданского русского об­щества, руководились уставами, издававшимися русскими князьями. В этих уставах определялись гражданские права и привилегии духовен­ства согласно с теми отношениями, в которых духовенство находилось с русским обществом; таких уставов, изданных до XIII в., до нас дошло семь.

Первый из них, церковный устав Владимира, определяет: во-первых, церковную десятину во всей русской земле, от княжеского суда, от тор­говых пошлин, от княжеских домов, стад, урожаев с княжеских полей и пр.; во-вторых, церковные суды, к которым были отнесены все дела по нарушению правил церкви и суд по тяжбам о наследстве; в-третьих, епис­копам предоставляет надзор за торговыми весами и мерами и проистека­ющие от него доходы; и в-четвертых, определяет, какие люди должны быть подведомственны церкви и епископам.

Второй устав «о судех церковных* был издан Ярославом на основа­нии устава Владимира; но Ярослав, вместо десятины от всех княжеских судов, определяет на духовенство только известные случаи княжеского суда с точным указанием, сколько пени от известной вины получать епис­копу; в судах же чисто церковных назначение пени предоставлялось са­мому епископу.

Прочие уставы носят местный характер, таковы: Устав Мстислава Великого, два устава Всеволода Мстиславича, устав Ростислава Смо ленского и устав Святослава Новгородского. Третий устав, данный Мстис­лавом Владимировичем в 1128 году относится собственно к Юрьеву, новго­родскому монастырю. Этим уставом монастырю предоставляется волость

93


Буец с данью, вирами и продажами, вено Вотьское и, наконец, осенье полюдье. Четвертый устав (1132 - 1135) принадлежит Всеволоду Мстис-лавичу. Этим уставом новгородская церковь св. Иоанна Предтечи на Опо­ках получила себе в приход ивановскую купеческую общину; также в пользу церкви назначен был вощаной вес в Новгороде и половина воща­ного веса в Торжке. Пятый устав принадлежит тому же Всеволоду и из­вестен под именем устава «о судсх церковных*. Этот устявопределяет де­сятину и суды церковные для Софийской новгородской «пископии и цер­кви на основании устава Владимира, Шестой устав принадлежит князю Ростиславу Мстиславичу Смоленскому (1125 - 1159). Внем определено; какие дела подлежат суду епископскому и с каких княжеских доходов должна идти десятина на церковь, причем из десятины исключены про­дажа, вира и полюдье. В этом же уставе князь утверждает за церковью несколько сел, озер, лугов и других угодий. Седьмой устяв дан в 1137 году Святославом Ольговичем Новгородским Софийскому собору. В этом ус­таве Святослав Ольгович назначает новгородскому архиерею получать вместо десятины от вир и продаж определенное количество денег из каз­ны княжеской, именно 100 гривен, и сверх того с разных мест новго­родских владений определенное количество вещей известного рода или денег.

Из этих уставов видно, что русская церковь и духовенство, как от­дельное учреждение в обществе, имели свои гражданские права. После­дние не только отличались от гражданских прав церкви в Греции, но даже в самой России в разные времена и в разных местах духовенство имело неодинаковые права. Таким образом, греческий Номоканон постепенно изменялся и пополнялся на Руси. Впрочем, эти изменения касались толь­ко частностей; в основах же своих он оставался таким же, каким аышел из Греции. Равным образом и отношение церкви к обществу, несмотря на то что каждое княжество имело свои местные уставы, было почти по­всеместно одинаково. Номоканон разделялся на две части. Первая его часть, заключающая в себе собственно церковные законы, не претерпела никакого изменения, вторая же, определяющая отношение церкви к об­ществу, во многом изменилась.

Духовное ведомство. Духовное ведомство в русском обществе состав­ляли: 1) митрополит, представитель русской церкви, 2) епископы, 3) мо­настыри, 4) белое духовенство, т. е. священники, дьяконы и весь церков­ный причет с их семействами, 5) благотворительные заведения: приюты, странноприимные дома, больницы и т. п.; вместе с благотворительными заведениями церкви были подчинены; паломники, т. е. люди, отправля­ющиеся на поклонение святым местам в Палестину, прощенники, т. е. получившие исцеление по молитвам церкви, также хромцы, слепцы, калеки, уроды и др. Духовенству были подведомственны также лекари и задушные люди. Лекари были причислены сюда потому, что во вре­мена язычества искусство врачевания было соединено с колдовством;

94


поэтому духовенство должно было обратить на него особенное внимание. Кроме того, в числе церковных лзодей значились изгои, т. е. все те, кото­рые почему-либо не попали в светские общины. Эти люди населяли осо­бые улицы и состояли в ведении епископа. К ним принадлежали: а) ра­бы, вышедшие на волю и не приписанные ни к какому обществу; Ь) дети духовных, неспособные по безграмотству исполнять какую-либо долж­ность в клире; с) несостоятельные должники; d) все бесприютные — вдо­вы, сироты и т. п. Вообще церковь приняла на свое попечение всех тех, кого светские общества не брали под свою опеку. Все подведомственные духовенству лица и учреждения находились в ведении церковного суда и управы и составляли одну громадную общину, состоявшую под уп­равлением или митрополита и епископов, или же монастырей, если эти лица и учреждения существовали на монастырской земле и на монас­тырский счет.

Теперь рассмотрим в отдельности состав духовенства и подведом­ственные ему лица и учреждения.

Состав духовенства: 1) Митрополит был правителем русской церк­ви. Ему были подчинены епископы и все русское духовенство. Он имел большие поземельные владения и даже города, получал огромные дохо­ды от десятины и от судных дел, кроме того, он получал дань и пошлины со всех подчиненных ему церквей и причтов1. Уважение к нему русского общества было очень велико — князья называли его не иначе, как своим отцом. Но все это не доставляло митрополиту власти более той, какая была ему предоставлена церковными правилами и уставами князей. До монгольского ига все митрополиты, кроме Илариона и Климента, были греки, присылавшиеся константинопольским патриархом. Ясно, что они не могли иметь других связей с русским обществом, кроме служебных; притом от князя всегда зависело — принять или не принять митрополи­та. Все это ставило последнего в положение не очень сильное и влиятель­ное. Но такое положение митрополитов не препятствовало им принимать большое участие в общественных делах России и иметь на них сильное влияние, ибо уважение к высокому сану и ревностное служение церкви сильно действовало на князей и народ. Летописи представляют много случаев, свидетельствующих о сильном влиянии митрополита на дела общественные. Летописи говорят о значении митрополитов следующее: Митрополит Леонтий через епископов и старцев убеждал Владимира Свя­того восстановить закон о казни разбойников. Митрополит Ефрем обвел Перемышль каменными стенами; в 1097 году митрополит Николай хо­дил в стан Владимира Мономаха и Святославичей, осаждавших Киев, и Убедил их заключить мир с киевским князем Святополком; в 1100 год

1 Среди пошлин, получаемых митрополитом, в актах того времени упоминается по-веиечная, т. е. пошлина от браков, поезд или заезд, г. е. пошлины, собираемые на митрополита его заездниками н, вероятно, другие, встречающиеся в позднейших памятниках.

95


этот же митрополит убедил Свягополка снять оковы с пленного князя Ярослава Ярополковича и заключить с ним мир. До нас дошло послание митрополита Никшрора I к Владимиру Мономаху, в котором он учит кня­зя удалять злых советников и клеветников и внимательнее рассматри­вать дела тех, которые осуждены и изгнаны по клеветам. Это послание свидетельствует, что митрополит Никифор наблюдал л за судом княжес­ким. В 1135 году митрополит Михаил ездил в Новгород усмирять проис­ходившие там волнения в народе и удержать новгородского князя Всево­лода Мстиславнча от войны с князем Суздальским. В1136 году тот же митрополит помирил князя Ярсполка с племянником его Мстиславом и с князьями черниговскими; в 1138 году тот же митрополит был послан Вячеславом Киевским заключить мир со Всеволодом Ольговичем; в 1147 году митрополит Климент убеждал Изяслава Мстмславича Киевс­кого не воевать с Ольговичами и с Юрием Долгоруким, и в том же году Изяслав писал к митрополиту Клименту, чтобы он созвал киевлян и объя­вил им об измене князей черниговских, потом Климент усмирил мятеж киевлян, убивших Игоря Ольговича. В 1161 г. митрополит Федор при­мирил киевского князя Ростислава Мстиславича с черниговским князем Святославом Ольговичем. В 1189 г. митрополит Никифор Н поднял ки­евлян и черниговского князя на венгров для изгнания их из галицких владений. В 1196 г. митрополит Никифор II дал совет киевскому князю Рюрику Ростиславичу взять у Романа Волынского пять городов, кото­рые просил у Рюрика Всеволод Юрьевич Суздальский. В 1210 г. митро­полит Матвей, по просьбе черниговских князей, ходил во Владимир к Всеволоду Юрьевичу, чтобы примирить его с ними, в чем преуспел со­вершенно. По его убеждению Всеволод целовал крест черниговским кня­зьям. В1226 году тот же митрополит остановил поход Юрия Всеволодо­вича Владимирского и Михаила Черниговского против Олега Курского и убедил их заключить мир. В 1230 г. он же остановил войну между Миха­илом Черниговским и Ярославом Переяславским; а в 1250 г. примирил Даниила Романовича с королем венгерским.

Митрополиты во всех междоусобиях князей являлись примирителя­ми их. Они отправляли к князьям послания, в которых именем Божьим просили прекратить междоусобия и исправиться нравственно. Но стро­гие к князьям, они были строги и к народу и часто отправляли свои по­слания в города, возмутившиеся против князя, и смиряли их. Бывали даже случаи, когда они подымали князей на защиту Русской земли. Впро­чем, влияние митрополита на дела общественные было только нравствен­ным и вполне обусловливалось его личностью, но не имело еще юриди­ческой определенности, потому что тогдашняя общественная жизнь не была еще настолько выработана, чтобы смогла определить, в каких имен­но делах и какое участие мог принимать митрополит. Наши митрополи­ты не походили на латинских архиепископов; они не были кыяаьями, не имели замков и войск. Впоследствии митрополиты, хотя и имели свои

96


отряды войск, но они имели нхне как митрополиты, а как землевладель­цы, и отряды их не имели своего знамени, а стояли под княжеским. Ис­ключение из этого составлял новгородский епископ. Митрополиты не чеканили монету, они вообще не имели атрибутов княжеской власти и тех привилегий, какими пользовались латинские епископы. Все права их ограничивались ведением тех лиц и учреждений, которые принадле­жали церкви, но зато в эту область никто уже не мог вмешиваться. Здесь митрополит был компетентным судьей, и в делах церковных жаловать­ся на него можно было только патриарху константинопольскому. Тако­во было положение русских митрополитов до монгольского ига.

2) Епископы в разных удельных княжествах хотя и были подчинены митрополиту, но это подчинение было слабо и высказывалось только тог­да, когда на епископа приносились жалобы митрополиту князем или на­родом. В делах же общественных, мирских влияние епископа нередко было сильнее влияния митрополита. Это происходило оттого, что епис­копы большей частью избирались князьями и народом, и преимуществен­но из русских иноков, и притом иногда из значительных фамилий. Все это ставило их в положение более твердое, нежели положение митропо­литов, присылавшихся из Византии. Епископы из русских иноков име­ли то преимущество перед митрополитами, что они, еще до получения епископского сана, пользовались большим влиянием на соотечественни­ков или по своим связям, или по своей примерной жизни, способствовав­шей к достижению епископства. Все это давало епископам сильное об­щественное значение в их епархиях, особенно в Новгороде, где уже в на­чале XII в. епископ сделался важным политическим лицом: принимал сильное участие в делах новгородского управления и даже пользовался влиянием за пределами Новгорода. Епископ новгородский принадлежал к выборным властям и был первым лицом после князя. Он имел своих бояр и свои полки ратных людей со своим знаменем и начальниками. Полки эти не только содержались на его счет, но и состояли в полном его распоряжении. Значение епископа, а впоследствии архиепископа, в об­щих делах было так велико, что без его благословения не принималось ни одно важное общественное дело. Архиепископы даже участвовали во всех сношениях как с русскими князьями, так и с иноземными госуда­рями, и все новгородские грамоты подписывались архиепископом и ут­верждались его печатью. Они обыкновенно начинались так: *6лагосло-вениеот владыки, поклон от посадника*. Подобное положение занимал архиепископ и в Полоцке. До нас дошли договорные грамоты Новгорода со Швецией и другими странами и Полоцка с Ригою. Из них мы видим, что главным участником в общественных делах был архиепископ. Иност­ранные государя обращались в своих грамотах к новгородскому архиепис­копу прямо как к народному представителю и ставили впереди своих гра­мот его имя. Так, в Ореховском договоре новгородцев с Норвегией, заклю­ченном в 1326 году, посол короля Магнуса писал в договорной грамоте,

97


что он заключил мир между Норвегаей и Новгородом с епископом новго­родским Моисеем, с посадником Варфоломеем и тысяцким Ефстафием и со всеми новгородцами. Князья управляли Новгородом не иначе, как при участии архиепископа и посадников. Посему нередко архиепископы ез­дили вместе с посадниками к князю для рассуждения о каком-нибудь об­щественном деле. Архиепископы также отправлялись приглашать князей в Новгород и предлагали им условия княжения. Таким образом, всеми об­щественными интересами новгородцев заведовали архиепископы1. Но та­кое положение последних, конечно, исключительное.

Епископы других удельных русских княжеств, хотя не имели того политического значения, каким пользовался архиепископ новгородский, во тем не менее их влияние на общественные дела своей области было силь­нее, чем влияние митрополита на жсю Русскую землю. Летописи нередко упоминают об участии епископов в делах общественных, а также об их средствах и важном значении. Епископы всегда являются первыми лица­ми после князей, так что последни*, отъезжая из княжества, всегда пору­чали временное управление делами местному епископу. Так, в 1237 году, Юрий Всеволодович, уезжая из Владимира набирать войско против татар, оставил вместо себя во Владимире епископа Митрофанасо своими сыновь­ями — Владимиром и Мстиславом, и с воеводою Петром Ослядюковичем2. Общественную, чисто политическую деятельность епископов, как защит­ников и ходатаев своей области, мы встречаем в летописных свидетель­ствах о рязанском епископе Арсении, который в 1207 году несколько раз посылал к великому князю Всеволоду Юрьевичу послов с мольбою, чтобы тот перестал опустошать рязанские владения, потом нашел князя на доро­ге от Коломны и не переставал ревностно защищать рязанскую землю до тех пор, пока сам не был схвачен Ярославом Всеволодовичем и отвезен пленником во Владимир. Нередко епископы ездили посланниками от сво­его князя к другим князьям. Впрочем, влияние их было, за исключением

1    В1135 году новгородский епископ Нифонт ездил с новгородскими послами в Киев
и участвовал в примирении киевлян и черниговцев. Он нее в 1136 году запретил
новгородским священникам венчать Святослава Ольгозича; в 1141 году он, уже
с посольством новгородским, ездил в Киев к Всеволоду Ольговнчу и настоял, что­
бы отпустить в Новгород князем Святополка,
as 1148 г. он ездил посольством в
СуздальсмнрнтьЮрия Долгорукого с новгородцами и убедил его отпустить задер­
жанных в Суздаль новоторжцев и новгородских купцов. В 1154 г. ездил с посоль­
ство» к Юрию Долгорукому звать в князья Юрьева сына Мстислава. С 1165 г.
епископы новгородские по ходатайству митрополита получили сан архиеписко­
пов, но это, впрочем, нисколько не изменило их прежних гражданских отноше­
ний. В 1173 г. архиепископ Илья ходил посольствомкАндреюБоголюбскомудля
заключения мирного договора е Новгородом. В 1199 г. суздальский князь Всево­
лод Юрьевич вызывал к себе архиепископа новгородского Мортирия вместе с
посадником Морошкой для рассуждения об устройстве общественных дел в Нов­
городе. В 1222 г. архиепископ Митрофан ходил во Влади мир просить у Юрия Все­
володовича в князья сына его Всеволода.

2    Владимир Васильевич, уезжая из Владимира, оставил там вместо себя епископа
Марка; в летописи князь прямо говорит: «Се мене место епископ Марк*.

98


Новгорода и Полоцка, более нравственное, вытекающее из личности и не определенное государственными законами.

3) Монастыри. За епископами по своему значению следовали монас­тыри. Они появились на Руси вместе с введением христианства, и уже в XI в. число их возросло до значительной цифры, так что не было почти городя, в котором бы не насчитывали одного или нескольких монасты­рей. В Киеве в XIII веке их было до семнадцати, а в Новгороде — до двад­цати двух. В монастырях преимущественно сосредоточивались просве­щение и ученость того времени; они же дали русскому обществу первых писателей и знаменитейших епископов. Так, сам Нестор, отец нашей ис­тории, был иноком Печерской Лавры1; иноческие подвиги, которые со­вершали тогда все, посвятившие себя иноческой жизни, приводили в монастыри не только простой народ, но а великих князей. Так, великий князь И ляс лав приходил в Печерскую лавру просить поставления и бла­гословения у инока Антония. Тоже делали князья Изяслав, Святослав и Всеволод, отправляясь в 1067 году в поход на половцев2. В монастыри нередко поступали бояре и князья. Они делали большие вклады в монас­тырскую казну и дарили целые имения. Частью этими пожертвования­ми8, а частью и покупкой составились у некоторых монастырей большие поземельные владения4; монастыри в давнее время, особенно в северной России, имели значение колоний. Пустынники, отправлявшиеся в те

1 Митрополит Климент Смольники а, названный в летописях книжником и фило­софом, также был воспитанником какого-то монастыря в Смоленске. Епископ Суздальский Симон и инок Полнгкнрл известны своей превосходной перепиской друг с другим, неправильно названной Печсрским Патериком, были пострижен-никами и воспитанниками Киеве-Печерского монастыря. Симон в своей посла­нии к Поликарпу пишет, что в его времена было уже более 50 пастриженников Печерского монастыря на епископских кафедрах и в числе их Леонтий, просве­титель Ростовской страны и знаменитый Нифонт новгородский, названный в летописи поборником земля Русской.

1 Великий князь Святодалк перед всяким походом приходил в Печерский монас­тырь и сам нес в могилу Прохора черноризца. О великом князе Ростиславе Мстис-лавиче лето и не ь говорит, что ов ежегодно на Великий пост по субботам и воскре­сеньям принимал у себя по 12 человек печерских иноков с игуменом Поликар­пом. О Давиде Ростиславиче Смоленском сказано, что он, приехав в Киев, созвал к себе на обед иноков изо всех киевских монастырей. Умирающего Феодосия Печерского навещал сам великий князь Святослав.

3 Киево-Печерский монастырь владел волостями: Небльекою, Деревскою и Лучскою около Киева, которые были ему пожертвованы князем Ярополком Излславичем.

' Монастыри иногда покупали недвижимые имения и сами начальники монасты­рей — игумены или архимандриты нередко принимали деятельное участие в об­щественных делах. Так, игумен печерский Феодосии не признавал Святослава киевским князем и, в то время, как Святослав уже владел Киевом, в Печерском монастыре на ектелиях понлналн киевским князем Изяслава. Григорий, игу­мен Андреевского монастыря, в 1128 году настоял своими убеждениями, чтобы Мстислав Великий заключил мир со Всеволодом Ольговичем Черниговским. Игумен Дионисий в 1135 году правил посольство от черниговских князей к Все­володу Юрьевичу Владимирскому и убедил его оставить поход на черниговские .владения. В J148 г. печррский игумен Феодосии участвовал в посольстве, кото­рое Изяслав Мстисяавич отправил к князьям черниговским.

99


страны, расчищали леса и устраивали скиты, около которых собира­лись целые селения. Таким образом, пустынные местности Вятки и Пер­ми были заселены при помощи монастырской колонизации. В этом от­ношении монастыри были совершенно в духе русских общин, харак­теристической чертой которых было также стремление к колонизации. Начальники монастырей, игумены и архимандриты, подобно епископам, имели большое влияние на общественные дела, они действовали на об­щественное мнение русского общества к на самих князей своими посла­ниями; но значение их в общественных делах было только нравствен­ное, личное.

4) Белое духовенство, К нему причислялись священники, дьяконы и причетники. Белое духовенство на Руси никогда не составляло отдель­ной, замкнутой касты; в него могли поступать точно так же, как и в мо­настыри, люди всех званий, а деги духовных имели право до посвяще­ния в духовную должность переходить в какое угодно звание1. Непремен­ным условием для поступления в духовное звание была грамотность, что соблюдалось так строго, что неграмотные дети духовных не могли полу­чить духовной должности и причислялись к изгоям. Чтобы приготовить людей, способных к занятию должностей в клире, еще при Владимире Святом было основано училище, з которое поступали люди всех званий. Епископы обыкновенно поставляли в священники людей, выбранных прихожанами, но конечно только в том случае, если выбранный доста­точно знал грамоту. Таким образом, все значение епископов в этом деле ограничивалось испытанием и посвящением выбранного в священники. Белое духовенство жило обыкновенно около церквей на землях, принад­лежавших церкви, и содержалось доходами, получаемыми с прихожан за отправление разных церковных треб, а также жалованьем от князя или другого чаетяого лица, на земле которого была выстроена церковь. В известных вопросах Кирилла к епископу новгородскому Нифонту мы уже в XII в. встречаем исчисление некоторых доходов от церковной служ­бы, например, *а за упокой аще веляше служить сорокоустья — за грив ну пятью служите, а на шесть кун единого, на 12 кун дваице и како моги», В церквях, имевших особые привилегии и пользовавшихся каки­ми-либо общественными доходами, и священники, и дьяконы, и причет­ники получали известные оброки из церковных доходов, напр., во Все-володовом уставе, данном церкви Иоанна Предтечи на Опоках, сказано: «ы оброки попам, и дьякону, и дьячку, и сторожам из весу вощаного има-ти, попам по восьми гривен серебра, и дьякону 4 гривны серебра, а дьяч­ку три гривны серебра и сторожам, три гривны серебра; а имати той

По на роднил? былняам мы знаем Алешу Поповича в числе богатырей Владими­ра. В новгородской летописи под 1216 годом в числе воинов, убитых на Липец­ком побоище, упоминается Иввнко Попович. Под 1240 годом летопись упомина­ет о внуке одного священника — Судьиче, который был боярином в Галиче и вме­сте с другим боярином владел Бакотой и всем Пинильем (нынешняя Подолия).

100


оброк и е веки на всякой год». Кроме того, при разных церквях были зем­ли и разные угодья, доходами откоторых пользовалось духовенство. Свя­щенники таким образом были тесно связаны со своими прихожанами, которые чисто даже защищали священников от епископской власти, так что бывали случаи, когда и прихожане, несмотря на архиерейское отре­шение от места, оставляли их у себя силой. Белое духовенство пользова­лось большим уважением как у всего русского общества, так и у всех при­хожан. По законам русского общества духовные во всех делах были осво­бождены от всяких гражданских повинностей или служб и податей. Только иногда дети духовных, не посвященные ни в какой духовный сан, не освобождались от военной службы. В свою очередь, духовенство, и осо­бенно священники, были представителями своих приходов и посредни­ками в общественных делах прихожан. Так, напр,, при раскладке пода­тей между последними при посредстве духовенства размежевывались земли приходских людей; одобрение священника о прихожанине спра­шивалось на суде. Во всех общественных бумагах, составлявшихся от целого прихода, имя священника непременно ставилось одним из пер­вых. Духовенство иногда принимало деятельное участие в делах чисто мирских и общественных, особенно те из этого сословия, которые были духовниками князей или вообще состояли при княжеских церквях. Так, мы нередко встречаем священников и в военных походах, и в по­сольствах. Напр., в 1111 году, во время похода русских князей на По­ловцев, священники Мономаха ехали впереди полка и пели тропари и кондаки. Посольством между князьями преимущественно правили свя­щенники, как потому, что они пользовались доверием князей, так и по­тому, что они по своей грамотности были более способны к отправле­нию посольских дел и притом по сану своему внушали к себе уважение. Примеров священнических посольств в летописи встречаем много. Так, в договорной грамоте Мстислава Давидовича Смоленского с Ригой и Гот­ским берегом 1229 года сказано: «Мстислав, сын Давидов, прислал в Ригу своего лучшего попа Иеремия и думного мужа Пантелея из своего города Смоленска: то два было послем у Ризе: из Риги ехали на Годе-кий берег, там твердити мир*. Все это ясно показывает, что духовен­ство было тесно связано со светским обществом и не отделялось от него даже в политических делах.

5) Лица и учреждения, подведомственные церкви. Кроме лиц, состо­ящих на церковной службе и их семейств, к духовному ведомству уста­вом Владимира Святого отнесены, как мы видели выше, гостиницы, странноприимницы, больницы, лекаря, паломники, прощенники, хром-Цы, слепцы, странники и, наконец, задушные люди. Различные корм­чие ХШ и XIV вв. продолжали относить всех их к духовному ведомству, следовательно, в этом отношении устав Владимира более или менее дей­ствовал на Руси во все время до монгольского ига, что и не могло быть иначе, ибо основанием устава преимущественно служил греческий

101


Номоканон, да и само состояние русского общества нисколько этому не противоречило. Церковь, щедро наделяемая от князей, *ояр и народа, принимала на себя все бремя надзора и попечения за несчастными, кото­рых тогдашнее общество не могло защищать от обид и притеснений и ко­торые по неспособности своей или за неимением средств не приносили обществу никакой материальной пользы. Об этой заботливости церкви о несчастных находим указания в поучении митрополита Кирилла: *Все десятины и имения, данные церкви, даны клирошанам напотребу.ста рости и немощи и е недуг впадшими чадмног прокормление, нищих кор мление, обидимых помогание, странным прилежание, в напастех посо­бие, в пожарех и в потопе, плененным искупление, сиротам и убогим промышление, живым прибежище и утешение, а мертвым память*. Подведомственность приведенных выше учреждений духовной власти со­стояла в том, что они, помещаясь ла церковной земле и содержась сред­ствами церкви, подлежали суду и управе епископов или монастырей, которые имели особых блюстителей порядка и суда над ними и для за­щиты от всех сторонних нападков и обид.

