Электронные книги по юридическим наукам бесплатно.

Присоединяйтесь к нашей группе ВКонтакте.

 


 

 

М.Н.Афанасьев

КЛИЕНТЕЛИЗМ
И
РОССИЙСКАЯ

ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ

Исследование клиентарных отношений,
их роли в эволюции и упадке прошлых
форм российской государственности,
их влияния на политические институты

и деятельность властвующих групп
в современной России

Издание второе, дополненное

 

Москва · 2000


 

УДК   316.334(470)

ББК    60.5(2Рос)

           А 94

Публикуется в рамках Издательской Программы
Московского общественного научного фонда

Редакционный совет
Центра конституционных исследований МОНФ:

к.ю.н. Е.Б.Абросимова, д.ю.н. Г.А.Гаджиев,
к.ю.н. Л.О.Иванов, к.и.н. А.В.Кортунов,
д.ю.н. И.Б.Михайловская, к.ю.н. В.А.Четвернин

Афанасьев М.Н.

А 94               Клиентелизм и российская государственность: Исследование клиентарных отношений, их роли в эволюции и упадке прошлых форм российской государственности, их влияния на политические институты и деятельность властвующих групп в современной России. – 2-е изд., доп. – М.: Московский общественный научный фонд, 2000. – 318 с. – (Серия «Монографии», выпуск 9.)

ISBN 5-89554-005-8 (1-е изд.)

ISBN 5-89554-172-0 (2-е изд.)

Монографическое исследование доктора социологических наук Михаила Николаевича Афанасьева посвящено очень актуальной и при этом мало изученной в российском обществоведении проблеме. Личные отно­шения господства и покровительства - отношения «патронов» и «клиентов» - рассматриваются как устойчиво воспроизводимый образец поведения управляющих и управляемых, своего рода «код» их взаимодействия, во многом определяющий политическую историю и ближайшее политическое будущее России. На широком фактическом материале обосновывается по­нимание сегодняшнего российского властвующего слоя как постномен­клатурного патроната.

Книга представляет интерес не только для политологов, социологов, юристов, но и для широкого круга читателей.

Издание осуществлено при поддержке
Фонда Форда

Мнения и выводы, выраженные в работе, отражают личные
взгляды автора и не обязательно совпадают с точкой зрения
Московского общественного научного фонда

                                          © М.Н.Афанасьев, 1997, 2000

                                          © Центр конституционных исследований
                                             Московского общественного научного фонда, 1997

                                          © Московский общественный научный фонд, 2000

ISBN 5-89554-005-8 (1-е изд.)

ISBN 5-89554-172-0 (2-е изд.)


Содержание

От автора. ИТОГИ ПЕРЕХОДНОГО ПЕРИОДА............................................. 5

Введение................................................................................................................ 21

Раздел I

КЛИЕНТАРНЫЕ ОТНОШЕНИЯ:
МНОГООБРАЗИЕ ФОРМ И
ВАРИАТИВНОСТЬ РОЛЕЙ

Глава 1... Роли в традиционном контексте...................................

Глава 2... Патронат и гражданство....................................................

Глава 3... Социальные механизмы против личного господства         

Глава 4... Клиентарные связи против отчуждения...................

Раздел II

СТАРЫЙ ПОРЯДОК В РОССИИ:
КЛИЕНТАРНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

Глава 1... Патронат и служилое государство.............................

Глава 2... Клиентелизм и бюрократия..............................................

Глава 3... Клиентелизм и общество...................................................

Раздел III

ТОТАЛИТАРНАЯ НОМЕНКЛАТУРА И
КЛИЕНТЕЛИЗМ

Глава 1... Социология тоталитаризма...........................................

Глава 2... Тоталитаризм и государство........................................

Глава 3... Номенклатура и массовая клиентела....................

Глава 4... Превращенные формы патрон-клиентных
отношений..................................................................................

Приложение №1....... Неофициальные отношения
на советском предприятии
............................

Приложение №2....... Обращения советских граждан
к руководителям
...........................................

Раздел IV

ДЕМОКРАТИЯ В РОССИИ:
ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИНСТИТУТЫ,
КЛИЕНТАРНЫЕ ОТНОШЕНИЯ

Глава 1.... Феноменология посттоталитарной власти:
неофициальные связи
в официальных учреждениях........................................

Глава 2... Власть в российских регионах.....................................

Глава 3... Выборы: анализ электорального поведения.........