О гражданских правах церкви как юридического лица. Церковь име­ла свой суд не только в делах чисто церковных, но и в гражданских. По Номоканону и по уставам Владимира, Ярослава и других князей граж­данскому суду церкви принадлежали почти все дела семейные, как то: браки, разводы, суд между родителями и детьми, дела по наследству и по опеке, утверждение духовных завещаний и раздел наследственных имуществ, а также дела по преступлениям против нравственности и цер­ковных постановлений. Для производства всех этих дел при епископах были особые суды, состоящие из духовных и светских судей, какими были владычные десятильники и наместники, из коих первые разъез­жали по областям, подведомственным епископу, и в своих объездах чи­нили суд и управу, а также собирали пошлины и дани для епископа; владычные же наместники постоянно жили в городах, подчиненных епископской кафедре, и чинили там суд и управу по всем делам, при­надлежащим церковному суду. Кроме того, при самом епископском дво­ре всегда находились избранные духовные лица: архимандриты, игуме­ны и старшие священники и при них дьяконы, как хранители законных книг и грамот — намофилаксы и хартофилаксы — хранители судебных дел и вообще делопроизводители по судебным делам чисто духовным. А для производства дел гражданских, подчиненных церковному суду, при епископском дворе постоянно находились владычные бояре и слуги, как судьи и делопроизводители светские. Этому суду церкви, как чисто церковному и церковно-гражданскому, подчинены были все лица рус­ского общества, из какого бы класса они ни были; здесь ограничение цер­ковного суда состояла в определенном по закону разряде дел, т. е. по де­лам семейным и по преступлениям против нравственности и церковных правил.

102


Но кроме этого суда церкви принадлежал суд по всем делам, как граж­данским, так и уголовным, когда подсудимые были лицами или учреж­дениями, состоящими в ведомстве церкви, т. е. все лица, служащие цер­кви и як семейства, потом все учреждения по делам человеколюбия, т. е. больницы, богадельни, гостиницы и т. п., и, наконец, лица, живущие на церковных землях и не состоящие на церковной службе. Они подлежали церковному суду и управе по общему тогда порядку, состоящему в том, что каждое ведомство имело свой суд и свою управу и не подчинялось постороннему суду, исключая дела по убийствам, которые во всех ведом­ствах подлежали суду князя и составляли привилегию княжеской влас­ти. А посему все судебные дела между лицами, подведомственными цер­кви, производились судьями, назначаемыми от митрополита или епис­копа; разумеется, судьи сии былн и из духовенства, и из владычных бояр и слуг, в зависимости от рода д«л. Этим судьям подавались все жалобы на церковных людей. В случае нее судных дел между лицами церковны­ми и нецерковными употреблялся суд сместный, т. е. каждая сторона представляла своего судью, которые и решали дело сообща и пользова­лись пошлинами от суда — каждый судья от своего подсудимого, т. е. церковный от церковного, а княжеский или нецерковный — от нецер­ковного. Законы же и форма суда в делах нецерковных были одни и те же, как для людей церковных, так и для нецерковных.

Вторым правом церкви было право на поземельные владения. Монас­тыри и епископские кафедры, как члены гражданских обществ, нередко были владельцами больших поземельных имений, как населенных, так и ненаселенных, и даже имели своих рабов. Так, например, в Русской Прав­де упоминается о холопях чернгчнх. Села и деревни, принадлежавшие цер­квям и монастырям, управлялись тиунами, посельскими старостами и другими наставниками. В это время церкви и монастыри не отличались от других землевладельцев; управителями в епископских и монастырских селах были владычные люди и монастырские старцы, лица, поставленные самими епископами и монастырями на определенный и неопределенный срок. Епископы и монастыри, как и светские владельцы, давали своим уп­равителям в имениях уставные грамоты, в которых определялись как пра­ва и обязанности управляющих, так и подати и повинности, взимаемые с крестьян, а иногда даже способы, которые нужно употреблять при возде­лывании земли. Подати а повинности, назначаемые монастырями и церк­вями, определялись по взаимным условиям с крестьянами, селившими­ся на церковных землях. Сами церкви и монастыри не освобождались от платежа податей и общественных повинностей с земель, которыми они владели. Следовательно, в этом отношении церковные владения не отли­чались от светских. Разумеется, бывали исключения — монастыри и цер­кви подавали иногда жалованные грамоты, по которым они освобожда­лись от податей, но такие грамоты давались и светским землевладельцам. Значит, привилегий в этом отношении для церкви не было. Духовенство

103


освобождалось только от податей личных поземельных с тех земель, кото­рые находились под домами самиз духовных. Равным образом и церкви, и монастыри были освобождены cw подати, которая лежала на земле, за­нятой монастырскими и церковными строениями.

Третье право церкви было право на торговлю. Монасгьфи, церкви и вообще духовные лица как богатые землевладельцы участвовали в тор­говле, для которой имели своих особенных приставников. При монасты­рях состояли для торговых дел особенные старцы, которые назывались купчинами. При церквях и монастырях бывали торги в церковные праз­дники ярмарки, а при некоторых монастырях были и постоянные тор­ги. Со всех этих торгов некоторые привилегированные епископы и мона­стыри получали пошлины. Но еямо духовенство, по усгаву Ярослава, было вообще освобождено от пошлин мытных (пошлиные воза, с нагру­женной лодки и вообще с товара) и явочных (с лица) и др. Впрочем, так было только по уставу Ярослава; впоследствии же, по уставу Всеволода, Мстислава и др., церкви и монастыри сравнены были в торговом отно­шении со всеми другими торговцами. Вообще русское законодательство второго периода старалось не отличать духовенство и церковь в отноше­нии пользования землей и торговли от светских лиц и обществ. Если и давались привилегии епископам, монастырям и пр., то эти привилегии не были общим законом и давались только некоторым из них; при этом они же давались и лицам всех других обществ. Таково было направление нашего законодательства. Во времена Владимира и Ярослава князья еще были склонны смотреть на церковь и духовенство как на общество изо­лированное, совершенно отличное от общества гражданского, и давать ему разные привилегии. После же этих князей мы уже не встречаем у духовенства никаких значительных привилегий, оно во многом было сравнено со светскими обществами. Русское общество также всегда смот­рело на духовенство как на обыкновенное гражданское общество и не разделяло ни византийских, ни западноевропейских взглядов на церковь.

КНЯЖЕСКАЯ ВЛАСТЬ

Право престолонаследия. Отношение кня-ieu к народу и к згяле. Дружина,

Отношение дружины к княла. Pejdr tenue дружины. Старшая дружина.

Должности старших дружинникйв! тысяцкий, deopcttuii, посадник, тиун,

печатник.стольники и дьяки. М тдшоя дружина.

Свободный переходдруягинников

Значение княжеской власти во 2-м периоде сильно изменилось, с од­ной стороны, под влиянием христианства, с другой — под местным вли­янием. Влияние христианской церкви на княжескую власть было самое благоприятное для нее — русские князья нашли в ней для усиления сво­ей власти гораздо более твердую опору, чем они имели прежде в одной дружине* Мы знаем, что княжеская власть была еще очень молода на Руси, ей недоставало давности и она не имела, следовательно, историчес-

104


кого освящения. Но христианская церковь восполнила этот недостаток, сообщив княжеской власти религиозное освящение. Известно, что ни Рюрик, ни Олег, ни другие из к.нязей, бывших еще до введения христи­анства на Руси, при принятии княжеской власти не получали освяще­ния и потому в глазах своих подданных оставались простыми людьми, облеченными властью; но христианская церковь вместе с высокими дог­матами религии внушала новопросвещенным сынам своим и начала го­сударственного устройства, и новые понятия о княжеской власти. Она учила их, что верховная власть утверждается самим Богом и потому свя­щенна и неприкосновенна, что суд и правда внушаются ей самим Богом и, следовательно, нужно свято и ненарушимо исполнять все требования власти, что противящийся ей противится Божьему велению и т. п. Это первая услуга, оказанная церковью княжеской власти. Во-вторых, цер­ковь сообщала княжеской власти и видимое освящение венчанием кня-лей и возведением их на престол по византийским обычаям. До введе­ния христианства на Руси князья наши не имели престолов; но по введе­нии христианства мы встречаем в летописях упоминание о венчании князя митрополитом, о посажеяии его на престол: *Ярослае же cede Киев на столе дедна и отниь; о Святославе Черниговском и Всеволоде лето­пись говорит: *И седоша на столе на Берестове*; о Владимире Монома­хе: *Седе Киеве,в неделю, устретоша ... митрополит Никифорс еписко­пы и со всеми Кияне с честью „,седе на столе отца своего и дед своих». Итак, говоря о принятии великокняжеской власти новым лицом, лето­писи всегда употребляют: * cede Киеве на столе*, тогда как о Рюрике, например, упоминают просто: <седе в Новегороде*. или о Игоре: *поча княже...по Ользе*. Таким образом, под влиянием церкви князья стано­вятся уже не простыми людьми, облеченными общественной властью, а лицами, освященными властью, учрежденной самим Богом,

В-третьих, церковь дала князьям средство к усилению власти — вер­ность. Церковь ввела в обычай, чтобы при вступлении на престол каж­дого князя подданные присягали повиноваться ему и уважать как выс­шую и священную власть. Кроме того, духовенство вообще много способ­ствовало усилению княжеской власти. Как все новое на Руси, оно, естественно* первоначально должно было крепко держаться князя и вви­ду собственных интересов признавать в русском обществе значение кня­зя; сами князья в важных делах обращались за советом к духовным и, таким образом, как дружина поддерживала своего государя оружием, духовенство защищало его оружием духовным. Через своего митрополи­та в князе с его собственной властью соединялась власть церкви. Вели­кий князь мог действовать на совесть подданных ему князей и народа, мог наложить церковное запрещение и запереть церкви. К сему впослед­ствии и прибегали князья, как мы видим во второй половине настояще­го периода. Впрочем, тогда и отношение духовенства к князю перемени­лось; духовенство сблизилось совершенно с народом и нередко становилось

105


противником князя, защищая народ от несправедливостей его. Вот по­ложение княжеской власти в начале 2-го периода, положение, являюще­еся естественным следствием внесения нового начала в жизнь русского общества.

Несмотря на та что приобрела княжеская власть, благодаря введе­нию христианства, теперь следует обратить внимание на re изменения в государственной власти князя, которые произошли от местных условий, независимо от постороннего влияния. Здесь первое место занимает воп­рос о значении удельных князей и об отношениях их к великому князю и друг к другу. О князьях, подчиненных великому князю киевскому, мы встречали известия и в первом периоде, но тех князей нельзя назвать удельными князьями, — они имели собственно характер князей служи­лых, потому что не принадлежали к Рюриковому роду, а были дружин­никами, пришельцами из Скандинавии, или старыми князьями славян­ских племен, уже утратившими свою самостоятельность и получивши­ми владения уже из рук великого князя киевского и вполне от него зависевшими, состоявшими под его рукою, как говорит летопись, следо­вательно, далеко не равноправными великому князю. Первыми удель­ными князьями, по-видимому, были сыновья Святослава: Ярополк, Олег и Владимир; но они не подходят к категории удельных князей, принад­лежащих ко второму периоду, ибо они все трое были решительно одно-правны. Святослав, посадив Ярополка в Киеве, Олега в Древлянской зем­ле, а Владимира в Новгороде, оставил права великого князя за собой, не назначив преемника в случае смерти. Поэтому Ярополк, как сильнейший из братьев, не желая владеть только одной частью отцовского наследства, отнял у неподчиненных братьев их владения. В настоящем периоде пер­выми удельными князьями были сыновья Владимира Святого, но их об­щественное положение еще не имело характера истинно удельных кня­зей. Они, как и сыновья Святослава, получили владения задолго до кон­чины отца, а именно за 27 лет, и некоторые даже умерли при отце (Вышеслав и Изяслав). Владимир скончался, подобно Святославу, не на­значив себе преемника, следовательно, не подчинив своих сыновей кому-либо одному из них, оставив каждого отдельным самостоятельным госу­дарем данного владения. Вследствие этого, по смерти Владимира, как и по смерти Святослава, началась резня — Святополк убил братьев — Бо­риса, Глеба и Святослава, потом Ярослав Новгородский начал трехлет­нюю войну со Святополком, в продолжение которой Киев несколько рал переходил то к Святополку, то к Ярославу; наконец, Святополк, исто­щив все свои средства, бежал из России и погиб, а Ярослав утвердился в Киеве, и в это же время, совершенно независимо от Ярослава, Брячис-лав, сын Иаяслава, владел в Полоцке, а Мстислав, брат Ярослава, — в Тмутаракани. Ярослав в 1021 году хотя и воевал с Брячиславом разграб­ление Новгорода, но не подчинил его себе. В 1024 году Мстислав напал на самого Ярослава и вынудил его уступить себе Чернигов и весь левый

106


берег Днепра. Однако при заключении мира между ними не было и упо­минания о подчинении Мстислава Ярославу, до 1036 года Русская земля состояла из трех независимых владений, нисколько не подчиненных одно другому. А в 1036 году, когда утяер бездетным Мстислав, вся Русская зем­ля состояла из двух независимых владений. Таким образом, все отноше­ния сыновей Владимира не представляют и какого-либо намека на закон об отношениях удельных князей к великому князю. Удельные князья, в собственном смысле этого слова, появляются не прежде, чем по смерти Ярослава. Ярослав, умирая, разделил Русь на княжества и определил от­ношения удельных князей к великому князю и друг к другу. Ясно, что удельная система начинается со смерти Ярослава, т. е. почти совпадает с принятием христианства. Может быть, она образовалась бы и при Вла­димире, но он умер без завещания, а потому мы и не видим определен­ных отношений между его сыновьями — они начинаются только со смер­ти Ярослава. Княжеская власть постепенно стала утрачивать свое значе­ние вследствие раздробления Руси на уделы и происшедших от этого междоусобий, не позволявших князьям утвердиться в том или другом княжестве. Власть князя в это время как бы не успевала сжиться с наро­дам, потому что тогдашние князья смотрели на свое владение как на вре­менную стоянку и заботились только о своей дружине и о том, как бы перейти из одного владения в другое, дающее больше средств для содер­жания дружины. История Руси того периода представляет нам три фор­мы, в которых выразились отношения удельных князей. Эти формы были следующие: 1) завещание Ярослава I, 2) общие княжеские съезды, 3) ча спгные княжеские съезды и договоры.

Завещание Ярослава, как приводят его Нестор, было следующим: незадолго до своей кончины Ярослав назначил преемником себе, т. е. ве­ликим князем киевским, старшего сына своего Изяслава; второму сыну своему, Святославу, он дал Черниговскую волость, третьему, Всеволо­ду — Переяславскую, четвертому, Вячеславу — Смоленскую и пятому, Игорю — Владимиро-Волынскую, и определил отношения удельных кня­зей друг к другу и к великому князю. Он завещал своим детям повино­ваться великому князю как отцу, не ссориться друг с другом и не отни­мать друг у друга уделов; великому же князю, как главе государства, Ярослав поручал наблюдать за удельными князьями, чтобы они не оби­жали друг друга и помогать тому из них, которого будут обижать другие. «Се поручаю в собе место столь старейшему сыну моему и брату ваше­му Изяславу, Киев; сего послушайте яко же послушаете мене, да то вы будет в мене место.* Так говорит Ярослав в своем завещании сыновьям. Потом он завещал своим сыновьям: «не преступатц предела братня, ни сгонити* и поручил Изяславу: *...аще кто хощет обидети брата свое­го, то ты помогай, его же обидят*. На этом завещании основывались тогда все отношения князей. Это были, очевидно, отношения детей к отцу; следовательно, удельные князья не были подручниками или феодалами

107


великого князя, но владели своими уделами так же самостоятельно, как и великий князь своим. Между удельными князьями нет и следов под­чиненности великому князю, естьодни только родственные отношения и никаких служебных. Ярослав же объявляет в завещании князя киев­ского государем удельных князей, а только поручает ему, как старше­му брату, надзор за младшими братьями и, как сильнейшего из кня­зей, обязывает его защищать тех из князей, которых будут притеснять другие. Мало того, завещание постоянно признает неприкосновенность границ владений каждого из князей, потому что оно предписывает всем вообще князям правило: *Не преспгупати предела братия, ни сгони-ти*, — тем более поэтому каждый из удельных князей признавался са­мостоятельным в его уделе, и великому князю, следовательно, поруча­лось только защищать удельных князей, а не давалось права распоря­жаться их уделами. Таким образом, Русская земля, находившаяся под властью одного князя, по смерти Ярослава представляется федерацией из пяти самостоятельных и независимых уделов, князья которых, как родные братья, находились только в родственных отношениях между собой и относились к старшему князю, как к отцу или даже менее, чем как к отцу, ибо старший князь со завещанию не имел права наказы­вать младших князей или отнимать у них владения и распоряжаться ими, а ему только поручался надзор за младшими князьями и вменя­лось в обязанность прекращать между ними споры и междоусобия. По­этому каждый из удельных князей был совершенно самостоятельным владельцем своей области, и если не нападал на владения другого, то можно было вовсе и не знать великого князя. Все распоряжения удель­ного князя, не только по делам внутреннего управления, но и в сноше­ниях его с другими владельцами, зависели от него одного; он мог начи­нать войну, заключать мир и т. П. совершенно независимо от великого князя. Так действительно и поступали удельные князья; так, в летопи­си мы находим свидетельство о том, что Всеволод Переяславский вое­вал с турками и половцами, в первый раз пришедшими в русскую зем­лю в этом году; или, под 1064 годом, что Святослав Черниговский два раза ходил с войском в Тмутаракаискую область против Ростислава, ко­торый с помощью новгородцев выгнал из Тмутаракани сына его, Глеба, и занял эту область. Такие отношения князей существовали на протя­жении 13 лет после смерти Ярослава, до 1067 года. С этого же года они стали изменяться, после общей битвы сыновей Ярослава с половцами. Эта битва была очень неудачна для князей; они были разбиты наголо­ву, после чего половцы рассеялись по русской земле, грабя и опусто­шая ее. Особенно много претерпело от них киевское княжество; поэто­му киевляне просили Изяслава помочь им прогнать полояцев, но Изяе-лав отказал им в этом; тогда киевляне выгнали Изяслава и возвели на княжеский стол Вячеслава Полоцкого. Тут-то оказалось, что завеща­ние Ярослава уже потеряло свою силу: удельные князья не только не

108


вступились за Изяслава, но напротив, когда он, получив помощь от Бо­леслава, короля польского, подошел к Киеву, чтобы снова занять его, то удельные князья грозили ему войной, если он причинит какой-ни­будь вред городу или его жителям. Дав братьям обещание, что Болес­лав возвратится в Польшу и что он сам не будет мстить киевлянам за свое изгнание, Изяслав снова занял киевский престол. Но через два года после этого Святослав и Всеволод соединились между собой, и великий князь был вновь изгнан из Киева. Причину такого поступка братья объясняли так, что будто Изяелав заключил союз с Всеславом Полоц­ким, чтобы с его помощью захватить их владения. Насколько справед­лив этот довод Святослава и Всеволода, этого мы решить не можем; но нельзя отрицать того, что Изяслав сам подал повод к тому, чтобы бра­тья не доверяли ему. Так, когда умер Вячеслав Смоленский, Изяслав отдал Смоленскую область Игорю Владимиро-Волынскому, а владени­ями Игоря завладел сам, а потом, когда умер Игорь, то он завладел и Смоленской областью, ничем не наделив ни Бориса, сына Вячеслава, ни Давида, сына Игоря. Такие поступки великого князя, естественно, должны были изменить отношение к нему удельных князей, а эта пере­мена отношений должна была изменить и значение великокняжеской власти. Удельные князья сперва оставили великого князя одного в вой­не с Вячеславом Полоцким, а потом, когда узнали, что война эта прекра­тилась и противники примирились между собой, вооружились на него с намерением лишить его великокняжеской власти и поделить между со­бой его владения. Святослав первым из удельных князей занял владе­ния Изяслава, Киев, Смоленск к Волынь, и стал княжить в Киеве, а по смерти Святослава особенно усилился Всеволод. Он хотя и уступил вели­кокняжеский стол Изяславу, возвратившемуся из Польши, но зато, с со­гласия Изяслава, присоединил к своим родовым владениям волости Чер­ниговскую и Смоленскую и сделался едва ля не сильнее великого князя, владевшего Киевом и Волынью. Таким образом, распоряжения Яросла­ва о владениях рушились еще при его сыновьях. Из пяти княжеских вла­дений, образовавшихся по завещанию его, образовалось только два, да притом такие, что оба считали себя великими. Эти два владения принад­лежали сыновьям Ярослава, оставшимся в живых. Из внуков же его умер­ших сыновей — Святослава, Вячеслава и Игоря — ни один не получил наследственных владений, из них только Глеб и Роман, сыновья Святос­лава, имели княжества во владениях, не принадлежавших Ярославу; так, Глеб княжил в вольном Новгороде, а Роман в Тмутаракани. Вследствие такого порядка начались новые отношения князей: безудельные племян­ники вооружились на дядей, и все они искали свои родовые владения. Пока были живы Изяслав и Всеволод, безудельным князьям было труд­но добиться своих родовых владений, они должны были удовлетворить­ся Теребовлем, Дорогобужем, Тмутараканью и некоторыми другими, также незначительными, владениями; но со смертью этих последних

109


из Ярославичей положение их изменилось и они возобновили свои тре­бования гораздо настойчивее. Среди этой неурядицы и междоусобий, про­изведенных князьями, по смерти последнего из Ярославичей, Всеволо­да, возник вопрос: кому занять великокняжеский стол? Долгое время брат наследовал брату, теперь же остались только сыновья братьев. В за­вещании Ярослава не было и намеков на то, чтобы князем киевским был старший в роде, или о каком-либо старшем владетельном роде, а на­против, по смыслу завещания сыновья должны были наследовать отцу, ибо завещание направлено исключительно к сохранению неприкосно­венности владений каждого из сыновей Ярослава, а такая неприкосно­венность невозможна при переходе престола от старшего брата к млад­шему и вредна для самих князей, которые при переходе с одного кня­жеского стола на другой вынуждены были бы оставлять своих детей без наследственных владений. Притом же переход наследства к старшему в роде, а не к сыну от отца, был возсе не в духе русского народа, доказа­тельством чему служит Русская Правда, по которой наследство всегда переходило от отца к детям. Но как-то случилось, что сыновьям Яросла­ва не удавалось передать владений своим детям. Мы видели,что при детях Ярослава великокняжеский стол переходил не от отца к детям, а к стар­шему в роде. Тогдашняя русская история говорит нам, что это делалось не по праву престолонаследия, а по захвату престола сильным. Так, Изяс-лав изгоняется из Киева Святославом, который хотя и умер владея Кие­вом, однако не мог передать его своим детям. Точно так же и сыновья Изяслава, снова сделавшегося князем, не могли и думать удержать за со­бой киевский престол, потому что были слишком слабы в сравнении с Всеволодом. Такой порядок сохранился и при внуке Ярослава, таким-то образом и сложилось понятие о том, что право на престол принадлежит старшему в роде. По смерти Всеволода Ярославича киевский престол за­нимает не сын его, Владимир Мономах, а старший в роде Святополк-Ми-хаил, сын Изяслава. Но в этом факте также высказывается закон о праве престолонаследия. История свидетельствует, что Владимир Мономах по личным расчетам уступил Святополку-Михаилу киевский престол доб­ровольно, как поступил и отец его Всеволод, уступив этот же самый пре­стол Изяславу. Мономах, умнейший из князей того времени, рассудил за лучшее уступить Киев Святополку-Михаилу, чтобы привлечь его на свою сторону, ибо знал, что в противном случае Святополк, как истин­ный наследник киевского престола, не уступит ему и соединится со Свя­тославичами, которые будут требовать Чернигова и других своих родо­вых владений, находившихся В то время а руках Мономаха. Летопись так говорит об уступке Мономахом киевского престола Святополку: «.Во-лодимир же нача размышляти рек: сяду на стол отца своего, то ими рать с Святополком взял яко есть стол прежде от отца его был. И раз­мыслив посла по Святополка Турову*. Таким образом, великокняжес­кий престол стал переходить к старшему в роде.

110


В княжение Святополка значение великого князя киевского совер­шенно изменилось. Киевский клязь уже не был главою и судьею у удель­ных князей, и его не хотел уже слушать ни один из князей. Безудельные внуки и правнуки Ярослава — Святославичи и Игоревичи — поднялись отыскивать свои наследственные владения и начали междоусобную вой­ну, и великий князь уже не мог удовлетворить или примирить их. По­этому для прекращения всех споров и междоусобий князья решились сде­лать общий съезд, который прекратил бы все споры за владения. Такой съезд князей состоялся в Любече в 1097 году. На кем князья устроили новый раздел владений в потомстве Ярослава; по новому разделу киевс­кие владения достались Святоиолку, трем Святославичам — Чернигов и все то, чем владел их отец по завещанию Ярослава; Мономах, кроме Пе­реяславской области, которой владел отец его, добился еще Смоленской области, на которую не было наследственного владельца; Давиду Игоре­вичу была отдана Волынь; двум Ростиславича1в, которые до этого време­ни не имели уделов, Перемышль и Теребовль, Таким образом, все уси­лия сыновей Ярослава, Изяслава и Всеволода увеличить свои владения за счет владений умерших братьев рушились при их сыновьях. Святос­лавичи и Игоревич добились своих наследственных владений, а Ростис-лавегчи, не имевшие владений вовсе, также добились себе уделов. Лю-бечекий съезд совершил большую перемену в отношениях князей. Здесь великий князь киевский не только потерял свое прежнее значение стар­шего князя, но я вообще никакие родственные отношения ке были при­няты в расчет. На съезде племянники сидели рядом с дядями и имели одинаковый с ними голос. Таким образом, на съезде все князья поравня­лись между собой; о представительстве же и первенстве великого князя киевского здесь и упоминания не было. На Любечском съезде князья це­ловали крест на том, чтобы общими силами преследовать нарушение не­прикосновенности уделов. *Аще кто на кого будешь, говорили князья, *на того все мы и крест честной*. Следовательно, здесь князья пошли уже дальше завещания Ярослава, потому что оборона обиженного предо­ставляется ими не старшему князю, как это было по завещанию, а в оди­наковой степени всем. Таким образом утвердился новый закон о равен­стве всех князей, и киевский князь уже не фактически, но и легально потерял свое значение старшего князя и судьи удельных князей. После Любечского съезда он и сам подлежал общему суду князей; так, когда Святополк нарушил условия Любечского съезда, ослепив, по совету Да­вида Игоревича, Василька Ростиславича, князя Теребовльского, то кня­зья потребовали у него отчета в таком поступке. Они говорили Святопол-ку: *Ты зачем ослепил брата? Если бы на нем была какая вина перед тобою, то бы обличил его перед нами*. По новому закону Любечского съезда общему сейму князей было даже предоставлено право отнимать владения у князей, если по общему решению это найдено будет нужным и справедливым. Так действительно и было в 1100 году, когда на съезде

111


в Уветичах князья отняли у Давида Игоревича за его участие в ослепле­нии Василька Владимиро-Волынскую область, которую и отдали Святос­лаву, а Давиду Игоревичу, взамек отнятой у него области, выделили из киевских владений Дорогобужь и Перемышль.

Но и закон общих княжеских съездов вскоре оказался неудовлетво­рительным для точного определения отношений князей, потому что, с одной стороны, для съездов князей не было ни твердого основания, ни определенного времени и места, что очень затрудняло составление съез­дов; так, часто случалось тогда, что все князья перессоривались между собой и приглашать на съезд было некому, с другой же стороны, не было строго определено, какие именно из княжеских отношений должны были подлежать суду общего съезда князей.

После смерти Святополка Владимир Мономах овладел киевским пре­столом и захватил Волынь, выгнав оттуда Святополкова сына, Яросла­ва, и против такого насилия не восстал ни один из князей и не вступился за Ярослава. По смерти самого Мономах» спорам и междоусобиям кня­зей не было конца, и сколько князья ни старались сделать общий съезд для прекращения этих беспорядков — не могли этого сделать; даже ра­венство князей, утвержденное Любечеким съездом, потеряло свою силу при Мономахе и Мстиславе, которые считали себя судьями всех князей и не упускали случая показать свою власть над удельными князьями. Поэтому князья, чтобы согласовать свои взаимные отношения и внести в них больше порядка и правильности, должны были прийти к мысли о новом законе, который бы определил их отношения. Таким образом по­явился новый закон частных княжеских съездов и договоров во время княжения Ярополка Владимировича. Первым воспользовался этим но­вым законом Всеволод Ольгович Черниговский, который употребил его вместе с Мстиславичами против Ярополка, Вячеслава и Юрия Долгору­кого. Яро пол к, бывший вовсе неспособным занимать великокняжеский престол, по совету Юрия Долгорукого стал притеснять Мстиславичей. Поэтому Всеволод, находившийся в близком родстве с Мотиславичамя, вступился за них; он вступил с Мстиславичами в союз по частному дого­вору и при помощи этого союза вынудил Ярополка дать волость Изясла-ву Мстиславичу и воротить Чернигову Курск с Посемьем, а потом, по смерти его, сделался великим князем. Сделавшись великим князем, Все­волод Ольгович постоянно назначал го по одному поводу, то по другому частные съезды и, таким образом, не только удержал за собой великое княжение, но и был постоянным судьей и руководителем других князей. Примеру Всеволода вскоре нашлись многочисленные подражатели и обы­чай сзывать частные съезды и заключать частные договора сделался все­общим и превратился в закон во всех междукняжеских сношениях. Этот закон, как самый удобоприменимый на практике и вполне согласный с характером князей и самого времени, еще далекого от постоянных стро­гих определений, получил большое развитие и оставался до самого мон-

112


гольского ига постоянным руководством во взаимоотношениях князей. Особенное удобство его состояло в том, что он, не уничтожая ни одного из прежних правил относительно княжеских отношений между собой, под­чинил их всех себе и разделил Россию на множество княжеских союзов, имевших основанием своим вза имное согласие князей — союзников, или ротников по тогдашнему выражению, согласие, скрепляемое крестным целованием и крестными грамотами. Союзы эти, утвержденные на по­добном основании, не могли быть постоянными, но прекращались и во­зобновлялись вновь, смотря по тому, насколько сходились или расходи­лись интересы союзников и договаривающихся сторон. Вследствие тако­го непостоянства союзов отношения князей в это время совершенно изменились в сравнении с прежними; теперь уже не разбирались ни род­ство, ни старшинства.

В союз могли вступать все; князья-союзники называли себя братья­ми, иногда признавая над собой власть одного из союзников и придавая ему звание старшего, или отца, даже обещаясь ходить около его стреме­ни, как родные сыновья его. Но все эти названия, подчинения и обеща­ния основывались не более чем и& договорах или же определялись, огра­ничивались и утверждались клятвой; но при первом же нарушении дого­вора одним из князей-союзняков всякие обещания и признания власти уничтожались. Вот образчик подобных отношений: Ростиславичи Смо­ленские называли Андрея Боголюбского своим отцом, выбрав его по до­говору в старшие себе; как только Андрей Боголюбский нарушил дого­вор, приказав оставить города, данные им в Приднепровье, и удалиться в свою вотчину Смоленск, они сказали ему: *Брате! вправду тя нарек ше есмы отцем себе и крест целовавше тебе, а се ныне кажеши путь из Русских земли без нашей вины, a jo всеми Бог и сила крестная*. После этого Ростиславичи вступили в Киев и объявили киевским князем брата своего Рюрика, а Всеволода Юрьевича, посаженного Андреем, взяли в плен; когда же Андрей прислал в Киев требование, чтобы Растиславичи оставили киевские владения, то они остригли его послу голову и бороду и послали сказать: *Мы тя до сих лет, аки отца имели по любви, аще веяния речи прислах неяко к князю, но аки подручнику и просту челове­ку, а кто умыслил ecu, а то е дей, а Бог за всех*. Братьями по договору назывались и дяди, и племянники, и внуки, и даже иноземные госуда­ри; но эти названия держались только до тех пор, пока не был нарушен договор, а как скоро договор нарушался, тот же брат получал название врага. Так, в 1190 году Ростиславичи говорят Святославу Черниговско­му: *Ажь стоиши в том ряду, тс ты нам брат, аж ступал ecu ряду, а се ти крестныя грамоты*. Название брата выражало союзника и не отно­силось к родственным связям, подобно тому как в западной Европе госу­дари называли друг друга братьями; так, в 1149 году Юрий Долгорукий и Вячеслав называли польского короля, Болеслава Храброго, братом, а сына его, Индриха, своим сыном.

113


Название отца и старшего также зависело от договора и согласия союзников и нисколько не относилось к степеням родства или родовым отношениям; посему отцом или старшим мог называться и младший со­юзник и даже, пожалуй, чужеземец. Так, например, рязанские князья были внуками Ярослава, а Ростислав был потомком Всеволода, стало быть, родство между ними было ве ближе, как в седьмом или восьмом колене. Следовательно, здесь не разбирались степени родства, а един­ственным правом на старшинство была только сила, могущество того, кому оно давалось союзниками. Эти рязанские князья в1155 году при­знали по договору отцом своим Ростислава Смоленского б надежде полу­чить от него помощь против Юрия Долгорукого, как говорит летопись: «Они же ecu зряху на Ростислава, имеяхут и отцом ce6t». Даже народ, вступая с князем в договор, употреблял выражение, что он будет иметь его, как отца, во всем слушаться и повиноваться ему. Так, в летописи под 1151 годом говорится о полочанах: *И прислашася полочане к Свя­тославу Ольговичу с любовью, яко имети отцом собе и ходити в послу­шании его и на том целоваше крест*. А Святослав вовсе не был их кня­зем, а правил Черниговом, но они вступили в союз с ним, авдеясь, что ов поможет им против Смоленских князей. Бывали примеры того, что рус­ские князья называли отцом полоцкого хана; так, в 1228 году Даниил Галицкий, нуждаясь в помощи половцев, писал к Котяну, их хану: ъОтче!.. прими мя в любовь свою*. Итак, название отца не выражало род­ственных связей, а давалось только по договору и только до тех пор, пока не нарушался договор; оно употреблялось только для того, чтобы не упот­реблять названия «Господин» или «Государь» и таким образом сделать отношения более мягкими; точно так же князья называли себя детьми, чтобы избежать названия подчиненного или подручника.

Власть князя киевского, как великого князя, как старшего, потеряв­шая свое значение с появлением общих княжеских съездов, не возвра­щалась и в период отдельных договоров; летописи даже не признают за ним названия великого князя, а называют его просто киевским князем. Ясно, что в это время власть киевского князя уже не имела никакого зна­чения. Действительно, в исторических событиях рассматриваемого нами времени мы не замечаем никаких привилегий за киевским князем. И са­мо старейшинство киевского князя в это время было только историчес­кое, и хотя киевский престол по-прежнему еще был предметом исканий удельных князей, но они добивались киевского стола не для него самого, а для города, который был очень богат и давал много денег. Да и в этом отношении многие из новых городов, как, например, Владимир на Клязь­ме, не уступали Киеву; следовательно, старейшинство оставалось за Ки­евом только по преданию. Насколько киевский престол утратил свое зна­чение, видно из следующего факта: в 1169 году войска Андрея Воголюб-ского взяли Киев, но, несмотря на это, Андрей Боголюбский не пошел в Киев княжить, а прислал в него на княжение своего младшего брата; сам

114


же, приняв титул великого князя, остался во Владимире. На самом же деле старейшим между князьями был тот, кто был признан таковым по договору — владел ли он киевским престолом или каким-либо другим княжеством. Поэтому бывало даже по несколько старших князей в одно и то же время, потому что каждый союз имел своего старшего князя; так, например, у Давидовичей считался старшим князем Изяслав Мстисла-вич, у Ольговичей — Юрий Долгорукий, у князей рязанских — Ростис­лав Смоленский и т. п. Но это старшинство не выражало той влагти, ко­торая прежде принадлежала великому князю. Впрочем, старший князь мог лишить младшего владении, но это право имело смысл только в тех случаях, когда этого требовали все князья-союзники, когда младший оказывался виновным против договора, и удерживалось только до тех пор, пока младший состоял в союзе, скрепленном договорной грамотой и крестным целованием; в противном же случае старший утрачивал право лишать младшего владений. Так, в 1177 году Святослав Всеволодович Черниговский, бывший в союзе с Романом Ростяславичем Киевским, прямо требовал у Романа, на основании договора, чтобы он, как старший, отнял у Давяда Ростислашча Смоленск, гак как Давид нарушил дого­вор. Святослав говорил:«Брате! я не ищу под тобою ничего, на ряд наш таков, что если кто виноват, того лишать волости». Здесь старший князь скорее имел обязанность, чем власть, лишать младшего владений и то, повторяем, исключительно в силу договора. А если бы старший князь вздумал лишить младшего волости без вины и суда над ним, по своей воле, то младшие князья в таком случае разрывали с ним союз, от­сылали ему крестную договорную грамоту и объявляли войну. Так, Рос-тиславичи прямо говорили Андрею Боголюбскому, выславшему их без всякой вины из их владений: *Ты кажешь нам путь из Русской земли без нашей вины... за всеми Бог и крестная сила*. Кроме права или обя­занности старшего князя лишать младших союзных князей владения, старший князь имел еще право надела владений младшим князьям. Но и это право в сущности не выражало прежней власти великого князя, потому что и в этом случае старший имел право только по договору с млад­шими князьями; таким образом, и в этом отношении старший князь имел скорее обязанность, чем право, так что в случае неисполнения им этой обязанности младшие князья обыкновенно говорили ему: *А у нас есть с тобой ряд, чтобы наделить нас еолостьми, ежели получишь такое то княжение, а ты получил и нас не наделил или дал не те, которые напи­саны в ряде*. Когда Всеволод Ольгович занял Киев и не наделил Давидо­вичей по договору, они вступили в союз против него. Следовательно, стар­шие князья давали младшим только те волости, о которых было сказано в договоре и поэтому давали не по праву, а по обязанности, неисполнение которой вело к разрыву союза и даже к войне. Таким образом, все формы княжеских отношений во время частных договоров зависели от догово­ров и основывались на них. В это время все князья были равны, хотя одни

115


из них и назывались старшими, а другие младшими, но эти названия су­ществовали только по договору; точно так же по договору старшие кня­зья раздавали младшим волости, и как скоро нарушались условия дого­вора, то уничтожались и все правя и обязанности, основывавшиеся на договоре.

Право престолонаследия во время договорных грамот было вообще неопределенным и постоянно колебалось между правом неследования сыновьями после отца и установившимся обычаем наследовать братьям после братьев, к прямой обиде детей умершего, с явным насилием и борь­бой. К этому еще присоединилось л раво народного выбора, а еще более — право сильного и умеющего пользоваться обстоятельствами, В период от­дельных или частных съездов и договоров решительно не обращалось вни­мания ни на право наследования сыном, ни на право наследования стар­шим в роде, а все зависело от согласия и воли союзников и силы и ловко­сти того, кто заявлял свои претензии на занятие престола. В особенности так было в отношении к занятию киевского престола. Там не было ника­кой определенной формы наследования, потому что предки всех княжес­ких родов успели перебывать на киевском престоле и, следовательно, все роды имели право претендовать на него. Стало быть, Киев был общим столом, не принадлежавшим ни одному княжескому роду в отдельнос­ти. Многие князья старались соединить Киев со своими наследственны­ми владениями, сделать его отчиной для своего потомства, и всех больше успели в этом Всеволод Ярославич и сын его Мономах, так что после по­чти тридцатилетнего владения Киевом в потомстве Мономаха выработа­лось убеждение, что Киев принадлежит к их отчине. Но со времени Все­волода Ольговича Киев в действительности перестал быть огчиной како­го-либо княжеского рода. Право на Киев стало зависеть от союзов, от договоров между князьями, от силы, успехов в войне, безотносительно к вотчинному праву. На основании договоров Киевом стали владеть и Мо-номаховичи всех поколений и всех степеней родства, и Ольговичи, и Да-выдовичи. Когда Мономаховичи, чувствуя себя сильными, требовали, чтобы Ольговичи навсегда отреклись от Киева, то постоянно получали отрицательный ответ. Например, когда в 1195 году Рюрик Киевский вместе с могущественным Всеволодом и братом своим Да вы дом Смолен­ским послал к Ярославу и ко всем Ольговичам требование: *Целуи нам крест со всею своею братьею, како бы не искати отчины наше я Киева и Смоленска, под нами и под нашими детьми, и подо всем нашим Володи мерим племенем*, то Ольговичи, признавая Смоленск отчиной Монома-ховичей, о Киеве отвечали: *Аж ни ecu вменил Киев, то же ны его блюс­ти под тобою и под сватом твоим Рюриком, то в том стоим; аж ны лишитися его велишь отинудь, то мы есмы не угре, ни ляхове, но едино­го деда есмы внуцы, при вашем животе не ищем его, аж по вас кому Бог даст*. Здесь явно отвергается всякое право отчинности, наследства или родового старейшинства и признается только право договора и право

116


силы. В одно положение с Киевом был поставлен и Переяславль — пер­воначальная отчина Всеволода Ярославича; он считался оплечьем Киева от половцев и потому должен был нести одинаковую с ним участь, т. е-иметь князей не отчинников, а по договорам киевского князя со своими союзниками. Киевский князь, получая Киевское княжество по договору со своими союзниками, обыкновенно платил за это городами Киевской области, и не только во время вступления своего на престол, ной нередко в продолжении всего своего княжения, после каждой ссоры со своими ротниками он переводил посаженников из одного киевского города в дру­гой или выводил старых не своих посаженников, чтобы удовлетворить сильных союзников. В других удельных княжествах право престолонас­ледия было более определенным, так как князья с помощью отдельных договоров постоянно старались ограждать неприкосновенность своих на­следственных владений и после себя утверждать их за своими детьми. Впрочем, и в этих княжествах, где успевал утвердиться тот или другой княжеский род, также нельзя указать определенного закона престоло­наследия: в одних из них наследовал брат после брата, в других — сын после отца. Но этот порядок наследования не оставался постоянным и легко изменялся при различных, обстоятельствах. Вследствие преобла­дания отчинного права в удельных княжествах, хотя перемены князей и были довольно часты, но не так разнообразны и не так спорны, как в Ки­еве, и владения почти не переходили из одного рода в другой. Благодаря развитию отчинного права, княжества стали усиливаться; на это разви­тие не везде было одинаково, и потому княжества получили различную силу и значение. Так, Гаяицкое, слабейшее в своем начале, при помощи единовластия и наследования от отца к сыну, т. е. при полном развитии отчинного права в продолжение 93 лет, сделалось сильнейшим среди рус­ских княжеств. Княжество Суздальское на протяжении 60 лет почти по­стоянно переходило от отца к сыну, и хотя после Андрея Боголюбского там начались беспорядки из-sa вмешательства рязанских князей, но за существовавшее отчинное право вступился народ и один из младших сыновей Долгорукого, Всеволод, успел окончательно утвердить за своим потомством владение столом отца. Впрочем, и здесь не обошлось без раз­дробления владений, но зато навсегда было пресечено постороннее вме­шательство других княжеских родов в дела суздальских князей. В чер­ниговских владениях хотя отчинное право со времени утверждения его за Святославичами никогда не нарушалось, но постоянное вмешатель­ство Святославичей в дела Киевского княжества сильно препятствовало усилению черниговского края: самоотчинное право в черниговских вла­дениях нередко подвергалось опасности, подчиняясь время от времени договорам между князьями, так как черниговские отчинники нередко ставили превыше местных интересов черниговского края заманчивое право на владение Киевом. Рязанские и муромские владения, отделив­шиеся от черниговских с тех пор, как Всеволод Ольгович выгнал своего

117


дядю Ярослава Святославича из Чернигова, постоянно оставались отчи­ной только после смерти Мстислава, сына Мономахова, когда они доста­лись его третьему сыну — Ростиславу. (Ростиславу наследовал его сын Роман; по смерти Романа князем стал его брат Рюрик; Рюрику наследо­вал двоюродный брат его Мстислав, потом княжил Давид, сын Мстисла­ва). Активное участие смоленских князей в делах киевских препятство­вало усилению Смоленского княмсества, но тамошние князья жили в со­гласии между собой, так что порлдок престолонаследия у них почти не подчинялся договорам. Позднее других сделалось отчинным владением княжество Владимиро-Волынское. Тамошние отчинники начинаются только с сыновей Изяслава Мстиславича, который, получив это владб-ние по договору дядей, успел удержать его за своими наследниками. Та­ким образом Изяслав исключил это княжество из того круговорота, в котором оно обращалось вместе с Киевом, и дал ему некоторую самостоя­тельность.

Отношение князей к народу и к земле. В непосредственной связи с отношениями князей друг к другу находятся отношения князей к наро­донаселению. Власть князя, освященная христианской церковью, при Владимире Святом и при сыне его Ярославе получила большое развитие, так что летописец называет уже Ярослава *Самовластцем* Русской зем­ли. Но в сущности Ярослав не был самовластцем; преемники же его не только не могли продолжить это развитие и усиление власти, но даже не могли удержать и того, что было приобретено Ярославом. Частые пере­ходы, запутанность междукняжеских отношений и происходившие от­туда насилие И непрочность прав на владения — все это не давало князь­ям возможности сблизиться с народонаселением. Народ, по здравому смыслу и по опыту предшествовавшего времени, ясно сознавал необхо­димость княжеской власти и свято ее уважал, но по причине частых смен князей он долго не мог привязаться ни к одному княжескому дому из потомства Ярослава и для него все князья сделались равны. Народ стал хладнокровен к переменам князей и старался по возможности меньше принимать участия в этом деле. Население с одинаковым усердием при­нимало и Изяславичей, и Святославичей, и Всеволодовичей, защищало их, если не могло уклониться от этой обязанности и считало возможным отстаивать князя; в противном же случае оно прямо говорило князю, что­бы он уступил место противнику и удалился. «Теперь не твое время, при­ходи, когда будешь силен, не губи волость свою». Особенно часто переме­ны князей происходили в Киеве, который стал как бы общим городом. В первые 65 лет после смерти Ярослава на киевском престоле успели пере­бывать все князья, даже полоцкие в лице Всеслава. Понятно, что у земцев не было возможности свыкнуться со своими государями, следовательно, и князья не могли рассчитывать на их помощь и защиту. Словом, кня­жеская власть в настоящее время распространялась только на поверхно­сти русского общества и не входила в глубь его.

118


Князья во всех своих передвижениях и приобретениях волостей дей­ствовала первоначально только с помощью своих дружинников, этой вольницы, стекавшейся к тороватому и удалому князю со всех сторон; это была первая опора княжеской власти, не имеющая ничего общего с народом. Вторым пособником князей в их завоеваниях были половцы. Они жили на самой русской границе, за Сулой на Донце, вплоть до Ду­ная, и в настоящем периоде решительно заменили собой варягов. Полов­цы очень охотно поступали в дружины князей; для них было все равно — со своими ли князьями грабить русскую землю или с русскими. Поэтому без них не обошлось почти ни одно междоусобие. На протяжении всего описываемого времени не найдется таких князей, которые не прибегали бы к половцам, даже любимец народа Владимир Мономак пользовался их помощью в войне е Олегом и благодаря им остался победителем. На земщину же, а деле приобретения волостей, князья не могли рассчиты­вать; земщина давала только содержание князю и его дружине, а свои полки выставляла только на защиту городов. Лишь через 70 лет после смерти Ярослава, когда княжеские роды в некоторых владениях успели утвердиться и сблизиться с народом, последний стал принимать участие в их делах и интересах; так, например, Андрей Боголюбский сблизился с суздальцами; точно так же в Галиче, где постоянно были князьями Ро-стиславичи, земщина всегда твердо стояла за своего князя. Но все это в то время было еще в немногих владениях. Участие народонаселения в делах своих князей-отчинников со своей стороны тоже много способство­вало привязанности князей к своим отчинам. Князья увидели, что одной Дружины недостаточно для утверждения их власти, что в междукняжес-kwx спорах силовой перевес почти всегда оставался за тем, кто действо­вал не одними дружинниками, а пользовался и помощью отчинного на­родонаселения. Все это, если и не уничтожило междоусобия, то, по край­ней мере, способствовало развитию княжеской власти и отучило князей от передвижений из одной области в другую. Князья стали заботиться не столько о переходе с одного стола на другой, сколько о присоединении к своим отчинным владениям новых областей и о подчинении еебе сосед­них князей на основании договоров. Так, Юрий Суздальский, желая уси­литься, стал постоянно жить в Суздале и вследствие этого оказался силь­нее других князей, так что скоро успел увеличить свои владения за счет Смоленского княжества и новгородцев. Андрей Боголюбский еще твер­же держался этого правила; тяк, завоевав Киев, он не перешел туда кня­жить и уступил это право своему младшему брату, сам же остался на се­вере, стараясь присоединить к своей отчине другие владения. Необходи­мым следствием этого порядка княжеских отношений было появление нескольких центров, к которым стали примыкать соседние владения от-дельных князей, таким образом появилось несколько союзов — черни­говский, волынский, галицкий, смоленский, суздальский; было создано несколько федераций, в которых все союзные князья тянули к старшему.

119


Но эти центры и союзы были только временные и потому не могли разде­лить Россию на несколько независимых государств. Ране лли поздно все эти центры должны были примкнуть к одному, главному и общему цент­ру. Таким центром могло стать то владение, в котором князь близко сой­дется с народом и где опорой своей власти будет иметь земщину. Един­ство религии, языка и происхождения всего русского народа постоянно ручались за его единство и нераздельность и за то, что отдельные союзы, сосредоточенные около своих центров, составят один общий и неразрыв­ный союз вокруг главного центра. Так, когда Киев утратил свое централь­ное значение, то все русские города потянулись к Владимиру, а когда и Владимир перестал быть центром всех городов и союзов, то возвысилась Москва и сложилось московское государство.