Глава 4... Российское чиновничество: государев двор
или гражданская служба?................................................

Раздел V

ВЛАСТВУЮЩИЕ ГРУППЫ:
ОБРАЗ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Глава 1... Социальный состав и структура
властвующего слоя..............................................................

Глава 2... Трудность концептуализации......................................

Глава 3... Идеальнотипическое определение..............................

Глава 4... Государственничество - тест на годность
властвующих............................................................................

 

 


От автора

ИТОГИ ПЕРЕХОДНОГО ПЕРИОДА

Русский порядок

Третьи парламентские выборы и смена Президента в постсоветской России, о необходимости которых так много говорили специалисты по демократическому транзиту, свершились. При желании можно описывать сегодняшнюю общественно-политическую ситуацию как окончательное снятие угрозы коммунистической реставрации, либо как крах демократизации России, либо как возрождение российской (не советской) государственности. Соответствующие оценки озвучены соответствующими политиками и политическими обозревателями. Первые два софизма, точнее их равноверность, демонстрируют лишь то, что социальное содержание уже явно не соответствует «переходно-возвратной» парадигме анализа. Не помогают делу и многочисленные рассуждения о «гибридном режиме», так как они скорее штопают негодную схему, чем раскрывают действительную логику национального развития. Сам факт и способ переживания россиянами так называемого «дефолта» и смены верховной государственной власти показывают, что в стране произошла консолидация не только властного режима, но и определенного социального порядка.

Новый порядок, сложившийся за годы «переходного периода», является узнаваемо российским, куда более традиционным, чем можно было предположить. Но традиционным не в смысле следования «лучшим» или «худшим» традициям, вообще не в смысле какого-либо конкретного институционального наследства. Тут скорее нужно вести речь об этнических константах, адаптационно-деятель­ностных стереотипах, которые переносятся на новые институты и воспроизводятся в изменившихся социальных обстоятельствах.[1]

Мне уже приходилось отмечать (год назад, когда Государственная Дума едва не начала процедуру импичмента, Совет Федерации открыто фрондировал, а разговоры о выборе Ельциным политического наследника мало кто принимал всерьез), что «сильный», всенародно избранный Президент стал важнейшим институтом новой России, скрепляя расколотый на принципиально несхожие субкультуры, атомизированный социум.[2] В естественном и быстром утверждении института президента легко угадывается свойственный русским и россиянам «государьственный» адаптационно-деятель­ностный стереотип. Не менее важно, однако, понять, что речь идет не о механическом переносе и простом воспроизведении старого, но об акте исторического синтеза, который доказывает способность россиян к государственному творчеству. Политическая проблема России не в том, что, сообразно этническому адаптационно-дея­тельностному стереотипу большинства ее населения, государственная интеграция, идентификация и коммуникация осуществляются посредством института «сильного президента», а в том, что иные институциональные скрепы общества крайне слабы.

Указывая на важнейшую социетальную функцию образа царя для русских, Светлана Лурье верно связывает ее с постоянным конфликтом мирского и государственного начал в отечественной истории: именно образ государя, общий обоим началам, обеспечивал прямую коммуникацию народа и государства.[3] Важно чувствовать глубокую противоречивость и драматизм этой этнической константы. Важно понимать и творчески, продуктивно связывать всю необходимость и всю недостаточность идеи «сильного (народного) государя» для национального развития. Ее оборотной стороной является восприятие государства как «дела государева», а не как своего и общего, то есть гражданского дела.

Общим делом российское государство становится лишь в те моменты, когда нужно спасать Отечество. В обыденное время народ сосредоточен на своих сугубо частных делах (раньше было много мирских, общинных дел, но то было до коллективизации и индустриализации), применяясь к установленным свыше правилам и обстоятельствам. Преодоление обстоятельств и правил составляет ядро российского образа жизни. Неудивительно, что российские власти, устанавливающие правила, и российский народ, обходящий правила, всегда мечтают о «государственном порядке». Обнаруживая всякий раз отсутствие «настоящего» государственного порядка, власти и народ обвиняют друг друга. Только мечта и надежда дают ту страсть, с которой россияне взывают к государственному порядку. Это наша навязчивая идея, обретшая силу практической иллюзии, ставшая настоящим Мифом. Все убеждены, что русский порядок - это прежде всего и главным образом государственный порядок. Между тем это всего лишь миф. Чтобы понимать, как реально функционирует такой социальный порядок, достаточно в нем жить, не обращая внимания на мифы. Подобное совпадение с обстоятель­ствами, однако, вызывает тоску. Поэтому у русских метафизика и цинизм предполагают друг друга. Метафизика и цинизм - «инь» и «янь» русского порядка. Если оставить метафизику, но ставить себе целью точное описание данного порядка, то нужно перейти от «макросоциологии» к анализу обычных практик социального взаимодействия.