Утверждаясь в своих отчинных владениях и сближаясь с земщиной, князья вместе с тем заботились q приобретении земель в свою частную собственность; они начали покупать волости, расчищать леса, населять их своими челядинцами или вольными земледельцами и промышленни­ками, вводить в этих землях хозяйственное устройство частных собствен­ников. Конечно, княжеская частная поземельная собственность не была новостью в этом периоде, она существовала и раньше, но в прежнее вре­мя поземельная собственность князей имела другое значение; тогда она нужна была князьям как пришельцам, для того чтобы дать их власти надлежащий вес в отношении к общине; в настоящее же время в позе­мельной собственности князья находили главную опору своего могуще­ства: она и сближала их с земщнной, и привязывала к ним дружинни­ков, которые стали получать в этот период поместья, а может быть, и от­чины. Так, в 1150 году Изяслав Мстиславич, в походе своем к Киеву против Юрия, побуждал дружинников именно тем, что он, выгнав Юрия, возвратит свою поземельную собственность, лежащую в киевских владе­ниях. Вот слова летописи: 4 Изяслав же рече дружине сваей: вы есте по мне из русские земли вышли, своих сел и своих жизней лишився, а аз паки своея дедины и отчины не могу перезрети; но любо голову свою сло­жу, паки ли отчину свою налезу и вашуесю жизнь» .Князья, в тот период особенно заботились о распространении своей поземельной собственнос­ти и поэтому приобретали ее посредством купли у частных лиц, дарени­ем, по наследству и расчисткой диких полей и лесов. Так, князь волынс-кий Владимир Василькович в своем завещании говорит, что он купил село Березовичи у Юрьевича и Давыдовича Федорко и дал на нем 50 гривен кун, 5 локоть скорлато да брони досчатые. Князья этого периода так до­рожили частной поземельной собственностью, что обыкновенно называ­ли ее своей жизнью. Так, под 1148 годом летописец говорит: «Изяслав ту (у Чернигова) стоя и позже вся селы их (черниговских князей) Оли и до Веловска. И нача моливити Изяслав: #f> есмы села их пожгли вся и жизнь их всю и они (кн. Черниг.) к нам не идут (не вступают в сражение и не просят мира); а пойдем к Любчю, идеже их есть вся жизнь*. И поход

120


Изяслава к Любечу оправдал его слова: черниговские князья, опасажь за свою поземельную собственность, сосредоточенную у Любеча, деист» и-тельно пошли туда со своими полками и половцами вслед за Изяславол. При таком значении княжеской поземельной собственности князья в сво­их междоусобиях вступали в договора с городами, принадлежащими их противникам, и щадили земщину, но в то же время были неумолимы; к частной собственности своих соперников. Например, Изяслав в 1146 году вместе с киевлянами грабил дома дружины Игоревой и Всеволодовой» и села, и скот, и всякое имение в домах и монастырях. Точно так же и со­юзники Изяслава, осаждая Новгород-Северскнй, безжалостно грабили к жгли села, дворы и жита, принадлежавшие Святославу и Игорю. Но тог же Изяслав и его союзники целовали крест путивльцам, подданным С»л-тослава, на том, что они не будут беспокоить их и не отдадут в полон; и действительно, взяв Путивль, они только вывели оттуда посадника Свя­тослава и посадили своего, горожан же не беспокоили. Но бывший там двор Святослава с церковью разграбили вконец — не пощадили ни сосу­дов церковных, ни риз, ни колоколов; в летописи прямо сказано: «И не оставите, ничто же княжа, но все разделима*. Впрочем, несмотря на такие отношения одних князей к частной собственности других, тогда же входило в правило то, что князья имели частную поземельную соб­ственность в областях своих противников, — значит, частная собствен­ность князей была совершенно отделена от собственности государствен­ной. Частная поземельная собственность князей и их дружинников не­которым образом связывала все русские владения между собой. Право на частную поземельную собственность по всем владениям Руси, конеч­но, было одной из многих причин, по которой князья, часто несогласные между собой, почти постоянно были согласны в том, чтобы не допускать чужеземцев к занятию какой-либо части русской земли.

Княжеская власть по отношению к народонаселению во втором пе­риоде, так же как и в первом, выражалась:

Во-первых, в суде и управлении волостями. Суд и управа производи­лись князем через его посадников и тиунов. Поэтому первым делом кня­зя по занятии какой-либо волости была смена посадников и тиунов пре­жнего князя и назначение своих; так, например, в 1146 году Изяслав по занятии Путивля немедленно выслал оттуда прежнего посадника и поса­дил своего; или еще раньше, в 1079 г. Всеволод Ярославич, отняв Тму­таракань у Святославичей, немедленно посадил там своего посадника Ратибора1. Эти свидетельства показывают, что посадникам вверялась от князей защита княжеских владений; следовательно, при них была н Дружина, которая поддерживала власть князя и вместе с тем охраняла

Всеволод, князь Киевский, — см. <Разск. из Русской Истории * Беляева; кн. I, стр 123. Об Олеге Святославиче летопись под 1096 годом говорит: t/f перея всю землю муромскую и ростовскую и посажал посадники своя по городам и дани почв имати* (Ник. ел., ч. [I, стр. 17, изд. 1768 г.).

121


волость. Посадники в этот период значили то же, что в первой периоде — княжеские мужи, которым князья поручали города, и что впослед­ствии наместники, городские воеводы. Посадникам иногда предостав­лялась не только защита волости и поддержание княжеской власти, но им принадлежал н княжеский суд с правом судить даже уголовные пре­ступления, однако е тем ограничением, чтобы они судили не иначе, как при посредстве земских выборных людей. Под 1176 г. летопись говорит: «Сидящем в княжеские земля ростовски роздаяли бяс/па по городам по­садничество русским детьцким; они же многу тяготу людям сим ство-риша продажами и вирами*. С теми же правами и обязанностями князья сажали по городам тиунов; разница состояла только в том, что тиунам по­ручались города и волости незначительные. Но главная обязанность тиу­нов состояла в том, чтобы быть при князе или посаднике для суда и рас­правы. Так, в 1146 г. киевляне, недовольные киевским тиуном Ратшею и вышгородским Тудором требуют от Святослава и Игоря, чтобы они сами занимались судом и расправой: «...рекуче; Ратша ны погуби Киев, а Ту дар Вышегород; се ныне княже Святослав целуй нам хреспг и с братом своим: аще кому нас будет обида, то ты прави* {II. 22). Посылка тиуна в какой-нибудь город была первым и главным выражением княжеской власти. Так, когда в 1169 г. Киев был уступлен Мстиславу Изяелавичу, летопись говорит, что «Мстислав посла Володислава Воротиславича пе­ред собою к Василькови Ярославнчу, веля ему седети в Киеве до себе, и тиун свой посла э. Имея посадников и тиунов, князья в то же время сами производили суд и расправу и с этой целью ездили по областям. Во время этих объездов князья собирали так называемое полюдье. Под 1190 годом в летописи сказано о епископе Ростовском Иоанне, что он пришел в свою епископию втогда сущу великому князю (Всеволоду) в Ростов в полю-дьи*. Это была подать подушная; она не была определена заранее и дава­лась князю как подарок.

Во-вторых, княжеская власть выражалась в законодательстве. Так, мы знаем, что Ярослав Владимирович издал закон под именем «Русской Правды»; потом сыновья его — Иэяслав, Святослав и Всеволод вместе со своими мужами: Коснячком, Перенегом, Микифором Киянином и Чу-дином Микулою дополнили «Правду» Ярослава. Далее, Владимир Мо­номах с киевским тысяцким Ратибором, Прокопием Белогородским и Станиславом Переяславским, с Нажиром Мирославом и с Ольговым му­жем Иванком Чудиновичем издали закон о ростах н другие узаконения. Очевидно, и другие князья также издавали свои узаконения для судеб­ных дел и для определения различных прав; так, известны церковные уставы князей новгородских Святослава и Всеволода, устав Ростислава Смоленского и узаконение о ворах Изяслава Ярославича, Вместе с суд­ными законами князьям также принадлежали законы о разных податях и повинностях, на что частью указывает и Русская Правда, где есть уро­ки мостнику, городнику и пр. В Русской же Правде и в летописи упоми-

122


наются мытники, т. е. сборщики мытных пошлин на торгах, мостах и перевозах, которые для выполнения должности конечно получали нака­зы или уставы от князей; сама раскладка податей или, по крайней мере, основные правила раскладки тоже зависели от князя. Мы не знаем, ка­кую долю участия народ имел в законодательстве, но участие его в лице выборных тысяцких засвидетельствовано во многих памятниках. При­том нельзя предполагать, что все законодательство было сосредоточено в руках князя. В описываемое время не было полного положительного за­кона, право выражалось в обычаях. Поэтому князья только формулиро­вали или отменяли утвердившийся обычай.

В-третьих, князю принадлежало право собирать определенную дань с волостей. По общему порядку того времени дань и подать устанавли­вались по обоюдному согласию князя с земщиной и по заранее состав­ленным росписям, в которых ясно определялось, с какой волости и ка­кую именно брать дань и пошлину. Доказательство этого мы находим в уставной грамоте Ростислава Мстиславича Смоленского, изданной в 1150 г., в которой расписано, с какого города, волости или погоста сколь­ко получать пошлин. Кроме того, указание на это мы имеем в летописях, где рассказывается, например, о том, что когда какой-нибудь кпяяь ус­тупал другому свою волость, то обыкновенно требовал, чтобы ему еже­годно выплачивалась столько, сколько давала дохода уступленная во­лость. Вообще земщина платила князю подати не иначе, как по заранее составленному условию. Впрочем, бывали случаи, что князья налагали подати на земцев и без их согласия; но это было исключение из общего правила, а именно — князья назначали подати только на волости, про­винившиеся перед ними. Так, Мстислав Данилович Владимиро-Волынс-кий установил собирать ловчую с города Берестья за то, что жители его передались было польскому королю. Б грамоте Мстислава Даниловича, Владимиро-Волынского князя, сказано*. «Се аз князь уставляю ловчее на Бератьяны; со ста по две лукне меду, а по две овце, а по пятнадцать десятка в льну, а по сту хлебов, а по пяти цебров овса, а по пяти цебров ржи, а по 20 куров; и по толку со всякаго ста, а на горожанах четыре гривны кун* (П. 225). Князья имели право отделять себе разные угодья и доходы, так, в 1240 г. Даниил Романович велел отлучить себе колымий-скуюсоль(П. 179). Князья посылали от себя доверенных чиновников для переписки областей; так, в 1241 г. Даниил Романович посылал печатни­ка Кирилла описать грабительства нечестивых бояр; или по выходе из галицкнх владений Телебугн и Нечая: «Лев князь, сказано в летописи: сочте, колко погибло в его земле людей, што поймано, избито и што их волею Божиею измерло» {II. 212). Что все волости у князей были перепи­саны и приведены в известность (относительно доходов, с них получае­мых), на то очень ясно указывает летопись под 1195 годом, где сказано, что Роман Волынский, при передаче городов Всеволоду Суздальскому, говорил великому князю киевскому Рюрику: *Отче! то ти про мене

123


тобе не жити, сватом своим и в любовь не внити? а мне любо иную во яость в тое место даси любо купами даси за нее, во что будет была* (II. 145). Или еще яснее уставная грамота Ростислава Смоленского 1150 г., где даже показано, сколько с какого погоста шло разных дохо­дов в казну князя.

В-четвертых, князья получали от земщины города с землями и уго­дьями. Такие города назывались княжескими и находились в полной зависимости от князей. Из этих земель князь выделял часть на поместья своим дружинникам, а с остального сам непосредственно получал дохо­ды на свое содержание. Такая передача городов князьям существовала еще со времени призвания варягов, и этот порядок продолжался до пре­кращения рюриковой династии. Говорят, что поместья получили нача­ло со времен Ивана Васильевича III, но это мнение не выдерживает кри­тики. Указания летописей свидетельствуют, что поместья существовали уже при Владимире Святом. Со времен Ивана Васильевича, правда, впер­вые встречаются указы о том, сколько земли дается такому-то дворяни­ну; но заключать из этого, что именно с этого времени началась раздача поместий, — значит не знать русской истории.

Княжеская власть в это время поддерживалась не столько силой, сколько правом князей, освященным религией, и любовью народа х сво­им отчинным князьям. Тогдашняя история представляет нам множество примеров расположения народа к князьям; так, например, под 1168 г. в летописи говорится, что когда отчинный смоленский князь Ростислав Мстиславич ехал из Киева в Новгород через Смоленск, то лучшие мужи смольняне начали его встречать за 300 верст, затем встретили внуки, да­лее сын Роман, епископ Мануил и тысяцкий и, наконец, «.чале не весь град изиде противу ему; тако вельми обрадовашася ecu приходу его и множество даров подаяше ему*. Подобную же встречу устроили Изяс-лаву Мстиславичу в Новгороде; под 1148 годом летопись говорит: *Слы шавше новгородцы оже Изяслав идет к ним и взрадовашася радостью великою и тако изыдоша новгородцы противу ему три днищ, а инии ecu ми силами усретоша й днеще от Новгорода*. Князья со своей стороны дорожили расположением народа и не упускали случая выказывать свое внимание и расположение к нему. Так, Изяслав, ласково встреченный в Новгороде, на другой же день, по словам летописи, < посла яодвоиско&ы и берюче по улицам кликати, зо&учи на обед от мала до велика, и тако обедаете веселишася радостью великою и честью и разъидоиюся во своя домы*. Владимир Святой, как известно, каждую неделю давал обеды всем нарочитым людям. О Владимире Мономахе и Андрее Боголюбеком лето­писи говорят, что они часто давали обеды народу и раздавали много ми­лостыни нищим и убогим. Подобных примеров щедрости князей летопи­си представляют нам очень много. Нужно заметить, что народ в особен­ности любил и уважал тех из своих многочисленных государей, которые славились делами милости; поэтому из всех князей того времени мы не

124


найдем и пяти, подобных Святополку-Михаилу, которые были бы грубы и жестоки с народом. Вот положение княжеской власти в первую поло­вину описываемого периода.

Дружина. Характер княжеской дружины претерпел сильное измене­ние во втором периоде. Еще при Владимире Святом варяжский элемент дружины потерял свое первенствующее значение. Владимир, отняв Киев у Ярополка, выпроводил в Грецию буйных варягов-дружинников и оста­вил из них только немногих, людей смышленых и храбрых. Он понимал, что эти вольныеи беспокойные дружинники могли быть большой поме­хой для его власти, и что гораздо лучше заменить их русскими, не знако­мыми с характером старой дружины и с ее отношением к князьям. Пре­емники Владимира подражали его примеру, и варяги перестали напол­нять княжеские дружины, так что хотя при Ярославе, время от времени, они еще появлялась в Новгороде и Приднепровье, но уже не как дружин­ники, а как наемники, подобно печенегам, и по окончании похода, за очень редкими исключениями, удалялись на родину. По смерти же Ярос­лава летописи больше не упоминают о варяжских дружинах. Князья ка­шли средства пополнять свои дружины, не вызывая варягов; в дружину стали поступатьохотники из туземцев и пришельцев из разных стран — из Венгрии, Польши, от туркав, печенегов, половцев, яссов, коссогов и др., в чем можно убедиться по именам дружинников, встречающимся в летописях. Так, у Бориса Владимировича мы встречаем дружинником Георгия, родом угрянина или венгерца; у Святополка — Ляшко, очевид­но лях; поляк — у Глеба Торчино; у Владимира Ярославича — Вышоту, очевидно новгородца или киевлянина; у Ростислава Владимировича Тму-тараканского — Порея и Вышоту, сына Остромира, воеводы новгородс­кого; у Андрея Боголюбского был ключник Анбал, Ясин радом; у Влади­мира Мстиславмча в 1149 году был в числе дружинников немчин. В са­мих народных сказках дружинниками Владимира являются Добрыня Никитич — новгородец, Илья Муромец, Алеша Попович — ростовец, Акундин Иванович, Микула Микитич, Чурило Пленкович — пришелец из Суража.

Новый состав дружин, с явным перевесом в сторону туземцев, хотя и не слил их с земщиной, но тем не менее дал несколько иное направление их характеру. Дружинники со времен Ярослава много утратили от своей прежней подвижности, сделались более оседлыми. Это произошло, с од­ной стороны, оттого, что дружинники, принадлежавшие по своему про­исхождению к туземцам, привязывались к месту родственными связя­ми с земщиной и недвижимыми имениями, им принадлежавшими, а с другой стороны, и дружинники из чужеземцев вскоре обзаводились по­земельными владениями, частью полученными от князя на поместном праве, а частью вотчинами — по покупкам, приданому за женами и дру­гим способам приобретения. Впрочем, дружинники в это время еще не настолько были привязаны к земле, чтобы она всегда могла удержать их

125


В случае перехода князя в другое владение; личная привязанность к доб­рому князю, а чаще всего богатая добыча и смелые предприятия князя побуждали дружинников оставлять приобретенные ими земли и следо­вать за князем. Так, в 1150 году, когда Изяслав Мстиславич был прогнан Юрием Долгоруким из Киева на Волынь, многие из дружинников, име­ния которых лежали в Киевском княжестве, последовали за Изяславом на Волынь н, как говорит летопись, «вы есте по мне из русские земли вышли, своих сел и своих жизней лишився*. Нередко дружинники шли за князем, но имения все-таки оставались за ними, если только эти име­ния были родовыми. Но не все дружинники следовали за своим князем, многие оставались в прежней области на правах земцев. Впрочем, для дружины было небезопасно оставаться на месте после перехода князя в другое владение. В этом случае не только имущество, но н жизнь их бы­вали в опасности от земцев, а иногда и от новых князей. Летописи пред­ставляют много доказательств этому; так, под 1158 годом говорится, что киевляне, но удалении из Киева Юрия Долгорукого, стали грабить и уби­вать дружинников, оставшихся после него в Киевском княжестве: «Из-бивахутъ суздальцы по городом и по селом, а товар их грабячеъ. Сами дружинники, если были пришельцами из другого княжества, плохо сжи­вались с земцами, грабили их и вообще совершали разные насилия; так, например, дружинники, приведенные в суздальскую землю Ростислава-чами из Приднепровья, отягощали народ вирами и продажами, вслед­ствие чего владимирцы говорили о Ростиславичах: *А си князи, аки не свою волость теорита, ако не творячеся у нас седети, грабита не толь­ко еолостьвсю. но и церкви». В самом законодательстве того времени кня­жеская дружина была резко отделена от земщины и в некотором отноше­нии даже поставлена выше ее. Так, в троицком списке Русской Правды за убийство дружинника положено виры 80 гривен, а за убийство земца 40 гривен: «Положити за голову 80 гривен, аче будет княж муж, или тиуна княжа; аще ли будет русин, или гридь, либо купец, либо тивин боярск, либо мечник, либо изгой, или славянин, то 40 гривен положити зань*. Впрочем, должно допустить, что дружинники в разное время и в разных княжествах находились не в одинаковых отношениях с земщи­ной; так, дружина теснее сливалась с земщиной в тех княжествах, в ко­торых удавалось владеть без перерыва нескольким поколениям одного и того же княжеского дома, в силу перехода владения от отца к сыну или даже от брата к брату и от дяди к племяннику, лишь бы только новые владельцы проживали прежде в том же краю и не приводили с собой но­вой дружины, незнакомой туземцам. Так это и было, по свидетельству летописи, в Галиче, Смоленске, Полоцке и в Рязани, история которых резко отличается от истории других княжеств русских, и именно тем, что здесь дружина является почти совершенно слитой с земщиной. Дру­жинники, в продолжение нескольких поколений проживая на одних и тех же местах, до того привязывались к своей новой родине, что уже не

126


отличали своих интересов от интересов земщины к превратились в со­вершенных земцев. В самих летописях мы уже не встречаем различия между дружинниками и земцами ни в Галиче, ни в Полоцке, ни в Смо­ленске, ни в Рязани; во всех событиях, принадлежащих истории этих княжеств, летописи ни разу не говорят а княжеской дружине — у них везде являются полки смолян, полочан, бояре галицкие, бояре рязанс­кие, состоящие на службе у тамошних князей, но не княжеские дружин­ники в смысле пришельцев с князем. Совершенно иное видим мы в Кие­ве, Чернигове, а вначале и в Суздале, который по характеру дружины резко отличался, например, от Рязани. В нем дружина была пришлая, постоянно изменявшаяся, тогда как в Рязани они сделалась постоянной, туземной. В Рязани, например, у князя было 500 советников, а в таком огромном числе непременно должно предположить и участне земских бояр; в Киеве же и Суздале земщина не принимала никакого участия в делах князя; 500 советников являются и в Галиче, крае, отдаленном от Рязани, но связанном с ним родством княжеского дома. Таким образом, мы видим два рода отношений дружины к земщине: в одних княжествах дружинники находились в очень близких отношениях с земщиной; в дру­гих же, напротив, дружинники так мало сближались с ними, что при пе­реходе князя в другое владение должны были следовать за ним, в про­тивном случае они претерпели бы различные притеснения от земцев.

Отношение дружины к князю. В отношении к князю дружина по-прежнему была главной опорой его власти, как в мирное, так и в военное время. Дружинники составляли непосредственное войско князя — с ними он добывал себе волости, с ними защищал свою власть. Дружинни­ки переходили с князем из одного владения в другое и даже бывали при князьях, не имевших владений; так, князь Иван Берладник со своей дру­жиной переходил на службу от одного князя к другому и содержал свою дружину жалованьем, которое получал от князей. Сын Верладника, быв­ший тоже безудельным князем, также имел свою дружину; в летописи сказано, что он, позванный галичанами, *приде к полкам галичским в мале дружине*. Предок Берладника, князь Ростислав Владимирович, не имевший еще никакой области и проживая в Новгороде, также имел при себе дружину и при ее помощи завоевал Тмутаракань; сыновья Ростис­лава — Рюрик, Володарь и Василько — также имели при себе дружины прежде, нежели успели добыть себе волости. Олег Святославич, лишен­ный отцовских владений, также имел при себе дружину и с помощью ее и половцев успел возвратить себе отчину. Вообще каждый князь, имев­ший хоть какие-нибудь средства и приобретший известность своей храб­ростью, лаской или щедростью, не имел недостатка в дружинниках хотя не многочисленных, но храбрых и преданных ему. Даниил Заточник, живший в XII в., так описывает легкое приобретение дружины: «Князь Щедр отец есть всем, слузи бо мнози отца и матери лишаются и к нему прибегают*. По свидетельству того же Даниила, иметь большую дружину

127


считалось честью и славой князя. Князья принимали в дружину всяко­го, к какому бы роду или племени он ни принадлежал; сначала вновь по­ступившему давали должности самые незначительные, но впоследствии, по заслугам, он мог достичь высших степеней, сана боярского и богат­ства. Так, у Андрея Боголюбского был один дружинник, пришедший к нему без куска хлеба, весь оборванный, он колол дрова при княжеском дворе, а впоследствии стал управлять всем княжеским двором.

Разделение дружины. Дружина княжеская разделялась на старшую и младшую. Старшую дружину составляли бояре и мужи, думцы князя, занимавшие важные должности; к младшей принадлежали отроки, дет­ские, слуги, гриди, мечники и другие мелкие прислужники. Различие между старшей и младшей друзкиной было резко обозначено и в самом законодательстве, ибо в одном из списков Русской Правды за старшего дружинника положено виры 80 гривен, а за младшего, наравне с земцем, 40 гривен. Впрочем, в сущности, как старшие, так и младшие, были рав­ны; каждый дружинник мог дослужиться до высших государственных должностей. Условия службы, как в старшей, так и в младшей дружине, были одни и те же; основанием же деления были заслуги и богатство каж­дого. Но лучше всего видны отличия старшей дружины от младшей при рассмотрении прав и обязанностей той и другой.

Старшая дружина. Рассмотрим ее права и значение. 1) Старшие дру­жинники постоянно представляются в летописях думцами князя, кня­жескими мужами, боярами, без их совета князь почти ничего не пред­принимал. Так, Даниил Заточник говорит, что *князъ не само впадает во многие в алые вещи, но думцы вводят; за добрым бо думцем князь вы­сока стола додумается, а с лихим думцем думает и малого стола ли­шен будет*. В летописях дружинники также являются советниками князей. Так, под 1157 годом летописец говорит, что Юрий Долгорукий после неудачной осады Владимиро-Волынска *влдумав с детьми своими и с мужи своими, воротися в Киев*. Даже о своих намерениях князья всегда сперва объявляли своей дружине, в противном случае дружинни­ки отказывались помогать князю и прямо говорили: «О собе ecu, княже, замыслил, а не едем по тебе; мы того не ведали*, как это было с Влади­миром Мстиславичем, который, не посоветовавшись со старшей дружи­ной, хотел ехать к Берендеям.

2) Иногда старшие дружинники являются главными предводителя­ми войск при младших князьях. Так, в 1116 году Владимир Мономах послал на Дунай вместе со своим сыном, молодым Вячеславом, главным предводителем войск Фому Ратибора; также ив 1113 году, во время по­хода на Болгар, хотя при войске находились сыновья князей Владимир­ского, Муромского и Рязанского, тем не менее главным предводителем войска был дружинник Борис Жидиславич. В летописи прямо сказано: «Я Борис Жидиславич бе воевода в то время, и наряд весь держаше*. Конечно, не все старшие дружинники были предводителями войск, но

128


они всегда были главной военной силой князя; они всегда сражались око­ло князя, в центре войска, и решали сражение.

При выступлении в поход старшие дружинники приводили с собой значительные отряды вооруженных слуг на своем иждивении, и чем боль­ше дружинник приводил иа войну слуг, тем большее значение имел у князя, так что в летописи мы встречаем особые дружины, принадлежа­щие боярам или старшим княжеским мужам. Так, под 1095 годом упо­минается дружина Ратибора, принадлежавшая старшему боярину Все­волода Ратибору. Бояре или старшие дружинники иногда вступали в бой только со своим полком. Так, рязанский боярин Бвствфий Коловрат при нашествии Батыя на Рязанскую землю привел свой лолк в 1700 человек из Чернигова и смял полки Батыевы. Иногда же старшие мужи держали своими людьми города. Так, под 1213 годом летопись говорит, что галиц-кнй боярин Судислав держал своими людьми Городок и успел отстоять его от войск Мстислава. Последующее законодательство московского пе­риода подтверждает существование отдельных отрядов у бояр, ибо в этом периоде было узаконено, сколько слуг должен был привести с собой каж­дый боярин на службу московского государя. Понятно, что это узаконе­ние было только определением исконного порядка боярской службы.