Почва и связи

Социологические опросы и результаты выборов показывают, что россияне постепенно привыкают и довольно быстро обучаются действовать в новой институциональной среде.[4] Большинство россиян совсем не стремятся к устранению частной собственности или свободы слова и выборов - недовольны они не природой новых институтов, а практикой их функционирования. Однако в терпимости населения к новым учреждениям слишком много отчуждения и безразличия, чтобы принимать это привыкание за действительную социальную укорененность. Слабость же общественного участия и контроля извращает саму сущность демократических институтов и неизбежно ведет к их порче.

Ход и результаты институциональных преобразований в значительной мере зависят от предыдущего социального опыта, закрепленного в традициях, обычаях, привычных практиках социального взаимодействия. Отечественные социологи вполне убедительно показали, что человек постсоветской эпохи отнюдь не является носителем традиционного общинного сознания или социалистического коллективизма. Преимущественно это рассчитывающий только на себя и своих ближних индивидуалист, не свободный при этом от государственно-патерналистского комплекса.[5] Автор проекта по сравнительному изучению правовой социализации в ряде европейских стран Шанталь Курильски-Ожвэн пришла к схожему выводу: «Именно от государства и от закона россияне ожидают «освящения» прав, на которых они так настаивают (будь то права человека, такие как право на жизнь, или материальные права, такие как право на частную собственность). Однако на этом, а также на гарантиях определенной физической безопасности роль государства для российских подростков заканчивается. В их системе представлений ни государство ни гражданин не принимают на себя ответственность, а делает это лишь индивид в сфере своей частной жизни. Для россиян семья является главной, если не единственной сферой, где можно найти подобные ценности, как ответственность, равенство и солидарность»[6]. Подчеркну, что речь идет об отношении к государству старшеклассников, чья социализация проходила уже в постсоветский период, - в конце 90-х эти ребята стали полноправными гражданами Российской Федерации. Таким образом, никакого существенного разрыва между принадлежащими к разным эпохам российскими поколениями в политийных представлениях и навыках (в отличие от демонстрируемых на выборах политических предпочтений) не наблюдается.

Теперь зададимся вопросом: каким образом россияне, не имея привычки и стремления к общественной деятельности, достигают желаемых социальных результатов? Судя по опросам, абсолютное большинство наших соотечественников полагает, что лучший способ добиться чего-либо в жизни - это личные связи. По данным РОМИР, в 90-х годах число респондентов, ориентированных главным образом на личные связи, выросло с 74% до 84%.[7] Здесь важен как порядок цифр, так и тенденция. Обычно в подобных социологических данных усматривают наглядное подтверждение слабости официальных общественных институтов. Но обратим все-таки внимание и на позитивное содержание получаемых ответов - не в смысле его оценки, а в смысле обнаружения существующей социальной нормы. Пользуясь выражением М.Мосса, можно сказать, что мы имеем дело с тотальным социальным фактом. Речь идет о глубоко укорененном, устойчиво воспроизводимом в массовых практиках неофициальном институте, который индивиды рассматривают как значительно более эффективный, нежели институты официальные.

Из сказанного следует, что адекватное толкование нашей со­циальной действительности вообще невозможно без анализа неформальных, персонально ориентированных связей. Это относится практически ко всем социологическим обобщениям среднего уровня, будь то исследования бедности, трудовых отношений, бюрократии или предпринимательства. Так, в среде российского чиновничества связи личной преданности и покровительства являются главным фактором успешной карьеры, а неформальные согласования участников теневых альянсов определяют деятельность официальных организаций.[8] Деловые сети в российском бизнесе также носят преимущественно неформальный характер и во многом строятся на личных связях.[9] Даже в крупнейших национальных корпорациях, вроде таких флагманов российского капитализма, как РАО ЕЭС, «Газпром» или «ЛУКойл», внутренняя жизнь идет по квазифеодальным правилам и определяется противоборством кланов, стоящих за членами правления.[10]