3)  Старшие дружинники были как бы посредниками между князья­
ми. Князья сносились друг с другом не иначе, как через старших дру­
жинников; все договоры между князьями скреплялись клятвой как са­
мих князей, так и их дружинников. Так, в 1150 году, при заключении
союза между Изяславом и Вячеславом, сказано: «# тако цеяоваша крест
у свлтаго мученику на гробе, на том: Изяславу имети отцем Вячесла­
ва, а Вячеславу имети сыном Изяслава, на том же и мужи его целоваша
крест, яка межи им добра хотети и чести его стеречи, а не сваживати
его*.
Дружинники даже участвовали в суде между князьями. Так, в
1096 году Святополк и Мономах, приглашая в Киев Олега, говорили ему:
*Поиде Киеву, да поряд положим о Рустей жмле пред епископы и пред
игумены и пред мужи отец наших и пред людьми градскими*.

4)  Старшим дружинникам поручалась даже опека над малолетними
князьями. В этом отношении князья руководились прямым интересом:
отдать сына под опеку другого князя, даже своего родственника, значи­
ло подчинить ему свою волость, а на это земщина никогда не соглаша­
лась, — поэтому князья больше доверяли дружинникам. Так, Мстислав
Ростиславич в 1179 г. при смерти своей поручил опеку над малолетним
сыном своим Владимиром своему дружиннику Борису Захарьичу, под по­
кровительством своих братьев — Рюрика и Давида. Летопись говорит:
*Мстислав, взрев на дружину свою и на княгиню... и нача им молвити:
Се приказываю детя свое Володимира Борисови Захарьичу; и со сим даю
брату Рюри кови и Давыдовы с волос т ьюнаруце»*Нш
другой год по смерти
Мстислава мы встречаем Бориса Захарьича предводителем войск вместо
своего княжича. В летописи сказано, что в битве с половцами *лепшии

129


мужи остались бяхуть, Лазарь воевода с полном Рюршксвым. и Борис Захаръич с полком своего княжича Володимира и взрееши на Бог и по­ехавши противу полоецом». Этот порядок — поручать отеку над своими детьми старшим дружинникам — существовал до второй половины вто­рого периода. Вообще все близкие родовые дела свои князья поручали дружинникам, как самым доверенным людям.

5) Старшие дружинники, если не имели каких-нибудь поручений от князя, то находились при нем постоянно и в мирное, и а военное время. Они были думцами князя; с ними князь судил и управлял своей волостью; с ними вместе вел он все дела по сношениям с другими князьями. Они по­стоянно участвовали в договорах князей, сопровождали последних и по делам управления, и на богомольях, и на пирах, и на охоте; так, Владимир Мономах пишет детям, чтобы они каждый день поутру занимались дела­ми управления) — «седше думати со дружиною или люд оправливати». В 1100 году дружинники участвовали в суде над Давидом Игоревичем на Уветичском съезде; летопись говорит: *И сдумавше послаша к Давиду мужи свое: Святополк Путяту, Володимир Орогостя и Рапибора, Давид и Олег Торчина», Или еще прежде, в составлении новой редакции Русской Правды по смерти Ярослава в этом деле вместе с сыновьями Ярослава уча­ствовали и их старшие дружинники; в списках Правды написано: *По Ярославе же паки совокупившее* сынове его Изяслав, Святослав, Всево­лод и мужи их: Коснячко, Перенег, Никифор, и отложишаубиение за го-лову ►. Об участии дружинников в богомолье и посещении монастырей кня­зьями мы встречаем известия в Патерике и летописях; так, в летописи под 1227 годом читаем: *Седящу Ярославу в Лучьске, еха Данил в Жидичин кланятися и молитися Св. Николе, и зеа и Ярослав к Лучьску, и реша ему бояре его: „Приими Луческ, зде ими князя их". Оному же отвещавшу, яко приходил зде молитву створити св. Николе и не могу того створити*. Об участии в пирах и охоте также есть известия в летописях; например, при описании свадебного пира у Изяслава в Переяславле сказано: *И Все­волод, князь киевский, приде с женою и со всеми бояре и с Кыяны Переде-лавлю на свадьбу*. Или, вод 1180 годом летопись, описывая охоту Давида и Святослава по Днепру, говорит: *ХодяшетДавыд Росмиславич по Днеп­ру в ладьях, ловы дея, а Святослав ходяшет по Черниговской стороне, ловы дея противу Давыдовы.» И абие удара Святослав на поеарех на Давыдо­вых. Давыду же неведущу ни мыслящу на ся ни откуду же зла и вбеже в лодьго и со княгинею своей, Святослав же изьими дружину его и товары его*. Вот значение старшей дружины во втором периоде. Теперь укажем на те должности, которые они занимали при князьях.

Должности старших дружинников были: тысяцкие, дворские, посад­ники, княжеские тиуны, печатники, стольники и дьяки.

Тысяцкий был главным предводителем и начальником всех земских полков, вместе с тем и главным посредником между дружиной и земщи­ной; он имел гражданскую и военную власть и по своему значению был

130


первым лицом после князя, и имя его всегда упоминалось рядом с кня­жеским. Так, на.пример, при известии об освящении Печерской церкви в 1089 году летописец говорит: *Священа бысть церква Печерская при бла-городнем князе Всеволод? державному Русския земля и чадома его Влади­мира и Ростислава, воеводство держащу киевские тысяща Яневи*. Это свидетельство доказывает, что тысяцкие были прямыми земскими началь­никами, ибосказано: ^Воеводство держащу киевские тысящи*.Тоже под­тверждает другое свидетельство летописи под 1147 годом, где Изяславовы послы пред всей киевской земщиной говорят словами князя брату Изяс-лава Владимиру и киевскому тысяцкому Лазарю: *Целовал тя брат и Лазаря целовал и Кияне все*.

Указав важность значения тысяцкого, пересмотрим его обязанности.

1)  Первой и главнейшей обязанностью тысяцкого было предводительство-
вакие земскими полками; ему была поручена вся земская рать и после кня­
зя он был ее главным начальником. Так, в летописи под 1195 годом при
описании битвы Давида Ростиславича Смоленского с Ольговичами гово­
рится, что княжеским полком предводительствовал Мстислав Романович,
племянник Давида, а смоленским полком тысяцкий Михаил о. Как воен­
ные начальники,тысяцкие усмиряли возмутившихся земцев, защищали
города от неприятелей и вообще делали все то, что касалось земщины.

2)  Кроме военных обязанностей на тысяцких лежали обязанности и граж­
данские. Как представители земщины, они принимали участие в законо­
дательстве, так что законы издавались не иначе, как по согласию тысяц­
кого. Так, например, в составлении и издании закона о ростах вместе с Вла­
димиром Мономахом участвовали тысяцкие: киевский — Ратибор,
белгородский — Прокопий и переяславский — Станислав. 3) Тысяцкому
давались поручения дипломатические; так, в 1221 г. Демьян, тысяцкий
Даниила Романовича Галицкого, вел переговоры с польским королем Леш-
ком и заключил с ним мир. 4) В обязанности тысяцкого входили разные
придворные дела; так, в 1187 году Рюрик Ростиславич Киевский посылал
тысяцкого к Всеволоду Юрьевичу Суздальскому за его дочерью Верхусла-
вой, сговоренной за своего сына Ростислава. Впрочем, дипломатические и
придворные дела были чисто второстепенными обязанностями тысяцко­
го, а главными его обязанностями были первые две: военная и гражданс­
кая. С должностью тысяцкого были соединены известные доходы, состо­
явшие в сборе податей с известных областей, прописанные на путь тысяц­
кого. Впрочем, об областях, приписанных на тысяцкого, мы имеем только
одно и притом неясное указание летописи под 1149 годом о Сновской ты­
сяче, которая, вероятно, была назначена на путь тысяцкого. Вот слова ле­
тописи: «И Святослав Ольгович поча молвити Владимиру: держиши мою
отчину и тогда взя Курск с Посемьем и Сновскую тысячу у Изяслава».

Дворский был тоже, что и воевода в первом периоде, и что в последую­щем третьем периоде — московском — стал значить дворовый воевода. Он был главным начальником всей княжеской дружины, как тысяцкий —

131


земской. О должности дворского в первый раз упоминается в летописи под 1169 годом при взятии Киева войсками Андрея Боголюбского и его союзников. По всей вероятности, должность дворского существовала и прежде, потому что здесь говорится не об учреждении должности дворс­кого воеводы, а о киевском дворском Олексе. Дворский имел значение дворского воеводы московского периода и был главным начальником всей дружины. Мы имеем много свидетельств летописцев о том, что у каждо­го князя был свой дворский, которому поручалось управление дружи­ной, все распоряжения по которой принадлежали ему. Как начальник дружины, дворский обязан был защищать княжескую власть; так, в 1235 году дворский Григорий был оставлен Ростиславом Михайловичем в Галиче для защиты его власти от Даниила Романовича и от галицкой земщины, уже признавшей Даниила своим князем. Но об обязанностях дворского в мирное время мы не имеем прямых летописных указаний; впрочем, если допустить, что дворский имел те же права и обязанности, какие мы видим в московском периоде у дворского воеводы, то очевид­но, что ему принадлежал суд и управа между дружинниками и, подобно дворскому московского периода, он имел свой путь, т. е. доходы с облас­тей, приписанных к его должности, подобно тому, как тысяцкий имел свою тысячу. Кроме того, по всей вероятности, дворский пользовался до­ходами с судных дел между дружинниками.

Посадник был представителем княжеской власти в городах и волос­тях, порученных его управлению. Посему князь, как скоро занимал ка­кое-нибудь владение, первым долгом смещал посадника прежнего князя и назначал там своего. О подробностях посаднической власти мы почти совсем не имеем известий за этот период. Впрочем, и на основании тех немногих известий о посаднической власти, которые предоставляют нам летописи, мы видим, что обязанностью посадников было: 1) доставлять своим князьям определенную подать с той области или города, которым они управляли и содержать свои отряды дружины за счет своей области; 2) творить суд и управу в областях и взыскивать виры и продажи по суд­ным делам; 3) наблюдать за порядком и тишиной в областях, поручен­ных ему, преследовать воров, разбойников, беглецов и др. В Русской Правде говорится, что посадники имели при себе особых приставов или детских, назначенных для поимки бежавших рабов. 4) Посадник обязан был защищать свой город и область от неприятелей, поэтому на его от­ветственности лежало попечение о городских укреплениях и постройке городских стен. 5) Вместе с защитой города и области, принадлежавшей посаднику, ему же принадлежало и начальство над дружиной, находив­шейся там; следовательно, он вел счет дружинннкам и высылал их в пол­ки. На определенный или неопределенный срок назначались посадни­ки — на это мы не имеем указаний летописей за этот период, но надо ду­мать, что они всегда назначались на определенный срок, потому что посадничество давалось в кормление, в награду за военные заслуги, а го-

132


родов у князей было очень немного; поэтому, чтобы иметь возможность награждать посадничеством всех, оказавших военные услуги, князья не могли назначать посадников на неопределенные сроки и назначали обык­новенно на год, и только на особенном благоволении к кому-нибудь из них — на два или на три года. Вообще русские князья имели правило не назначать из дружинников в высшие должности на большие сроки, по­тому что иначе многие из старших дружинников могли бы стать незави­симыми владельцами города и области, поручаемой им. Такой порядок был причиной того, что у нас не мог развиться феодализм, так как слу­жебная аристократия наша не имела возможности слиться с земцами. Впрочем, на определенные сроки посадники назначались только в кня­жеских владениях, но совсем другой была форма назначения посадни­ков от народа. Характер посадников, назначаемых от народа, лучше все­го выявился в истории Новгорода, где власть посадников и тысяцкого, назначаемых народом, была совершенно иной, чем в городах Приднеп­ровья; поэтому я считаю нужным сказать о должности посадника и ты­сяцкого в Новгороде.

Посадник в Новгороде был первой выборной властью. Посадники пер­воначально присылались в Новгород из Киева и были не более чем наме­стниками князя, княжескими чиновниками1. Но со времен борьбы Нов­города со своим князем Всеволодом Мстиславичем этот порядок изменил­ся, и посадники из княжеских чиновников обратились в выборных от народа с властью немногим меньшей в сравнении с княжеской, так что князь в Новгороде ничего не мог сделать без посадника. Первым выбор­ным посадником был Мирослав Горятянич, избранный новгородским вечем в 1126 году2. В посадники, по новгородским порядкам, выбирались исключительно одни бояре, и притом из известных, богатейших и могу­щественнейших боярских фамилий, так что на протяжении почти 300 лет — от 1126 до 1400 года — по летописям мы можем насчитать не более 40 фамилий, из которых выбирались посадники. Избирались ли по­садники на определенный срок или бессрочно — об этом нельзя ничего сказать положительно. Но, судя по общему порядку выборов в Новгоро­де, можно догадываться, что в сан посадника, равно как и в сан владыки и в другие должности, новгородцы выбирали бессрочно, только с неотъем­лемым правом веча сменять выбранного посадника, как скоро он будет неугоден общине. А посему некоторые из посадников исполняли свою должность много лет подряд. Лучшим свидетельством того» что посад­ники избирались не на срок, служит то, что в летописях смена посадни­ков обыкновенно обозначалась так: +отъята посадничество у такого-то

 Софийский временник, ч. I, стр. 55: *Владимир же посади Добры ню уя сеоего е Новгород*. Там же, стр. 156: «Я приидг Изяслав к Новгороду и посади Остроми ра в Новгороде и иде Остромир с новгородцы на чудь* и пр.

 См. Новгородский летописец, помещенный в продолжении Российской Библио­теки, ч. II, стр. 381.

133


и даша такому-то», или: «выгнаша такого-то», или: * у бита такого-то». Бели бы посадник выбирался на срок, то, конечно, не была бы надобнос­ти употреблять такие выражения.

Посадники новгородские разделялись на степенных я старых. Сте­пенным посадником назывался тот, который в данное время был посад­ником, исполнял прямые обязанности посадника, старый же посадни­ком назывался тот, который прежде был посадником и в данное время уже не управлял городом. Как в древнем Риме: раз бывший консулом на всю жизнь оставался консулярои, так и в Новгороде: раз бывший сте­пенным посадником на всю жизнь оставался старым посадником и не­редко имел преимущество в общественной службе перед другими бояра­ми, не бывшими в посадниках. Но старые посадники яе составляли в Новгороде какого-либо отдельного правительственного класса, сошедшие со степени настоящего правительствующего посадника поступали в раз­ряд бояр, удерживая за собой только имя старых посадников, но отнюдь не становясь из-за этого выше бояр, не бывших посадниками. Так, мы видим, что они нередко назначались на должности, состоявшие под дру­гими боярами, не бывшими посадниками. Но вообще старые посадники, как более опытные в делах общественной службы, назначались на важ­нейшие должности. Они предводительствовали войсками, правили по­сольства к князям и в соседние государства. Вместе со степенными по­садниками участвовали в приеме послов от соседних государств и утвер­ждали договорные грамоты.

Права и обязанности степенного посадника. Степенный посадник я Новгороде был главным и полным представителем Новгорода в делах мира и войны. Все договоры новгородцев с соседями, если они не были писаны прямо от имени веча, писались от имени посадника, владыки и тысяцко­го. Впрочем, имена последних иногда и пропускались, но ни одна грамо­та, относящаяся к целому Новгороду, не могла быть написана без имени степенного посадника. Посадник собственно был представителем Новго­рода от земщины, постоянным органом народной волн, выбранным на эту службу вечем. Западные европейцы в сношениях своих с Новгородом на­зывали обыкновенно новгородского посадника бургграфом. Значение сте­пенного посадника в Новгороде было так велико, что новгородцы в иное время оставались довольно продолжительно без князя, с одним посадни­ком. В своем управлении посадник был настолько самостоятелен, что по закону мог быть сменен князем не иначе, как только по определению веча, и то по суду, когда он окажется в чем-нибудь виноватым. Так, когда в 1218 году князь Святослав прислал сказать на вече, что не может быть с посадником Твердиславом и отнимает у него посадничество, то вече спро­сило, в чем виноват Твердислав; и на ответ князя, что он лишает его по­садничества без вины, новгородцы отвечали: *Кнлже! ежели нет за ним вины, то ты к нам крест целовал без вины мужа не лишати: а тебе кланяемся, а Твердислав нам. посадник, мы не уступим*.

134


Права и обязанности степенного новгородского посадника состояли в следующем: 1) посадник был необходимым посредником между кня­зем и народом, так что князь без посадника не имел права ни судить, ни управлять в Новгороде; даже военные походы князя проходили в сопро­вождении посадника; князь был непосредственным начальником над своей дружиной или над повольниками, если они к нему присоединя­лись; полки же новгородские, правильно собранные по раскладке, все­гда были под непосредственным начальством посадника или того воево­ды, которому посадник или вече поручит их. И посадник, и воевода, предводительствуя новгородским войском, отвечали не перед князем, а перед вечем. 2) У посадника была новгородская печать с таким штемпе­лем: * Новгородская печать посадника*. Эта печать прикладывалась ко всем грамотам, выдаваемым от имени посадника. 3} Посадник созывал вече, вел его торжественно на Ярославов двор, открывал собрание, пред­лагал на рассмотрение веча вопросы, требовавшие вечевого обсуждения. Правильно собранное вече обыкновенно находилось под руководством посадника; он смотрел за порядком и рассуждал с членами веча. 4) По­садник предводительствовал новгородским войском и водил его в похо­ды даже без князя, тогда как князь без посадника или без его воеводы не мог водить в походы земский полк. 5) Посадник укреплял как сам Новгород, так и пригороды по приговору веча или распоряжению веча. 6) Посадник от имени Новгорода вел переговоры с соседними владете­лями, а посему во всех договорных грамотах новгородских прописыва­лось имя посадника, при котором заключен мир. Иногда посадник ез­дил к тому князю, с которым у новгородцев было какое-либо дело, тре­бовавшее переговоров; также иногда посадник, вместе с Владыкой и другими выборными ездил приглашать князя в Новгород. 7) Посадник был защитником граждан от князя, если бы тот вздумал обижать их. По закону князь не имел права арестовать и осудить новгородца без со­гласия посадника; поэтому князья всегда заботились о том, чтобы по­садник был из их сторонников. 8) Посадник с тысяцким вводил новоиз­бранного Владыку в дом св. Софии на сени, т. е. передавал новоизбран­ному управление новгородской церковью. 9) Должности посадника, равно как и должности тысяцкого, были предоставлены определенные доходы с разных областей под именем пораяья посадника и тысяцкого. Влияние посадника в Новгороде было так сильно, что за посадника, в случае нападений князя, вступался народ, брал оружие и защищал его. Так, в 1220 году за посадника Твердислава вооружились против князя Всеволода пруссы, людин конец и загородцы, и стали около Твердисла­ва пятью полками. Вообще, чтобы сместить посадника требовалось со­гласие большинства, и если у посадника была сильная партия, то дело не обходилось без боя и грабежа на улицах; при общем же согласии на­рода смена посадника по приговору веча производилась тихо, без спо­ров и смятения.

135


Новгородские тысяцкие. Тысяцкие так же, как и посадники, выби­рались вечем из боярских фамилий, из тех же самых, из которых выби­рались и посадники. Сан тысяцкого, очевидно, был ниже сана посадни­ка, потому что из тысяцких выбирались в посадники, так что сан тысяц­кого был ступенью, хотя и не необходимой, к посадничеству. Судя по грамоте, данной князем Всеволодом Мстиславичем церкви Иоанна Пред­течи на Опоках, тысяцкие были собственно начальниками черных лю­дей, так как посадник был земским начальником всего Новгорода. Ты­сяцкий имел важное значение, потому что он вовсе не нуждался в князе, и его власть была очень сильна качеством, потому что он один управлял черными людьми. Через подчиненных ему черных людей он мог многое сделать на вече; черные люди составляли большинство и по указанию ты­сяцкого могли пересилить лучших людей. А посему бывали случаи, что иногда князь, поддерживаемый своей партией, поднимал вече на тысяц­кого. Тысяцкий сперва назначался князем, но впоследствии стал выби­раться вечем. С какого именно года началось избрание тысяцких — не­известно. Сделавшись выборным, тысяцкий, конечно, получил большее значение, нежели он имел, бывши чиновником князя. Ужен X И столетии имя тысяцкого в договорных грамотах Новгорода ставится вслед за име­нами князя и посадника; так, договорная грамота князя Ярослава Вла­димировича и новгородцев с немцами, заключенная в 1195 году, начи­нается так: «Се яз князь Ярослав Володимирич. сгадав с посадником Мирошкою и с тысяцким Яковом и со всеми новгородцы, подтвердили мира старого*. Подобно тому как посадники, сошедшие с посадничес-кой степени, получали на всю жизнь звание старых посадников, точно так же и тысяцкие, сошедшие со степени, получали название старых тысяцких, в отличие от степенных тысяцких, и принимали деятельное участие и в военных, и в гражданских делах, и в сношениях Новгорода с соседними государствами; мы встречаем их печати в договорных и дру­гих новгородских грамотах вслед за печатями степенных тысяцких, а по летописям старые тысяцкие, наравне со старыми посадниками, бывали воеводами в новгородских полках и участниками в посольствах и дого­ворах с соседними государствами, а также членами веча вместе с други­ми боярами.

Права и обязанности степенного тысяцкого были следующие: 1) сте­пенный тысяцкий вместе с князем и посадником предводительствовал новгородским войском, как вождь и начальник черных людей; так, в ле­тописи под 1268 годом сказано, что когда в Ракоборском бою пал степен­ный посадник Михаил Федорович и пропал без вести степенный тысяц­кий Кондрат, то, по возвращении домой, новгородцы на место убитого Михаила выбрали в посадники Павшу Ананьича, а места тысяцкого не дали никому, поджидая вестей, не жив ли еще Кондрат. Этот факт пока­зывает еще и то, что в степенные тысяцкие назначались на бессрочное время, потому что иначе новгородцы, получив известие о том, что про-

136


пал тысяцкий Кондрат, вместе с посадником выбрали бы и тысяцкого. У иностранцев, в их договорных грамотах с новгородцами, писанных по-латыни, новгородский тысяцкий прямо называется *дих*. 2) В обязан­ности тысяцкого входила забота, вместе с посадником, о городских ук­реплениях. 3) Тысяцкий вместе с посадником вел переговоры с соседни­ми государями, отправлял посольства и заключал мир, разумеется, по решению веча. Так, в 1348 г. шведский король Магнус вел переговоры с владыкой, посадником и тысяцким и требовал, чтобы новгородцы при­слали на съезд своих ученых спорить о вере — чья лучше. На это влады­ка Василий, посадник Федор Данилович и тысяцкий Авраам со всеми нов­городцами отвечали Магнусу: «Ежели хочешь узнать, которая вера луч­ше, пошли в Царьград к патриарху, а с тобою не спорим о вере; ежели же между нами есть какая обида, то о том шлем к тебе на съезд», и послали Магнусу тысяцкого Авраама, Кузьму Твердиславля и иных бояр. 4) Сте­пенный тысяцкий был необходимым товарищем и помощником посад­ника при открытии народного веча; они вместе наблюдали за порядком на вече, вместе предлагали дела на рассуждение. Во всех известиях о пра­вильно созванных вечах мы непременно встречаем степенного посадни­ка и степенного тысяцкого; во всех грамотах, издаваемых вечем, писа­лись имена степенного посадника и тысяцкого вслед за именем владыки новгородского или за именем князя, если он участвовал в издании гра­моты. Все переговоры с иностранными государями велись от имени вла­дыки, посадника, тысяцкого и всего Новгорода. В договорных грамотах также прописывалось имя степенного тысяцкого в любом случае, писа­лись ли грамоты от имени новгородского веча или от имени князя. 5) Ты­сяцкий имел свой отдельный суд, независимый от князя и посадника, суд чисто земский, народный, на котором не участвовали княжеские су­дьи и с которого не шли судебные пошлины в казну кпязя. По свидетель­ству грамоты Всеволода Мстиславича, данной церкви Иоанна Предтечи на Опоках, тысяцкий с пятью старостами заведовал судом по торговым делам, а также, вероятно, судом между черными людьми. В этой грамо­те прямо сказано о суде тысяцкого и старост: *Управливати им вел дела торговая Иванская и гостинная, а Мирославу посаднику в то не всту-патися, ни бояром новгородским*. 6) Тысяцкие имели свою печать, ко­торая прикладывалась к договорным, жалованным и другим новгородс­ким грамотам вслед за печатью посадника, а дела, подлежащие суду ты­сяцкого, утверждались, конечно, и одной печатью тысяцкого. Тысяцкий, так же как и посадник, имел по закону определенные доходы с разных новгородских областей, которые были приписаны на путь тысяцкого.

Тиун. Слово тиун вообще означало приставника к какому-либо делу У князя или у его дружинников и, в частном быту, у каждого хозяина; тиун был именно приставником с правом известной власти и началь­ствования над низшими служителями в том же деле. Виды тиунов бы­ли различны: были тиуны княжеские, были тиуны боярские, сельские,

137


конюшие, огнищные и другие; всему этому мы имеем много свидетельств в летописях, Русской Правде и других памятниках; есть даже свидетель­ство, что принятие должности тиуна влекло за собой рабство; в Русской Правде сказано: «А встретие хояопство-тиунство бел ряду, или привя­жет ключ к себе без ряду*. В поучении Мономаха тиуном называется приставник к какому-либо делу на княжеском дворе; Мономах пишет своим детям: «В дому своем не ленитеся, но все видите; не зрите на тиуна ни на отрока, да не посмеются приходящие к вам, ни дому вашему, ни обеду вашему».

Но, кроме общего значения приставника, тиун собственно княжес­кий имел частное значение судьи, т. е. княжеского мужа, приставленно­го творить суд людям. И в этом значении должность тиуна была принад­лежностью княжеских мужей, старшей дружины. На принадлежность должности княжеского тиуна старшей дружине ясно указывает Русская Правда; в ней за убийство княжеского тиуна, как и вообще за княжеско­го мужа, старшего дружинника, полагается вира в 80 гриаея. А что кня­жеский тиун был собственно приставник князя, чтобы творить суд и рас­праву от имени князя, на это мы имеем прямое свидетельство летописи под 1146 годом; в летолиси киевляне говорят Святославу Ольговичу: ♦Всеволодовы тиуны — киевский Ратьша погубил Киев, а другой его тиун — Тудор погубил Вышгород; а ныне княже Святослав целуй нам крест и с братом своим, аще кому нас будет обида, то ты прави», т. е. ты будь судьей, а не поручай суда тиуну. Тиун, как главный судья и пред­ставитель княжеской власти на суде, первый являлся от князя, как ско­ро князь получал какое-либо владение; так в 1169 году, когда князь Мстислав Иэяславич получил княжескую власть над Киевом, то прежде всего послал туда своего тиуна. Но кроме должности судьи, княжеские тиуны, как старшие дружинники, управляли городами и предводитель­ствовали войсками; так тиун князя Всеволода Георгиевича, Гюря, в 1195 году построил и колонизировал по приказу князя Городец на Остре и управлял этим городом; а в П69 г. Род, тиун князя Мстислава Изясла-вича, был начальником в войске и попался в плен в битве под Киевом.

Печатник. Прямые указания на эту должность по летописям мы на­ходим не раньше XIII века, но, судя по другим памятникам, можно зак­лючить, что она существовала гораздо раньше этого времени. По извес­тиям, дошедшим до нас о должности печатника, видно, что она давалась лицам, приближенным к князю, старшим дружинникам, и соединяла в себе разнообразные поручения; так, по летописным указаниям, печат­ники предводительствовали войсками и правили городами и посылались в области для приведения в известность ее состояния. Волынский лето­писец под 1241 годом говорит: чКириллови, сущу печатнику тогда в Ваготе, послануДанилам князем и Васильком испцсати грабительства нечестивых бояр*. Кроме того, само название его показывает, что он был хранителем княжеской печати, самым доверенным лицом князя. Впро-

138


чем, позднее печать поручалась и высшим лицам из духовенства, напри­мер, митрополиту, епископу и т. п., которые, конечно, не имели других обязанностей должности печатника.

Стольники. Первые указания на них мы находим в старинных на­ших сказках, в которых говорится о стольниках Владимира Святослави­ча! а летописные указания о стольниках мы встречаем не раньше XIII столетия; так, под 1228 годом говорится о стольнике новгородского архиепископа; потом, под 1230 годом говорится о стольнике киевского князя, Владимира Рюриковича, Георгии, который вместе с митрополи­том Кириллом участвовал в посольстве к суздальскому кеязю Юрию Все­володовичу. В этом известии стольник назван «княжеским мужем»; сле­довательно, должность его была очень значительна и принадлежала стар­шим дружинникам. Наконец, в Волынской летописи под 1240 годом говорится о стольнике Данила Романовича Галицкого Якове, которого князь посылал сделать осмотр областей своего княжества. Более подроб­ных известий о стольниках мы не имеем, а потому и не можем ничего сказать о них. Но, судя по тому значению, какое стольники имели в пос­ледующее время, мы можем заключить, что они были самыми прибли­женными лицами к князю; они были чем-то вроде флигель-адъютантов; им поручалось предводительствовать войсками, управлять городами и вообще они имели самые разнообразные должности.

Дьяки. Об этой должности мы имеем только два летописных указа­ния за настоящий период, из которых видно, что она давалась старшим дружинникам и имела как гражданские, так и военные обязанности. Первое из этих двух известий показывает, что гражданская должность дьяков была очень важная, именно они вели переговоры от имени князя с другими князьями, следовательно, были лицами очень приближенны­ми к князю. В этом известии говорится, что в 1169 году Владимир Мстис-лавич, приехав в Киев оправдываться перед Мстиславом Изяславичем, послал к нему своего дьяка. Второе летописное известие о дьяках, встре­чаемое под 1213 годом, свидетельствует, что дьяки принимали участие в битвах. Это известие следующее: «Я Дмитрова (киевский тысяцкий) быощися под городом придоша нанъ угре и ляхове и побеже Дмитрий, тогда же и Васильке дьяк застрелен быеть под городом*. Этот характер военных и гражданских начальников дьяки удержали за собой и в пос­ледующие периоды: они и тогда участвовали в делах гражданских, при­дворных и военных; так, например, в 1559 г. московский дьяк Даниил Адвшев водил войска Иоанна IV на крымцев. О должности дьяков в пос­ледующие периоды мы имеем много известий, из которых видно, что они были людьми близкими к князю и выбирались из лучших фамилий.

Вероятно, старшие дружинники имели в этот период и многие дру­гие должности при князе, но мы не имеем о них более подробных извес­тий- В заключение мы должны сказать, что старшие дружинники в пер­вой половине второго периода назывались вообще боярами и мужами;

139


посему под именем бояр в это время нужно подразумевать старших дру­жинников с их семействами всех вообще, а не чин, как это было впослед­ствии в московском периоде. Боярство было в то время родовым, как в наше время дворянство, но его можно было приобретать и личными зас­лугами, Я притом не только для себя, но и для своего потомства. Устрой­ство древнего русского общества имело ту особенность, что i нем не было замкнутых каст, хотя я были разные сословия, имевшие свои права и обязанности. Эти сословия не смешивались между собой и члены их пе­редавали беспрепятственно своему потомству свои сословные права и осо­бенности, но в то же время не было запрещено для желающих перехо­дить из одного сословия в другое; так, простой крестьянин, купец, попо­вич и др. могли поступить в службу князя и службой у него достигнуть звания старшего дружинника, боярина и передать его своему потомству; точно так же и дружинник мог оставить службу у князя и поступить на службу церкви, принять духовный сан или сделаться земцем, если ка­кая-либо община согласится принять его; земледелец свободно перехо­дил в горожане, горожанин — в сельские общины и т. д.; вообще, повто­ряем, ни одно сословие не представляло больших преград для перехода в него из другого сословия, но напротив, каждое из сословий было доступ­но для желающих перейти в него.

Младшая дружина, т. е. отроки, гридни, детские, пасынки и подоб­ные им составляли отдельный класс от старшей дружины; они также были люди вольные и могли, смотря по службе и по распоряжению кня­зя, поступать и в старшую дружину; но, будучи младшими дружинника­ми, не были думцами князя и исполняли только незначительные при­дворные должности. Этот отдел княжеской дружины был очень много­числен; к нему причислялись все разряды вольных слуг тосударевых, состоявших, по тогдашнему обычаю, в одно и то же время при дворе и в войске. Младшая дружина резко отличалась от старшей и в законодатель­стве того времени, и в летописях, где первая постоянно называется моло­дью, детскими, дружиной отроков, молодшею дружиною. Впоследствии, в XIII столетии, младшая дружина получила другое общее название — слуг, и с этого времени заметно ее преобразование. Со второй половины второго периода младшие дружинники, продолжая по-прежнему назы­ваться слугами, получили в некоторых местах еще новое название «дво­рян». Впервый раз младшая дружина названа слугами под 1217 годом при описании изменнического умерщвления шестерых рязанских кня­зей Глебом и Константином Рязанскими, которые умертвили не одних князей — своих родных и двоюродных братьев, ко вместе с ними «их бо­яры и слуги». Суздальский летописец говорит: *И яко начата пиши и веселитися и ту абье проклятый Глеб с братом вземше мечи своя нача-ста сещи преже князи тоже бояры и слуги их, много множество одинех князей шест, а прочих бояр и слуг без числа изби с своими слуги и с по­ловцы*. Это описывает современник события, суздалец, а московский ле-

140


тописец XV столетия переводит по своим понятиям слово «слуги» сло­вом *дворяне», — *прочих же бояр и дворян их без числа избита*.Нов­городский летописец при описании того же события также называет кня­жеских слуг дворянами: *начаста сещи прежи князи и тоже бояр и дво­рян множества*. Следовательно, дворяне в XV веке были тем же самым, что прежде называлось молодшей дружиной, а в ХШ в. — слугами. Глав­ные отличия младшей дружины от старшей состояли в следующем: 1) младшая дружина не участвовала в княжеской думе и князья не объяв­ляли ей о своих предприятиях и сношениях с другими князьями. Лето­пись под 1169 годом говорит, что когда старшая дружина говорила Вла­димиру Мстиславичу: «О себе ecu, княже, замыслил, а не едим по тобе, мы того не ведали. Владимир же рече, взрев на децски: *а се будут мои бояре». Здесь детские не сетуют, что князь не объявлял им своей думы, а являются простыми исполнителями княжеской воли. Впрочем, бывали случаи, что князья иногда приглашали на свою думу и старшую и млад­шую дружину; так, под 1143 годом сказано: *Изяслав же (с братьями) созва боярысвое и всю дружину свою и н анаша думати с ними*. 2) Млад­шим дружинникам поручались низшие должности: военные, гражданс­кие и придворные. О должностях младшей дружины мы имеем свидетель­ство в поучении Владимира Мономаха своим детям: *Б дому своем, гово­рит он, не ленитеся, но все видите; не зрите на тивуна, ни на отрока, да не посмеются приходящие к вам и дому вашему и обеду вашему». Здесь мы видим отроков, младших дружинников, служителями в княжеском доме, поварами и приставниками к домашним должностям. Далее про­должает он: *Куда же ходящие путем, по своим землям, не дайте пакос­ти деяти отрокам ни своим, ни чужим, ни е слех, ни в житех*. Здесь отроки являются сопровождающими князя в его путешествиях по своим землям. Затем продолжает Мономах: «Еже было творити отроку мое­му, то сам есть творил дела на войне и на ловех... сам творил, что было надобе, весь наряд и в дому своем, то я творил есмь и ловчий наряд сам есмь держал, и в копюсех и о соколех и о ястребех*. Здесь мы видим отро­ков и на войне, и на охоте, и в доме — ловчими, конюхами, сокольника­ми и ястребниками. В Русской Правде в числе младших дружинников встречаются мечники и гриди, а также сельские тиуны, мытники, т. е. сборщики мытных пошлин на торгах, мостах и перевозах. На мечниках, по свидетельству Русской Правды, лежала обязанность заведовать тюрь­мами, где содержались подсудимые по тяжбам о краже и разных обидах. 3) Младшие дружинники, принимая участие в военных походах князей, обыкновенно составляли сторожевые полки его войска. По свидетельству летописей, младшими дружинниками иногда населяли целые города. Так, под 1159 годом Святослав Ольгович говорит Изяславу Давидовичу: *Виждь мое смирение, колико на ся поступах, езях Чернигов с семью го­род пустых, в них же седят псареве и половцы*. Или в другом месте ле­тописи, под 1179 годом упоминается о волостях, занятых седельниками

141


княжескими. Вероятно, младшими же дружинниками были заняты го* рода, пограничные со степями, и они же содержали разъезды в степях для наблюдения за кочевниками. Этот обычай был искониьш в русской земле: еще Владимир построил несколько крепостей в Прид непровье для защиты от печенегов и других кочевников и поручил охрану их млад­шим дружинникам. Точно так же впоследствии московские государи по­строили целый ряд крепостей от Оки почти до Черного моря, в которых содержали младших дружинников. Последние поступали на службу не к одним князьям — и старшие дружинники имели также целые полки младшей дружины к содержали ее на свой счет. 5) Младшие дружинни­ки отличались от старших по своим правам перед законом; гак Русская Правда резко различает тех и других дружинников, назначай за убий­ство мужа) т. е. за старшего дружинника, 80 гривен, а за младшего толь­ко 40, наравне с земием.

Младшая дружина имела одинаковое происхождение со старшей, т. е. состояла как из туземцев, поступивших на княжескую службу, так и из пришельцев из разных стран. Люди богатые или знаменитые по своему происхождению и своим подвигам, поступали в старшую дружину, а люди бедные и неизвестные — в младшую. Переход из младшей дружи­ны в старшую был возможен или по особому расположению князя, или по особым заслугам и подвигам. Так, тот отрок, который при Владими­ре Святом победил на поединке Печенежского воина, был сделан бояри­ном с отцом своим. Другой пример того же находим в летописи: Ясин Амбал, пришедший и поступивший на службу к Андрею Боголюбскому безвестным бедняком, впоследствии был любимцем князя и имел в сво­их руках весь княжеский двор и власть над всеми слугами.

Свободный переход дружинников. Так как старшие и младшие дру­жинники были свободными пришельцами и поступали на службу добро­вольно, то поэтому так же добровольно и свободно они могли переходить из службы одного князя к другому. В московских договорных грамотах мы будем впоследствии встречать постоянную статью, которой князья обязывались не препятствовать свободному переходу дружинников от одного князя к другому: *...а боярам и слугам меж нас вольным воля*. В известиях же рассматриваемого времени мы имеем только намеки на свободный переход дружинников или на отсылку их самим князем в слу­чае какой-либо вины; так, под 1169 годом летопись говорит, что Мстис­лав Изяславич отпустил от себя Петра и Нестора Бориславнчей *про ту вину, оже бяху холопе его покрале коне Мстиславли у стаде*. Или под 1211 годом сказано: «Король Андрей (Угрский) я Володислава (боярина) в Галичи, заточи и, ив том заточеньи умре, нашед зло племени своему и детям своим, княжения деля: ecu бо князи не призряху детей его того ради*. Здесь князья не принимают детей Володислава, потому что он хо­тел сделаться князем галицким; следовательно, дети Владиславовы без этой исключительной причивы могли бы перейти на службу к любому

142


князю. Под 1237 годом летопись очень ясно говорит, что дружинники имели право свободного перехода от одного князя к другому; в ней, при описании кончины Василька Константиновича, сказано: *Бе бо Василь-ко сердцем легок, да бояр ласков, никто бо от бояр, кто ему служил и хлеб его ел и чашу пил и дары его имел, тот никого же у иного князя можаше быти за любовь его, излише же слуги свои любляше*. Был ли утвержден договорными грамотами свободный переход дружинников, как это мы видели в московском периоде, или основывался на одном обы­чае, об этом нельзя сказать ничего определенного по неимению истори­ческих свидетельств. Вернее будет сказать, что переход поддерживался обычаем и князья не имели надобности договариваться об этом со свои­ми дружинниками.

ЗЕМЩИНА

Положение дедщик: Новгородской. Киевской, Переяславской, Смоленской, Полоцкой. Волынской и Черниговской. Рязанской и Муромской, Суздальской и Ростовской. Устройство земщины. Элементы лемщины: бояр?, хдоцы.

черныелюди ила смерды. Города. Селения.Поземельное владение. Земли общинные, вотчинные, княжеские, поместные, монастырские и церковные

Положение земщины. Развитие княжеской власти при Владимире по удалении беспокойных варягов в Константинополь, помощь, оказан­ная новгородцами Ярославу в борьбе его со Святополком, и более тесная связь князя с земщиной, естественно, должны были мало-помалу изме­нить прежние отношения земщины к князю, и даже в самом устройстве земщины должны были произойти некоторые перемены. Но по смерти Ярослава, по случаю разделения Руси на уделы и по беспрерывным спо­рам князей изменение отношений земщины к князю и наоборот, а рав-вым образом изменение устройства земщины, было незначительно и шло очень медленно. Впрочем, это было неодинаково во всех местностях Руси: в иных местах оно более и скорее сближалось с киязем и с дружиной, в других — медленнее и позднее. Начнем наше исследование об устройстве земщины в этом периоде с тех местностей, в которых земщина в большей степени удержала свой прежний характер. В этом отношении первое ме­сто принадлежит Новгороду.

Новгородская земщина. Новгородцы, как и в прежнее время, счита­ли себя свободными в выборе князей. К прежним правам в этом деле в настоящем периоде присоединились грамоты Ярослава Великого, будто бы данные новгородцам за помощь в войне со Святополком, как об этом свидетельствуют Софийская и Никоновская летописи. Но эти грамоты до нас не дошли, и в чем они состояли — мы не знаем. В своих сношени­ях с князьями новгородцы постоянно ссылаются на эти грамоты, как на закон, определяющий отношение князя к Новгороду; так, например, в 1228 году новгородцы говорят Ярославу Всеволодовичу: *На всей воли нашей и на всех грамотах Ярославлих ты наш князь, или ты собе и мы

143


собе*. И князья, действительно, иногда признавали эаконкооть этих гра­мот; так, в 1224 году Михаил Всеволодович *целова крест на всей воле новгородстей и на все грамотах Ярославлих*. Но как бы то ни было — действительно ли существовали грамоты Ярослава, определяющие отно­шения новгородцев к князьям, или их не было, — только преемники Ярослава, так же, как и его предшественники, далеко не имели той влас­ти в Новгороде, какой они пользовались в других владениях. Так, новго­родская и псковская земщины воевали И мирились с соседями без всяко­го отношения к своим князьям, даже отказывались иногда сопутствовать князю, ежели он звал их в поход против соседей, с которыми они были в мире. Так, в 1228 году псковичи говорили Ярославу, приглашавшему их против рижан: «Тобе ся, княже, кланяем, на путь ейдем, а с рижаны мы взяли мир». То же говорили и новгородцы: *Мы без своя братьи без пьско-вин не имемся на Ригу и тобе ся княже кланяем». Даже во внутреннем управлении новгородцы назначали князьям известные условия, без ко­торых не принимали их; так, например, князь не имел права посылать в новгородские города и области своих судей и правителей; также не мог без суда и объявления вины лишать власти выборных новгородских чи­новников; даже право сажать посадников, во всех княжествах Руси при­надлежавшее князьям, в Новгороде с 1126 года принадлежало новгород­скому вечу, так что посадник почти не зависел от князя. То же должно сказать и о тысяцком, который также был избираем вечей и почти не подчинялся князю. Князь даже не имел права жить в Новгороде, а все­гда жил в Городище, находившемся в пяти верстах от Новгорода вверх по Волхову, и все свои дела производил там, в Новгород же он мог только приезжать и то без дружины. Как было в Новгороде, так было и в приго­родах новгородских, так что отношения князей к Новгороду в настоя­щем периоде были менее близки, нежели при Рюрике и его ближайших преемниках. И хотя русские князья называли Новгород своей отчиной, но это только в том значении, что их предки из того или другого поколе­ния Ярославова, в то или другое время княжили в Новгороде, собственно же весь новгородский край по правам тамошней земщины составлял от­дельное и почти независимое владение, нисколько не подходящее под категорию других русских владений. Сами князья русские сознавали это, ибо ни один из них и ни один княжеский род не думал утвердиться в Нов­город и при первом удобном случае {даже любимейшие новгородские кня­зья, например Мстислав Удалой) спешили удалиться в другие владения, даже гораздо менее значительные в сравнении с Новгородом. И если иные князья старались удержать за собой Новгород, то не с тем, чтобы жить там, а чтобы только пользоваться доходами и управлять тамошним кра­ем через своих наместников.

Киевская земщина. С новгородской земщиной было довольно сходно устройство земщины киевской. Постоянное стремление всех княжеских родов владеть Киевом, как первым и богатейшим городом, имело пря-

144


мим следствием то, что там не утвердился ни один княжеский род, а Киев не сделался отчинным владением. Киевская земщина, при всем своем желании сблизиться с каким-либо княжеским родом, не сблизилась ни с одним, хотя к некоторым и высказывала особенное расположение и пре­данность, например, к роду Мономаха. В продолжение 190 лет, от смер­ти Ярослава Великого до покорения Киева монголами, киевскими кня­зьями успели побывать отчинные князья и черниговские, и переяславс­кие, и туровские, и новгород-северские, и смоленские, и волынские, и суздальские, и даже один из полоцких князей, так что, за исключением князей рязанских и галицких, все роды остальных князей русских в раз­ное время владели Киевом, отнимая его друг у друга. Все эти обстоятель­ства должны были поставить разноплеменную, богатую и торговую ки­евскую земщину в положение более или менее независимое, так что она в иное время могла произвольно менять князей, оставлять неугодных и приглашать тех, которые ей нравились, или одним помогать, а других оставлять без помощи. Сами князья, до покорения Киева войсками Аид-рея Боголюбского в 1169 году, уважали голос киевлян и всегда отдавали предпочтение тому искателю киевского престола, который имел на сво­ей стороне киевскую земщину. До княжения Всеволода Ольговича киев­ляне сами приглашали себе князей; так, изгнавши Изяслава, они при­гласили Святослава, после Святополка пригласили Мономаха, а после Мо­номаха — Мстислава. Но со времени княжения Всеволода Ольговича киевский престол стал заниматься по договору союзников. Но и тогда ки­евская земщина еще не утратила своего значения в выборе Князев, так что князья одинаково дорожили как союзом с князьями, вступившими с ними в договор, так и союзом с киевской земщиной, и если киевский князь вступал в союз с другими князьями без земщины, то положение его в союзе было очень незначительно. Таким образом, в отношениях к князьям киевская земщина имела много сходства с земщиной новгород­ской; но Киев далеко не имел той полноты земского устройства, какая была в Новгороде — поэтому киевляне даже на короткое время не могли оставаться без князя. Без князя у них не было административных средств ни для поддержания внутреннего порядка, ни для защиты от внешних нападений. Смерть киевского князя или переход его в другое владение немедленно вызывали в киевлянах потребность в приглашении другого князя. Так, в 1154 г., когда Ростислав, разбитый черниговскими князь­ями, оставил Киев, то киевляне немедленно послали каневского еписко­па Демьяна к Изяславу Давидовичу и предложили ему киевский стол: *Поиди Киеву, атъ не возмут нас половцы*; и в летописи прямо назва­на причина приглашения: чпогды тяжко быстъ кияном, не остал бо ся бяшет у них никакое князь*. Но эта настоятельная необходимость в князе ве могла сильно стеснить киевскую земщину, потому что охотников кня­жить в Киеве всегда было много, и они были наготове, почти у ворот, а это всегда давало большое значение киевской земщине, так что князья

145


до 1169 года владели Киевом не иначе, как с согласия и уговорившись с тамошней земщиной. Так, в 1154 году, по смерти Вячеслава, дружина говорила Ростиславу, владевшему Киевом от имени Вячеслава: *Вот, князь, Бог взял твоего дядю Вячеслава, а ты еще не соглашался с киев­лянами, поезжай в Киев и уговорись с тамошними людьми*. Бели об­стоятельства не дозволяли Киеву сделаться отчиной какого-либо княжес­кого рода, то еще меньше они дозволяли земщине сблизиться с дружи­ной; все дружинники, начиная с дружинников Всеволода Ольговича, были чужеземцы, пришельцы в Киев, и так как князья княжили боль­шей частью недолго, то и дружинники также не могли долго оставаться в киевских владениях: их или изгоняли дружинники, приходившие с новым князем, или сами киевляне, как это было с дружинниками Всево­лода Ольговича, или Юрия Долгорукого. Невозможность сблизиться ни с одним княжеским родом и ни с одной княжеской дружиной и недоста­ток в общественном устройстве, не позволявший жить без князя, — про­извели то, что киевская земщина была большей частью равнодушна к сво­им князьям — одних встречала, а других провожала без особого участия и старалась как можно меньше принимать участия в их спорах, так что редкий князь мог рассчитывать ва помощь киевской земщины, чтобы удержаться в Киеве. Даже любимым князьям киевляне помогали не усер­дно и прямо говорили: *Князъ, теперь не твое время уезжай из Киева и приезжай назад, когда будешь силен, тогда мы твои, лишь только уви­дим, твои знамена*. Таким образом, киевляне удерживали своего князя только тогда, когда он был силен, и этим успевали спасать себя и свой город от разграбления во время княжеских междоусобий, так что лето­писи на протяжении 190 лет, от смерти Ярослава до покорения Руси мон­голами, насчитывают только три случая, когда Киев был разорен князь­ями; но после того, как Киев в 1169 году был взят и разграблен войсками Андрея Боголюбского, киевская земщина сразу потеряла свое значение; как прежде киевляне не заботились о поддержании своих князей, не имея отчинного князя, так теперь ни один князь не хотел защищать их самих. С 1169 года князья уже не спрашивали голоса веча киевского, как преж­де, так что Киев еще за 70 лет до нашествия Батыя потерял всякое значе­ние, и князья в нем были уже не выборные или вотчинные, а посаженни-ки других князей — то суздальских, то черниговских, то смоленских. Ко­нечно, Киев и в это время был еще очень богат, только поэтому князья и добивались власти над ним; овладевши же Киевом, князья обращались с ним как с добычей, как с чужим городом, грабили и разоряли его, но не думали променять на него свои родовые владения. Вообще Киев вытер­пел в это время все несчастия и унижения, какие только мог вытерпеть город, не имевший своего отчинного князя; его только грабили и никто из князей не хотел вступиться за него. Припомним осаду его в 1203 году Рюриком Росгиславичем, который отдал его на разграбление половцам, которые грабили и сожгли верхний и нижний город, а жителей увели

146


пленниками в степи. Здесь Киев вполне пожал плоды своих своекорыст­ных отношений к князьям и утратил всякое значение.

Земщины: Переяславская {Переяславля русского), Туровская, Пере сотницкая. Курская и др. незначительных городов Приднепровья по сходству своего устройства очень близки к киевской земщине. Здесь кня­зья, по большей части, часто менялись и, следовательно, не могли сбли­зиться с земщиной, равно как и их дружинники. Впрочем, земщина го­родов этого разряда далеко не пользовалась тем значением, каким пользо­вались киевляне: так как эти города были небогаты и незначительны, то охотников княжить в них было немного и они, большей частью, давались в придачу к другим владениям или же отдавались второстепенным кня­зьям по договоренности с киевским князем; следовательно, тамошняя земщина находилась, большей частью, в зависимости от внешних обсто­ятельств, от перемен в Киеве и других значительных владениях. Это же было причиной тому, что эти города нередко подвергались опустошени­ям от сильных князей, которые, желая страхом привлечь к себе слабей­ших, иногда беспощадно жгли и разоряли их области.

Вообще яемщина всех этих городов была далеко не самостоятельна. Даже земщина более важного из них, Переяславля, пользовалась, срав­нительно с киевской и новгородской земщинами, очень незначительны­ми правами. Они, так же как и киевская земщина, не отличались привя­занностью к своим князьям; поэтому князья менялись у них очень часто и, таким образом, они не сблизились ни с одним княжеским родом; от это­го и участь большей части этих городов была одинакова с киевской зем­щиной, под покровительством которой они состояли. Когда в 1169 году Киев был разрушен и киевская земщина потеряла свое значение, то и все Приднепровье, за исключением черниговских владений, было расхище­но и разорено. Совсем другое значение имела земщина в тех владениях, которые сделались отчинными в каком-либо одном роде князей; так, на­пример, в Галиче, Смоленске, Полоцке, Ростове, Суздале, Рязани, Муро­ме, на Волыни с Иэяслава Мстиславича и в Чернигове с Всеволода Ольго-вича отчинность княжеской власти в одном роде произвела то, что земщи­на более или менее притянула к себе дружину и потому получила большую силу и значение. Но и в этой категории владений значение и сила земщи­ны не везде были одинаковы.

Галицкая земщина была самой сильной среди земщин этого разря­да. В Галиче, где постоянно княжил один род, притом не дробившийся на ветви, утратилось всякое различие между дружиной и земщиной; там дружинники так успели слиться с земщиной, что сделались главными землевладельцами и предводителями земщины, так что летописи посто­янно называют их галкцкими боярами или мужами, но не княжескими, как в большей части других владений. Дружинники сделались аристок­ратами земщины, в явный ущерб власти князя и свободы народа. Галиц-кие бояре еще при Ярославе Осмосмысле начали выказывать большое

147


своеволие и вмешиваться даже в семейные дела князя; так, в 1173 году галичане, предводимые боярами, избили приверженцев Ярослава, Чаг-рову чадь, сожгли княжескую любовницу Настасью, захватили самого Ярослава и обязали его клятвой жить в любви с княгиней По смерти Ярослава они разделились на партии и стали произвольно распоряжать­ся и княжеской властью и обществом; своеволие их дошло ДО того что они произвели мятеж, изгнали из Галича старшего сына Ярослава, Оле­га, и перевели на галицкий стол из Перемышля другого сыяаего, Влади­мира. Потом, через год, они вынудили и Владимира бежать в Венгрию и после этого, в продолжение 56 лет, постоянно ссорились между собой и продавали галицкий стол разным князьям. Хотя во всех переменах кня­зей главными руководителями были бояре, но тем не менее яарод не за­мер совершенно, и через 56 лет, когда в Галиче стал единодержавным князем Даниил Романович, Галич восстановил прежнюю силу и значе­ние и сделался сильнейшим княжеством на Руси.

Смоленская земщина. В Смоленске, постоянно остававшемся за ро­дом Ростислава Мстиславнча, внука Мономахова, земщина также полу­чила большое значение, благодаря тесному соединению с дружиной. Смо­ленская земщина, хотя никогда не исключала из княжения племени Ро­стислава, тем не менее принимала большое участие в общественных делах. Князья смоленские были очень ограничены земщиной, так как не моглк опереться на дружину, которая была заодно с земщиной, и потому волей неволей должны были считаться во всем С земщиной:. Насколько смоленская земщина имела значение в Делах междукняжеских видно из истории смоленского князя Ростислава. Когда Ростислава пригласили в Киев по смерти Юрия Долгорукого, он дослал туда прежде себя от смоль-нян мужа Ивана Ручечника и от новгородцев Якуна договориться с при­глашавшими князьями и киевлянами о том, на каких условиях они При­нимают его в киевские князья. Это посольство земцев, а не дружинников прямо указывает на сильное участие земщины в делах княжеских: здесь Ростислав принимает киевский стол явно с согласия смольнян и новго­родцев; он считает для себя одинаково нужным как согласие князей и киевлян, приглашавших его в Киев, так и земцев новгородских и смо­ленских, отпускавших его на киевский престол; следовательно, уезжая княжить в Киев, Ростислав еще дорожил расположением смольнян и, так сказать, не хотел разрывать своей связи со Смоленском. Смоленские зем­цы, крепко любившие князей, поступавших по обычаям смоленским, являлись непреклонными, как только князья оказывали неуважение к народным правам. Так, сын Ростислава, Роман, когда по воле Андрея Бо-голюбского занял Киев и, не посоветовавшись со смоленской земщиной, дал Смоленск своему сыну Ярополку, возбудил негодование земцев, кон­чившееся изгнанием Ярополка и передачей Смоленска брату Романа, зна­менитому защитнику народных прав Мстиславу Ростиславичу. Впрочем, изгнание Ярополка не рассорило смольнян с детьми первого их отчинло-

148


го князя, любимого народом Ростислава: они через два года признали своим князем самого Романа, когда тот по обстоятельствам вынужден был оставить Киев и возвратиться в Смоленск; а по смерти Романа с радостью приняли брата его, Давида, и все вместе со своим епископом и духовен­ством вышли встречать его. Но те же самые смольняне, которые так ра­душно встретили Давида, уже в П85 году восстали против князя, видя в его действиях нарушение своих прав. Летописец говорит об этом, следую­щее: «... встал бысть в Смоленске промежду князем Давыдом и схоля-ны и много голов паде лучших муж*. Смоленская земщина принимала также деятельное участие и в воинах своих князей. Так в 1216 году, во время войны Юрия и Ярослава Всеволодовичей, князей суздальских, с новгородцами, в союз с последними вступил князь смоленский Влади­мир Рюрикович, а с Владимиром приняли участие в походе и смоленс­кие земцы своим полком. Об участии земцев в делах мира свидетельству­ют договорные грамоты Мстислава Давидовича с Ригой и Готским бере­гом. В этой грамоте прямо сказано, что для переговоров о мире князь посылал в Ригу от смольнян попа Еремея и сотского Пантелея, а еще прежде сих послов вел переговоры с немцами Тумаш смольнянин. По смерти Мстислава Давидовича смоленская земщина думала иметь выбор­ных князей из других княжеских домов, но это ей не удалось1.

Полоцкая земщина была давно уже отделена от других земщин. Она выделилась из общей связи русской земли едва ли еще не при Олеге, по­тому что в это время имела своего самостоятельного князя. При Влади­мире Святом полоцкое княжение досталось сьшу его Изяславу и с этого времени почти постоянно находилось в его роде. Временно, при Мстиславе I, который выгнал Изяславичей из их владении, полоцкое княжение было присоединено к Киеву, но во время междоусобий, проис­шедших между Мстиславичами, Изяславичи волей полоцкой земщины были вызваны из Греции, где они жили после удаления »з Полоцка и снова стали владеть полоцким княжением. После этого полоцкая земщи­на получила такую силу, какой, за исключением Новгорода, не имела ни одна земщина. Впрочем, отношения полоцкой земщины к своим князь­ям были не совсем одинаковы с новгородской. Как в Новгороде, так и в Полоцке князья были выборные, но разница в этом отношении состояла в том, что новгородцы выбирали князей из всех Рюриковичей, а полоча-не только из потомков Йзяслава Владимировича; с другой стороны, кня­зья, избираемые новгородцами, имели где-нибудь свои особенные, отчин­ные владения, так что если новгородцы прогоняли своего князя, то он удалялся в свое владение. Полоцкие же князья не имели других владе­ний, кроме Полоцка, и если бы полочане вздумали лишить власти своего князя, то ему некуда было бы деваться; поэтому князья в Полоцке были более стеснены, более зависимы от земщины, чем в Новгороде. Чтобы не

1 Смоленская земщина.Сы. Рассказы из Русской Истории Беляева; т. I, стр. 344 - 348.

149


оставаться без владений, они волей-неволей непременно должны были соглашаться на все условия и требования земщины, или искать себе по­кровительства у соседних князей, или держаться полудикой соседней Литвы. Надо заметить, что Литва была колонизована полочанами и кри­вичами. Северный край ее, почти до устьев Западной Двины ж Немана, был колонизован полочанами, а южный, почти до Припяти — кривичами, по­этому она зависела от Полоцкого княжества: но так как племена литовс­кие не были ославянены к притом имели своих князей (ккязцы), число которых было очень значительно, так что чуть ли не в каждой литовской деревне был свой князь, то полоцкие князья, в случае раздоров с земщи­ной, нередко искали покровительства у литовцев и с их помощью занима­ли то или другое из полоцких владений. При таком порядке полоцкая зем­щина к концу XII столетия достигла такой степени самоуправления, что заключала мирные договоры с соседними владетелями, не спрашивая об этом своих князей; так, в 1186 году полочане заключили мир с Давидом Ростиславичем Смоленским прямо от своего имени, а не от имени князя: *И сдумаша полочане, рекуще: не можем мы стати противу новгород­цем и смолъняном, и собрашася ecu и идоша к ним и сретоша и на межах с поклоном и честию*. Все это довело полоцкую земщину до того, что она лишилась своих отчинных князей, много дотерпела от княжеских междо­усобий и подчинялась попеременно черниговским и смоленским князьям и, наконец, была покорена литовцами при Гедимине и Витовте1.

Волынская и Черниговская земщины, жили постоянно с одними кня­жескими родами, первая за потомством Изяслава Мстислазйча, а вторая за потомством Давида и Олега Святославичей, следовательно, имели мно­го времени сблизиться со своими князьями и их дружинниками; но час­тые войны князей с соседями и сильное участие в делах других княжеств заставляли тамошних князей постоянно усиливать свои дружины; а во вре­мя войны на дружинную службу было всегда много охотников и из земцев в надежде на добычу. Все это не позволяло земщине поглощать дружину, как это было в Галиче, Смоленске н Полоцке. На Волыни, в черниговской и северной стороне дружина всегда была настолько сильна, что земщина не могла иметь над ней большого перевеса и присвоить себе более реши­тельное влияние на дела общественные; частые нападения соседей и набе­ги половцев заставляли земщину дорожить княжеской дружиной, как надежной помощью при защите родной земли. Поэтому в летописи мы не встречаем ни одного известия, которое бы указывало на несогласие меж­ду земщиной и князем ни на Волыни, ни в черниговском крае.

Рязанская и Муромская земщины2 еще со времен Мстислава Вели­кого имели своих отчинных князей из рода Ярослава Святославича, ко-

1 Си, Полоцкая земщина. Рассказы из Русской Истории Беляева. Т. [,стр. 332-354.

1 См. Рязаяско-муромская земщина. Рассказы из Русской Истории Беляева. Т. I, стр. 332 - 344.

150


торые были там постоянно. Эта отчинность князей из одного и того же рода способствовала тому, что земщина этих городов получила огромное значение; она не только участвовала наравне с дружиной во всех обще­ственных делах и войнах князя, но действовала самостоятельно и одна, когда князь ее почему-либо не мог действовать; так, когда в 1154 году Юрий Долгорукий выгнал Ростислава Рязанского и посадил на его мес­то своего сына Андрея Боголюбского, рязакцы ночью подвели к городу Ростислава с половцами и Андрей едва успел убежать из Рязани в одном сапоге, а дружина его была частью убита, частью потоплена в реке; или в 1207 году, когда Всеволод Юрьевич выгнал из Пронска тамошнего кня­зя Михаила, то проняне выбрали себе в князья одного из родственников Михаила, Изяслава Владимировича и три недели бились с войсками Все­волода. Когда же Всеволод посадил сына своего Ярослава в Рязани, зас­тавив рлзанцев выдать ему своих князей, и Ярослав стал поступать не по обычаям рязанским, то рязанцы стали сноситься с пронскими князь­ями и хотели им выдать своего князя. Хотя замысел этот и не удался, и Всеволод отвел множество рязанских бояр во Владимир, но рязанцы ото­мстили ему в том же году опустошением окрестностей Москвы и доби­лись того, что сын Всеволода Юрий заключил с рязанскими князьями мир и отпустил взятых в плен бояр. Есть известия, что рязанцы (они на­зываются в летописях буими, гордыми, своеобычными людьми), когда князья присылали к ним наместника, прогоняли его и управлялись сами, так что управление самих родовых князей было сильно стеснено земщи­ной. По дошедшим до нас рязанским жалованным грамотам мы видим, что даже их князь давал не только от своего лица, но и от земщины. Та­ким образом, рязанская земщина была настолько крепка, что успела отстоять свою независимость и тогда, когда князья ее были или побиты, или в плену. Такому развитию земщины главным образом способство­вало то, что там постоянно был один княжеский род и те же дружинни­ки, которые так слились с земщиной, что составили с ней одно нераз­дельное целое.

Суздальская и Ростовская земщины1, прежде почти неизвестные и подчинявшиеся княжеским посадникам, присылаемым сперва из Кие­ва, а потом, со времени Владимира Мономаха, из Переяславля, и не имев­шие никакого голоса в княжеских отношениях, с возвышением Юрия Долгорукого так усилились, что стали одними из первых земщин и дер­жали у себя князей, хотя и из одного и того же рода, но ве иначе как по вольному избранию. Так, по смерти Юрия Долгорукого суздальская и ро­стовская земщины избрали себе в князья сына его Андрея Боголюбского не по старшинству, а только по желанию, потому что Юрий в завещании распорядился, чтобы ему наследовали младшие сыновья его Всеволод

Си. Суздальская земщина. Рассказы из Русской История Беляева. Т. I, стр. 337 - 339.

151


и Василько, но суздальцы и ростовцы выгнали этих князей и приняли Андрея. А по смерти Андрея Воголюбского суздальская н ростовская зем­щины, помимо сына его, вольными голосами признали своими князья­ми племянников его Мстислава и Ярополка Ростиславичей. Этих же кня­зей сначала признали и владимирцы; но когда Ростиславячи стали пло­хо править, то владимирцы собрали вече и прямо сказали: «Мы по своей воле избрали князей, а они пустошат землю нашу, как бы не думая оста­ваться в ней князьями» и послали звать к себе в князья брата Андреева Михаила Юрьевича, по смерти которого они избрали другого его брата, Всеволода и целовали крест на него и его детей. Вследствие этого отделе­ния владимирской земщины от суздальской и ростовской, началась не­бывалая до того война земщины с земщиной, война, замечательная тем, что в ней главными деятелями были не князья, а земщины, так что кня­зья иногда были готовы заключить мир, но земщины не соглашались на это. Так, во время этой войны, Всеволод предложил племяннику заклю­чить мир с тем условием, чтобы поделить полюбовно владения, и когда племянник согласен был принять предложение дяди, то ростовцы прямо объявили: * Ежели ты дашь мир Всеволоду, то мы не дадим*. Или вла­димирцы, победив ростовцев и Мстислава, требовали у Всеволода, чтобы он казнил взятых в плен ростовцев: *Княже! мы тебе добра хотим и за тебя головы свои складываем, а ты держишь врагов своих просто, а се враги твои и наши суздальцы и ростовцы, любо казни их, любо слепи или отдай нам*.

По смерти Всеволода сын его Ярослав, которому по завещанию на­значался Переяславль (Залесский, Суздальский), утвердился в этом го­роде не иначе, как с согласия самих переяславцев. Он, прибывши в Пере­яславль, собрал вече и говорил переяславцам: * Бритья переяслаецы!вот отец мои отошел к Богу, а вас отдал мне, а меня вам дал на руки; ска­жите, братья, хотите ли меня иметь у себя, как имела отца моего и сложить за меня свои головы*. И отвечали переяславцы: Ючень, госпо­дине, да будет так; ты наш господин, ты наш Всеволод*. Но несмотря на сильное влияние земщины в этом крае, очень долго не угасавшая враж­да старой ростовской и суздальской земщины с молодой земщиной — вла­димирской препятствовала той и другой земщине поглотить в себе кня­жескую дружину, вследствие чего здесь произошло почти единственное на Руси явление — отдельность и не подчиненность друг другу дружины и земщины при сильной преданности той и другой князю. Это исключи­тельное на Руси отношение между дружиной и земщиной было, кажет­ся, одной из причин, по которой суздальско-ростовский край особенно усилился и впоследствии в лице Москвы подчинил себе всю Русь; ибо собственно дружинникам на Руси нигде не удалось совершенно подчи­нить себе земщину, и те русские владения, где земщина успела погло­тить дружину, все рано или поздно пали, и именно от поглощения дру­жины земщиной.

152


Устройство земщины. Старое земское устройство, составлявшее су­щественную основу жизни русского общества, продолжало существовать по-прежнему, охраняло законную самостоятельность общества от всех внешних притязаний, способствовало его постепенному и правильному развитию и не допускало погибнуть русскому народу в княжеских меж­доусобиях и в войнах с внешними неприятелями. Собственно обществен­ное устройство земщины в настоящем периоде по-прежнему оставалось общинным, как в городах, так и в селениях. Развитие княжеской власти нисколько не касалось этого устройства, да и не имело в том никакой нужды, потому что не было началом противоположный и уничтожаю­щим; напротив, земщина примкнула к ней, как туловище примыкает к голове. Все известия летописей и официальных памятников за настоя­щее время служат только дополнением и объяснением того, что мы уже знаем об общинном устройстве земщины в первом периоде. Как и в пре­жнее время, Русская земля еще продолжала состоять из разных круп­ных и мелких общин, находившихся в более вли менее тесной связи друг с другом. Общины сии носили название городов и селений. Городами тогда назывались те главные крупные общины, к которым тянули мелкие об­щины; они делились на старшие города и пригороды. Сельские также де­лились на села и починки, а несколько сел и починков, состоявших в свя­зи друг с другом, образовывали новые центры, подчиненные городам и назывались волостями, так что любой край в Русской земле непременно имел в себе главный город, от которого большей частью получал и свое название; в каждом крае от главного города зависели и тамошние приго­роды, т. е. или колонии главного города, или городе, построенные на зем­ле, тянувшей к старому городу, даже если они были населены выведен-цамя из других земель. Целый край, тянувший к своему старому городу, одновременно с властью княжеской управлялся и вечем старого города, от которого зависели и пригороды; в каждом пригороде также было свое вече, которому повиновались волости, тянувшие к городу; равным обра­зом волости и каждая мелкая община имели свой мир, свое вече, приго­вору которого должны были повиноваться члены общины. Таким обра­зом, каждый край Русской земли был союзом общин, его населявших, или большим миром, состоявшим из союза малых миров, населенных на его земле и ему подчиненных, а вся Русская земля была общим русским миром. Но для этого общего мира во времена сыновей Ярослава и долго после них еще не было выработано жизнью и историей общего веча, ибо ни один большой мир, ни один самостоятельный край Русской земли не признавал себя подчиненным другому краю; а из князей того времени, и Долго после, ни один не мог назваться главой и представителем всего рус­ского мира, ибо каждый из них был только князем одного или несколь­ких больших миров Русской земли. Связь, выражающая единство обще­го русского мира, или всей Русской земли, тогда состояла только в един­стве религии, языка и общественного устройства.

153


Кроме общих указаний об устройстве русского общества в первой половине второго периода, мы имеем еще частные указания двух родов: официальные памятники того времени и летописи. К официальным па­мятникам относятся: во-первых, Русская Правда, во-вторых, уставы княжеские и, в-третьих, договорные грамоты. В Русской Правде мы на­ходим известия об устройстве Новгорода, а именно — в статье о городс­ких мостовых мы видим, что община новгородская уже находила нуж­ным мощение улиц и наблюдала за исправным исполнением этой побив-ности. Тут же встречаем известие, что Новгород, кроме деления на концы и улицы, еще делился на сотни, которых в статье насчитывается десятьс названием каждой по имени сотского (Давыда ста, Слеяцева ста и пр.). Это же известие о сотских подтверждается другим, официальным извес­тием, а именно уставом Всеволода Мстиславича, где сказано, что Всево­лод для рассуждения об уставе созвал десять сотских и старосту Болес­лава и бирича Мирошку и старосту Ивянекого Ввсяту. Другая уставная грамота Всеволода, данная церкви Иоанна Предтечи на Опоках, свиде­тельствует, что Новгород в своем земском устройстве состоял из несколь­ких общин, составлявших приходы, улицы и концы, которые имели сво­их старост, особых для житьих людей и купцов и тысяцкого, особого для черных людей на весь Новгород. Эти представители и начальники каж­дой общины управляли всеми ее делами и судом; они же собирали и заве­довали вкладами, получаемыми ими от всякого нового члена, поступаю­щего в купеческую сотню или общину. Каждый пригород новгородский делился на присуди, имевшие определенную окрестность, которая тяну­ла к нему судом и данью, обязывалась помогать ему во всех его нуждах и сама имела право на его помощь. Присуди делились на погосты, которые состояли из нескольких селений, имевших в погосте свой суд и управу; все общественные дела сельчан решал погост. Образование погостов в нов­городских владениях относится к глубокой древности; о погостах упо­минается уже при великой княгине Ольге. А в начале XII века мы нахо­дим, что княжеская дань в новгородских владениях раскладывалась по погостам и погосты уже были в самых отдаленных новгородских владе­ниях, куда только достигла новгородская колонизация; в грамоте новго­родского князя Святослава Ольговича, данной в 1137 году на десятину в пользу новгородской епископии, десятина разложена уже на погосты, которых насчитано до 47; погосты упоминаются уже на Онеге, в Заволо-чье и по берегам Белого моря. Погост в новгородских владениях был пер­воначальной бытовой формой новгородской колонизации; где только за­водились новгородские поселения, там прежде всего являлись и погос­ты. Погост в волости или присуде значил то же, что улица в городе, т. е. бытовую единицу — общину. Собственно селения, деревни и починки в новгородских владениях были очень мелки и малолюдны — они больше походили на хутора, чем на деревни и состояли из одного или двух дво­ров и редко из десяти; сами собой, отдельно они не могли составлять ка-

154


кое-либо самостоятельное целое и по необходимости спешили примкнуть к какому-либо ближайшему центру, чтобы составить союз, в котором иметь постоянную защиту, отпор внешним нападениям, суд и управу в сношениях друг с другом, и таким ближайшим центром или бытовым союзом, без всякого административного характера, был погост. Админи­страция только впоследствии воспользовалась готовый учреждением ясиэни, чтобы с распоряжениями из города относиться ае к мелким, едва уловимым единицам — селениям, а к союзам более заметным и уже име­ющим свою бытовую организацию и свое управление. Лучшим доказа­тельством всего это исторического порядка образования погостов служит, во-первых, то, что управление в них постоянно выборное, местное, без участия городских властей; во-вторых, неравномерность населения од­ного погоста с другим; так, например, по переписной окладной книге 1500 года в Ладожском присуде считалось: в Ильменском погосте 28 де­ревень, 31 двор и 53 человека населения; в Полоцком погосте — 43 де­ревни, 63 двора и 106 человек; в Теребужском погосте — 137 деревень, 201 двор и 337 человек, и т. п. Очевидно, что администрация не могла допустить такой несоразмерности деревень, причисленных к погосту, если бы погосты были ее учреждением, а не бытовой формой жизни, об­разовавшейся исторически. Погост, как чисто бытовое, а не администра­тивное учреждение, состоял из деревень разных разрядов, по праву вла­дения на землю. В одном и том же погосте были деревни и черные и вла­дельческие, среди которых встречались и монастырские, и боярские, и своеземные, и принадлежащие тому или другому концу, или улице в го­роде. Все они в экономическом отношении управлялись каждый разряд особо — черные сами собой, а владельческие или самим владельцами, тут же живущими, или присылаемыми от них ключниками н посельскими; но суд, управа и все общественные распоряжения были одни и те же для деревень всех разрядов н производились на погосте или старостами и сот­скими, которые выбирались самим жителями, часто даже без отноше­ния к владельцам, или погостским вечем, сходкой, и до этого суда и уп­равы землевладельцы не касались, исключая те случаи, впрочем, доволь­но частые, когда частные землевладельцы получали от новгородского веча особые грамоты на суд и управу в своих владениях.

В каждом погосте деревни и села, по различию прав владения землей, разделялись на три вида: к 1-му принадлежали земли черные, составляв­шие собственность государства, они были предоставлены во владение всем свободным людям, желавшим там поселиться, !тод одним необходимым условием — тянуть к главному городу судом и данью по земле и воде, т. е. принять на себя обязанности по отношению к государству; на таких зем­лях и при таком условии без различия в правах селились и жители города, и пришельцы, и исконные старожилы в стране, хотя бы и не новгородско­го племени. Эти земли не подлежали частному отчуждению: продаже, да­рению, передаче по завещанию и т. п., и хозяин, оставляя такую землю,

155


терял всякое право на нее, как на свою принадлежность. Ко 2-му виду принадлежали владельческие земли, составлявшие собственность или целого города, или какой-нибудь городской общины. Эти земли отдава­лись на оброк всякому, кто желал на них селиться, причем земли, при­надлежащие целому городу, нередко приписывались к какой-либо обще­ственной должности; а потому лицо, получавшее эту должность, вместе с тем получало и право на пользование доходами с приписанной земли, как жалованье за службу. Земли этого разряда подлежали частному от­чуждению и составляла собственность общин, владевших ими. 3-й вид — земли, составлявшие частную собственность бояр, купцов, монасты­рей, церквей и других частных собственников. Эти земли могли свобод­но продаваться, дариться, меняться и т. д., вообще владельцы этих зе­мель имели полное право частного отчуждения, которое ограничивалось только одним запрещением — передавать их иноземному государю.

Городские земли, как в Новгороде, так н в пригородах, были двух родов: тяглые и не тяг я ые. Тяглые земли разделялись на три вида*. 1) зем­ли своеземцев, т. е. принадлежавшие собственникам, имевшим собствен­ность в том же уезде. 2) Земли городских людей лучших и молодших, имевших только право владения этими землями без права отчуждения. 3) Поземные, т. е. такие, которые отдавались городскими жителями на оброк. Все эти земли были тяглые, т. е. они несли известные городские повинности и вносили в городскую казну определенные платежи. Не тяг­лыми же назывались земли, которые не несли никаких общественных повинностей и не платили податей. Это были: 1) земли церковные., 2) зем­ли, назначавшиеся служилым людям вместо жалованья за службу. Вот земское устройство и распределение резных поселений и земель в Новго­родской области.

То же самое, по свидетельству Ростиславовой договорной грамоты (1150 г.) было и в Смоленской области. По свидетельству этой грамоты, в Смоленской области насчитывалось 43 города с уездами, которые делились на погосты. Каждый из погостов состоял из нескольких селений. Все уез­ды были подробно описаны, с обозначением, сколько брать с какого уезда податей и разных пошлин. Первые уменьшались и увеличивались, смот­ря по тому, оскудевали или богатели уезды и погосты с их населением. Такая или какая иная форма областных разделов была в других русских владениях, по официальным памятникам нам неизвестно, во что во всей Руси продолжало действовать между земцами общинное устройство в про­должения всего настоящего периода лучшим доказательством служит Рус­ская Правда во всех своих редакциях. Юридическое значение общины в разных статьях Русской Правды раскрывается с большими подробностя­ми и показывает, что община была постоянной, исключительной формой на Руси. Такие указания об общественном устройстве русского общества дают нам, во-первых, законы уголовные, находящиеся в Русской Правде, во-вторых, законы гражданские. Начнем с законов уголовных.

156


В Русской Правде мы находим указания на то, что вся Русская зем­ля, в отношении к платежу вир по уголовным делам, разделялась на об-щины, называвшиеся вервями. Каждая такая община принималась за­коном, как юридическое лицо и, когда это требовалось законом, платила сообща дикую виру. Вераи составлялись по свободному согласию членов я нисколько не обусловливались ни родством, ни местом жительства. Членом верви признавался только тот, кто ежегодно вносил определен­ную сумму. Каждый член по яьзовался покровительством и защитой всей общины, но он лишался права на это покровительство, как только ока­зывался явным нарушителем общественного покоя — разбойником или грабителем. Подобных членов община сама выдавала квязю.

В узаконениях Русской Правды по делам гражданским мы точно так же находим указания на общинное устройство Русской земли. По смыс­лу этих указаний семья представляется прямым членом общины без по­средства рода. Русская Правда знает только семью и ограждает ее права, не признавая рода. Это яснее всего видно из статей о наследстве, в кото­рых говорится, что по смерти земца или смерда, жившего на общинной земле, имение его переходит сыновьям, а если у него нет сыновей, то име­ние поступает в собственность князя, за выделом из него известной час­ти на приданое дочерям, другие же родственники вовсе не допускаются к наследству. При родовом быте такое разделение наследства было бы немыслимо, значит, Русская Правда не признает рода и отрицает всякое юридическое значение его, — иначе наследство должно было бы перейти к родственникам умершего. Далее в Русской Правде сказано, что име­ние, оставшееся после боярина или дружиннике, отдается сыновьям или же дочерям его, а остальные его родственника не допускаются к насле­дованию. Кроме того, в Русской Правде есть закон, позволяющий выска­зывать свою последнюю волю в завещании, которое должно было испол­няться беспрекословно. Это также вполне противоречит родовому быту: в родовом быте завещание немыслимо, потому что там имение принадле­жит не лицу, а целому роду; значит, если Русская Правда охраняет заве­щание, то не признает рода.

Но всего яснее общинное устройство земщины выступает в статьях Русской Правды об опеке, потому что 1) если она признает опеку, то пря­мо отрицает этим род: при родовом устройстве быта дети никогда не ос­таются сиротами, — следовательно, там неуместно и существование опе­ки; 2) Сам порядок учреждения опеки прямо отстраняет всякое участие и авторитет рода, потому что опека поручается миру, общине. По закону Русской Правды имение передается опекунам, а также и сдается опеку­нами по прекращении опеки не при родственниках, а при посторонних свидетелях. Члены рода или родственники не имеют даже преимуще­ственного права быть опекунами. По Русской Правде опека прежде всего принадлежит жене умершего, без всякого вмешательства родственников в дела опеки. После матери опека принадлежит отчиму; и только в том

157


случае, когда дети умершего не имеют ни матери, ни отчима, опека над ними поручалась близким родственникам. Кроме того, каждый в своем завещании мог назначить опекуном кого хотел — будет ли это близкий родственник его или только приятель, и никто не мог отвергать такого завещания. Сам раздел наследства производился не перед родом, а перед княжеским детским, т. е. судьей, приставленным к подобным делам, или, где его не было перед целым обществом. Общинные же начало постоянно проглядывают в Русской Правде, как при определении частных сделок, так и в делах, относящихся к целому обществу. Так, по определению Рус­ской Правды, сочти все покупки и сделки между частными людьми дол* жны были совершаться или на торгу, или при свидетелях, и свидетели или торговый мытник в случае спора по закону освобождали покупщика от ответственности или подозрения в краже. На торгу же делались все объявления о пропажах и после явки на торгу принявший к себе пропа­жу обязывался возвратить ее хозяину. Покупка раба также непременно должна была быть при «послухах»; в противном случае хозяин лишался своего права. В делах чисто общественных закон обыкновенно относил­ся к целой общине, а не к ее членам в отдельности. Так, в сборе податей и назначении повинностей закон делал свои распоряжения только на об­щины, раскладку же повинностей и податей общины между своими чле­нами производили сами. Таким образом, официальные памятники пока­зывают, что земское устройство в 1-й половине второго периода основы­валось на чисто общинных началах.

■Летописные известия объясняют или дополняют свидетельства официальных памятников. Так, из них мы узнаем, 1)что деление на сотни, имевшие своих сотских, было не только в Новгороде, но и в Кие­ве, Владимире, Галиче и других городах; следовательно, это учрежде­ние было общим земским учреждением по всей Руси. Из летописных известий мы видим, что сотские были довольно значительные земские чиновники, которых и князья, и земщина употребляли и в посольствах и в земских делах. 2) Городские земщины заводили у себя разные об­щественные учреждения, так, в 1230 году смоленская земщина, по слу­чаю мора, устроила четыре скудельницы для погребения умерших. Это известие летописи можно поставить в параллель с официальным свиде­тельством о мостовых в Новгороде; к ним же принадлежат и некоторые другие известия, свидетельствующие, что земская община в русских городах настолько была устроена и развита, что сознавала необходи­мость в разных полицейских мерах, и по мере сил приводила их в ис­полнение. 3) Мы находим, что в то время в земщине еще соблюдались правила подчинения младших городов старшим, и таким образом под­держивалась связь между земщинами тех и других, так что в случае каких-либо притеснений от князя или его наместников младшие горо­да искали защиты у старших. Так, например, когда в 1175 году Ростис-лавичи стали теснить владимирскую земщину, то владимирцы, по ело-

158


вам летописи, *послашася к ростовцем и суздальцея, являюще им оби­ду свою*. В летописи даже прямо выражено правило подчинения млад­шей земщины старшей, откуда лсио видно, что это правило было повсе­местным на Руси. Суздальская летопись под 1176 годом говорит: *Нов-городцы бо изначала и смольняне и кияне и полочане и вся власти, яко же на думу, на вече сходятся, на чем же старшие сдумают, на том же пригороды станут*. Следовательно, помимо княжеских отношений городские земщины на Руси имели свои земские отношения, свои свя­зи и свое устройство, до которых князья не касались. Впрочем, это об­щее правило подчинения младших городов старшим в настоящем пе­риоде уже начинает колебаться. Младшие города во многих местнос­тях настолько усилились, что могли освободиться от покровительства и помощи старших городов. Этому, конечно, много способствовали и сами князья, которые вовсе не были заинтересованы поддерживать су­ществование прежнего порядка земского устройства, который много препятствовал усилению их власти. Напротив, более умные из князей, в виду ограничения старинного значения старших городов, старались возвышать некоторые из младших городов; так, Юрий Долгорукий, Андрей Боголюбский и Всеволод III в продолжении всего своего кня­жения хлопотали о том, чтобы унизить значение старшего города Суз­дальского княжества — Ростова и поднять пригород его— Владимир. А во время монгольского ига старинная связь старших городов с млад­шими совершенно уничтожилась.

Элементы земщины. Общее начало, основная материя земщины на Руси состояла по-прежнему из славян и разных аборигенов края, поко­ренных славянами и принявших, более или менее, образ жизни славян и их общественное устройство. Таким образом, элементы, основные кача­ла русской земщины и в настоящем периоде оставались те же, какие мы видели и в первом периоде, но введение христианства сильно изменило эти старые начала — оно обновило их и, соединив одно с другим, дало им новые силы. С принятием христианства и славяне, и финны, и другие чужеродцы сделались братьями во Христе, стали исдоведывать одну веру, следовательно, утратили самое важное различие и стали называться од­ним общим именем — православных христиан. Православный христиа­нин доселе в русском народе считается главным отличием от других на­родов и в понятии народа иноземец, откинув это главное отличие, пере­стает быть не русским; принявшего кашу веру народ называет нашим православным. А если это понятие доселе сохранилось в нашем народе, то еще сильнее было в нем в то время, когда христианство было одинако­вой новостью и для славян и для инородцев. Христианство тем более дол­жна было соединить славян и аборигенов, что вместе с христианством среди аборигенов распространился и славянский язык, потому что в на­шей церкви тогда не употреблялось иного языка, кроме славянского. Сле­довательно, финны н другие аборигены, становясь по религии братьями

159


славян, в то же время становились ими и по языку и утрачивали, таким образом, свое последнее племенное различие; и тем скорее уничтожалось это племенное различие, что одинаковость религии устраняла разные пре­пятствия в заключении браков между разноплеменниками, следователь­но, инородцы и в обществе, и в церкви, и даже в семье делались русски­ми, славянами, православными христианами. Все это придавало земщи­не особенную плотность и крепость, и в свою очередь сообщило русскому государству ту непоколебимую твердость, которая не могла быть разру­шена в самые тяжкие годы испытаний, которой не могли уничтожить ии раздробление Руси на уделы, ни иноплеменные нашествия, ни внутрен­ние смуты. Вся земщина Русской земли от востока до залада и от севера до юга, вследствие введения христианства составляла одну земщину, — поэтому ни один иноплеменный народ до монгольского ига не мог отнять ни одного клочка Русской земли; она всегда была цела, и если какой-либо иноплеменный народ овладевал той или другой ее частью, то вся Русская земля поднималась на защиту братьев своих. Так, когда во время смут, произведенных боярами в Галиче, венгерцы завладели Галичем, митро полит киевский поднял на защиту Галича всех русских князей, которые и прогнали венгерцев. Так было до татарского погрома, когда была поко­рена вся Русская земля, а не та или другая часть ее.

Русское общество, обновленное и сплоченное христианством, остава­лось по-прежнему разделенным на классы. Члены его по месту житель­ства делились на горожан и сельчан, а по общественному положению на больших и меньших людей и составляли классы бояр, купцов, ремеслен­ников и землевладельцев. Постеленное развитие общественной жизни имело большое влияние как на каждый класс в отдельности, так и на от­ношение их друг к другу, вследствие чего произошли многие значитель­ные изменения в русском обществе. Чтобы вернее представить вам со­стояние и устройство тогдашнего общества, мы представим каждый класс отдельно в том виде, в каком представляют его летописи и официальные памятники.

Бояре. Первый класс в русском обществе составляли бояре или ог­нищане. О яих постоянно упоминают летописи, как о высших предста­вителях земщины, и отличают их перед другими классами. Летописи» различая земских бояр и дружинников, обыкновенно дружинников на­зывают княжескими боярами, а земских бояр обозначают именем того города или земщины» которым принадлежат бояре, например, боярами киевскими или галицкими и т. п. По всем известиям летописей, земс­кие бояре являются главными представителями земщины и в мирное, и в военное время; они руководят народом в приглашении князей в ту или другую область и в удалении их, когда князья не оправдывали на­дежд земщины. Но с постепенным развитием княжеской власти земс­кие бояре постепенно теряют свое значение и силу в народе. Князья, сами сближаясь с народом, становятся прямыми защитниками и обе-

160


регателями народных прав, а народ, вместо того, чтобы, как бывало прежде, искать защиты и покровительства у своих бояр, ищет покро­вительства уже у князя, нередко против самих бояр. Так, в 1175 году владимирцы, не найдя себе управы и защиты у ростовских бояр, как у своих старших, обратились с просьбой о защите к князю Михаилу Юрь­евичу. Подобное разделение между боярами и остальными земцами про­изошло в 1226 году в Галиче, когда галицкие бояре желали передать престол венгерскому королю, а народ, напрогив, благоприятствовал Даниилу Романовичу. Впрочем, не во всех княжествах и не всегда зем­ские бояре находились во вражде с народом — напротив того, наши ле­тописи за настоящий период нередко представляют примеры самых близких отношений народа к своим земским боярам. Так, например, новгородская летопись под 1220 годом говорит, что за обиженного кня­зем боярина Твердислава, бывшего тогда посадником, вооружились три новгородских конца; то же в 1224 году, когда Юрий Всеволодович тре­бовал от новгородцев выдачи нескольких бояр, то посадник от имени новгородцев отвечал ему: *Княже! кланяемся тебе, а братьи своей не выдаем, а крови не проливай, или твой меч, а наши головы». В 1176 и 1177 гг. ростовцы и суздальцы заодно со своими боярами воевали в пользу Ростиславичей против Михаила и Всеволода Юрьевичей. Неко­торые из бояр была так богаты и сильны, что содержали за свой счет целые полки, с которыми поступали на службу к тому или другому кня­зю по своему желанию; особенно богатейшие из них строили даже горо­да и жили в них князьками. В летописи сохранено предание о том, что Москва принадлежала боярину Степану Ивановичу Кучке, который даже вел войну с Андреем Боголюбским. Само законодательство резко отличает бояр от прочего народа и сравнивает их со старшими дружин­никами. Так, в статье о наследстве сказано: *...аще в боярах, любо в Дружине, то за князя статок не идет; но оже не будет сынов, то дщери возмуть», тогда как наследство после бездетного аемца-втебоярина по­ступало в казну княжескую. Устав князя Всеволода показывает, что новгородские земские бояре участвовали в управлении общественны­ми делами, так же, как и посадники. В уставе сказано: *А Мирославу посаднику в то не вступатца, ни иным посадникам в Иваньков ни в что же, ни боярам новгородским*. Впоследствии, по свидетельству офи­циальных памятников, мы встречаем бояр предводителями земских войск и на разных должностях по земской службе. Кажется, земские бояре назывались иначе огнищанами, по крайней мере в Новгороде. В новгородской летописи в некоторых местах вместо названия бояр сто­ит название огнищан. Так, например, под 1167 годом сказано: *При-иде Ростислав из Киева на Луки и аозва к себе новгородцы на поряд: огнищане гридь, купце вящее*. Или под 1195 годом: *Позва Всеволод нов­городце на Чернигов и новгородцы отпрешася ему, идоша с князем Ярос­лавом огнищане, и гридьба и купцы». То же самое и теми же словами

161


повторяет Софийская и Воскресенская летописи. Название огнищан встречается только в некоторых списках Русской Правды1. Но имели ли земские бояре название огнищан во всех земщинах мы сказать не можем из-за недостатка летописных известий.

В нашей истории есть небольшое подразделение класса бояр, суще­ствовавшее, впрочем, только в Новгороде. В других местностях России за боярами непосредственно следовали кудцы; но в Новгороде существо­вал еще второй класс бояр, это — гриди. В других владениях Руси гри­ди принадлежали к младшей дружине князя, но в Новгороде они, оче­видно, принадлежали к земщине, как свидетельствуют летописи. Что­бы определить значение этого класса новгородской земщины, нужно обратиться к летописному известию 1014 года, где сказано: «Ярославу сущу Новгороде, и уроком дающу Киеву 2000 гривн от года до года, а 1000 Новгород гридям раздаваху; а тако даяху посадницы новгородс­кие». Это известие указывает, что и в Новгороде гридями назывались, как и в других княжествах, младшие дружинники князя, и что жало­ванье им раздавали князья, или новгородские посадники, присылаемые ими. Следовательно, и новгородские гриди в первое время принадлежа­ли дружине князя, а не земщине. Но впоследствии, со времен Всеволо­да Мстиславича, когда посадники из княжеских дружинииков измени­лись в земских выборных людей и стали назначаться вечем, а не кня­зем, то и воины, окружавшие посадника и получавшие от него жалованье, обратились в земцев и составили особый класс земщины, средний меж­ду боярами и купцами, Б позднейших новгородских памятниках гриди стали называться дворянами. В мирное время они исполняли незначи­тельные полицейские должности и состояли в ведении земских властей: посадника, тысяцкого, старост и др., а в военное время они или состав­ляли гарнизоны в крепостях, или отправлялись в поход вместе с вре­менными земскими войсками и находились под начальством общего предводителя войск. Гриди с тех пор, как из дружинников князя сдела­лись земцами, стали получать и жалованье от новгородской земщины. Это жалованье состояло обыкновенно в поземельной даче на поместном праве владения, поэтому они и назывались земцами и отношения их к другим землевладельцам, без сомнения, были иными. Конечно, у них была своя управа — военная, а не земская, хотя и выборная, но имев­шая свой особенный характер.

По списку Русской Правды, сохранившемуся в новгородской летописи, принад­лежащей Академии наук, к огнищанам относятся статьи: 18 — гаще убьет огни­щанина в обиду, то платити занъ 80 гривен убийце*, 19— *ащеубьет огнища­нина е разбой...*. 20 — гаще убьет огнищанина у клити...*. В других списках Правды слово «огнищанин» встречается в статье о мухе: *Аще огнищанина му чить. то 12 гривен продажи, за муку гривна кун*; еще упоминается об огнищ-нон тиуне при определении виры: <Л за тиун огнщный и за конюший по SO гри­вен*. Все эти свидетельства показывают, что огнищане принадлежали к высше­му классу, именно к боярам, потому что вира за него назначалась 80 грив., равномерная с вирой за княжеского мужа.

162


Купцы составляли второй класс земщины после бояр. О них в лето­писях везде упоминается, как об особом классе, прямо после бояр. Так, в Лаврентьевском списке под 1177 годом сказано: «И встава бояре и куп­цы, рекуще: «Княже, мы тебе добра хочем*. Внутреннее устройство это­го класса земщины в настоящем периоде оставалось прежнее. Купцы по-прежнему делились на общины, имевшие свои капиталы, составлявши­еся из вкладов общинников, и только те считались настоящими купцами или, как их называли, пошлыми, которые внесли в общинную казну оп­ределенную сумму денег. Этот взнос делал пошлым купцом не только внесшего, но и все его потомство. Устав Иванской купеческой общины в Новгороде говорит: *Аще кто хочет в купечество еложитеся в Иване-кое, дает купцем пошлым вкладу 50 гривен серебра, ино то не пошлый купец. А пошлым купцом идти им отчиною и вкладом*. Каждая купе­ческая община, по свидетельству того же устава, имела свой суд и свою управу по таким делам и своих старост: *..,от купцов два старосты, уп-равдяти им вся дела Иванская и торговая и гостиная и суд торговый*. Русская Правда предоставляет купцам несколько очень важных приви­легий, из чего видно, что купцы были не только особенным классом, но и пользовались большим значением. Хотя Русская Правда в назначении платежа виры и не отделяет купцов от других классов, но относительно торговли она дает им значительные преимущества. Во-первых, купцам предоставлялось входить друг с другом в долговые обязательства без пред­ставления свидетелей; посему все долговые споры их могли решаться без свидетелей, а одной присягой, и суд взыскивал долг, если кредитор толь­ко присягнет, что он действительно давал взаймы тому, с кого требует долг, тогда как принадлежавшие к другим классам во всех подобных де­лах должны были представлять по 12 свидетелей. 2) Относительно несо­стоятельных должников Русская Правда назначает особенные правила, по которым они разделяются на несчастных и виноватых. Несчастным, т. е. таким, состояние которых погибло от какого-нибудь несчастного случая: сгорело, потонуло, отнято неприятелем и т. п., Русская Правда дает средства для поправления их дел; так, она дозволяет им рассрочить платеж долга на несколько лет; виноватых же, растерявших товар по сво­ей вияе, вследствие ли пьянства или чего другого, отдает на полную волю заимодавцев, которые, если ие хотели ждать уплаты долга, то могли про­дать их в неволю. 3) При удовлетворении заимодавцев, гость, т. е. иност­ранный купец или же заезжий из другого города, удовлетворялся преж­де всех. Он брал свое даже прежде князя, а потом уже удовлетворялись заимодавцы, принадлежавшие к одному с должником городу. 4) В обес­печение пошлых настоящих купцов, Русская Правда узаконяет, что еже­ли господин или князь пошлет торговать от своего имени своего раба, а раб сей по торговле задолжает, то господин не имеет права отказываться от своего раба и должен удовлетворить купцов заимодавцев из своего ка­питала. Далее весьма важное свидетельство о правах пошлых купцов

163


представляет договорная грамота (1229 г.) Мстислава Давидовича Смо­ленского с Ригой и Готским берегом. В ней сказано, что никто не может взять пошлого купца без дозволения купеческого старосты его общины. Таких прав не имел ни один класс земщины. Как люди богатые, купцы пользовались уважением общества и имели значительное влияние на об­щественные дела. Особенно в торговом вольном Новгороде голос купцов решал многое: там от них часто зависело решение вопроса о мире или вой­не. Новгородские купцы даже принимали участие в походах, как отдель­ное сословие; так, в 1195 году они вместе с боярами и гридями принима­ли участие в походе Всеволода Юрьевича в Черниговскую область и от­ряд их был самым лучшим во всем войске Всеволода. Купцы, как имевшие голос на вече, участвовали и в посольствах для приглашения князей; так, в 1215 году новгородцы для приглашения Ярослава Всево­лодовича отправили посольство, состоявшее из посадника Георгия Ива­новича, тысяцкого Якуна и из десяти лучших купцов. Таким значением купцы пользовались не в одном Новгороде, но и в других местах; так, например, в 1177 году во Владимире купцы заодно С боярами требовали у Всеволода Юрьевича, чтобы он казнил бывших у него в плену ростовс­ких и суздальских бояр: *В граде Владимире астата бояре и купцы, ре-куще: княже, мы тебе добра хочем. ja тя головы свои складываем, ныне вороги свои держишь просты, а и вороги твои и наши суздальцы и рос­товцы, а казни их, любо слепи, аль дай нам*.

Купцы, как и в прежнее время, делились на гостей, т. е. купцов, тор­гующих с иноземцами и по разным княжествам Руси, и на купцов город­ских, производивших торговые операции в одном княжестве или в од­ном городе. Кроме того, по свидетельству Всеволодовой грамоты, в Нов­городе купцы делились на пошлых и не пошлых, а по свидетельству Мстиелавовой — в Смоленске купцы делились на правых и неправых. Правые (т. е. полные купцы, вложившиеся в общину) были главными тор­говцами и имели право голоса по всем торговым делам. Неправыми же назывались те из купцов, которые не принадлежали ни к какой из купе­ческих общин; поэтому они не имели права голоса на купеческом вече. По киевским летописям за этот период мы находим разделение купцов по предметам их торговли; таким образом, гречники — те, которые тор­говали с Грецией; залозники — те, которые торговали в степях половец­ких и с Азией; соленики — те, которые торговали солью или вообще тор­говали с Венгрией и Галицией, откуда получалась соль, и т. п. Кроме того, встречаются летописные известия, которые упоминают о вящих и ста­рейших купцах. Конечно, вящие или старейшие купцы не были особым классом, особым сословием и это название придавалось только лучшим, богатейшим торговым домам; по крайней мере мы нигде не встречаем указаний на особые права вящих купцов.

Третий класс русского общества и в настоящем периоде составляли черные люди. К этому классу причислялись как горожане, не принадле-

164


жавшие к первым двум классам земщины — боярам и купцам, так и сель­чане, т. е. жители сел, принадлежавшие сельским общинам и жившие на общинных или на чужих землях, а не на своих собственных. Черные люди горожане были или ремесленниками, или земледельцами. Черные люди горожане или причислялись к купеческим общинам, ежели они занимались мелкой торговлей, и в управлении общиной от них к купе­ческим старостам присоединялся тысяцкий от черных людей, — или черные люди в городе имели свои отдельные общины, называвшиеся сотнями, и управлялись своими выборными сотскими, которые, как представители своих сотен, принимали большое участие в общем земс­ком управлении целого города. Сотни черных людей, наравне с прочими классами земцев, несли на себе все городские повинности, по тогдашне­му выражению — по животам и промыслам, т. е. в той мере, какая при­ходилась на них по раскладке, или, как тогда говорилось — по разрубу, сообразно с их капиталами или доходами от промыслов. Черные сотни, по свидетельству Ярославова устава, между прочим несли повинность содержать мостовые в городе наравне с прочими классами, а также под­держивать городские укрепления; они также несли и военную службу, как при защите города в случае неприятельского нападения, так и в во­енных походах земской рати, когда земщина находила нужным принять участие в войне.

К сотням черных людей принадлежали только те городские жители, которые имели свои дворы на городской общинной земле, которые были хозяевами, и все лежащие на них земские повинности определялись соб­ственно долей общинной