Расширенное воспроизводство частных связей защиты, солидарности и обмена деятельностью в эпохи институциональных кризисов и переходов - явление закономерное, хорошо описанное в исторической, антропологической, социологической и политологической литературе. По этим описаниям мы знаем, что в известных условиях такие связи могут подминать и подменять институты родо-племенного порядка, полисно-гражданской или имперской государственности, -классический пример - сеньориальные и вассальные отношения в эпоху европейского феодализма. В институциональном контексте модернизированных и модернизирующихся обществ рассматриваемые связи обычно выступают как сугубо неформальные, нередко как «теневые». При этом разрушается их сакральная санкция. Как и прочие социальные отношения, личные связи испытывают воздействие растущего отчуждения. Коммерционализация и ослабленное идеологическое обоснование делают их все более необязательными, подвижными, неустойчивыми. Под натиском товарно-денежных отношений личный обмен деятельностью в значительной мере трансформируется в куплю-продажу услуг. Так, некогда сакральное дарение превращается во взятку, ритуальная «почесть» - в тривиальный подкуп. Изгоняемые, но не изгнанные из «сферы всеобщего» неофициальные частные связи все больше воспринимаются как коррупция общественных учреждений.

Здесь следует сделать два уточнения. Во-первых, растущую непрочность конкретных личных связей, изменчивость основанных на них социальных сетей не следует принимать за сужение воспроизводства данного типа отношений как устойчивой «матрицы» социальных взаимодействий. Скажем, распад и взаимоистребление преступных группировок не есть еще устранение мафии как социального явления. Во-вторых, при всей коммерционализации и монетаризации личных связей, последние никогда не сводятся к платным услугам и подкупу. Так, исследуя трансакционные издержки отечественных предпринимателей, Вадим Радаев пришел к выводу, что взятка, будучи примитивной формой разовых взаимодействий, с укреплением доверия перерастает в более устойчивые связи, которые не поддаются калькуляции и представляют собой целую палитру отношений от взаимного обмена информацией и услугами до установления властного контроля.[11]

Сделанные уточнения вплотную подводят нас к определению социальной природы рассматриваемых связей и выяснению причин их устойчивого воспроизводства. Как показали С.Н.Айзенштадт и Л.Ронигер[12], неформальные персональные связи не просто обеспечивают контрагентов необходимыми и желаемыми ресурсами, но - и это главное - удовлетворяют их потребность в доверии. Дефицит доверия ощущается в сложноорганизованном обществе всегда, а при институциональных кризисах особенно остро. Поэтому не стоит рассматривать личные связи как некое маргинальное явление - они являются ответом на сущностное противоречие общественной жизни, попыткой преодолеть или компенсировать социальное отчуждение.

Неформальные персональные связи могут быть родственными (основанные на них социальные сети в литературе называют парентелой), дружескими (на них основаны амикальные группы) или союзническими (на последних основаны всевозможные «поли­тические» альянсы). Однако в современном обществе мы чаще всего имеем дело с ситуациями, когда ресурсы власти и влияния распределены неравномерно среди действующих лиц (акторов), а родственные или дружеские отношения отсутствуют. Такие отношения, основанные на разнице потенциалов социальной мощи, воспроизводят хорошо знакомые роли патрона и клиента. Они противоречиво соединяют в себе солидарность и личную зависимость, стремление к установлению доверительных, квазиродственных отношений и обмен ресурсами, нужными для повышения или подтверждения социального статуса.

Следует подчеркнуть, что клиентарные отношения могут формировать обширные социальные сети, иерархически организуя социальное пространство. Так, например, в модернизирующихся политиях Востока за современным институциональным дизайном проступают традиционные пирамидально выстроенные патронаты.[13] В пережившем тоталитарную «зачистку» российском социуме основными игроками на поле властных отношений выступают более подвижные и не столь долговечные акторы - персонально ориентированные «команды», которые всегда ищут покровительства и периодически меняют покровителей («крыши»). Таким образом, персональные вертикальные и горизонтальные связи вполне могут обеспечить масштабную инфраструктуру для властных взаимодействий и обмена ресурсами. Проблема вовсе не в непреодолимой локальности (чисто технически она как раз преодолима), но в самой логике подобных отношений. Искомая и обретаемая в этих связях первобытная микрогрупповая солидарность замешана на деспотизме и потестарности - будучи агрессивно противопоставлена гражданским отношениям и институтам, она разрушает цивилизацию.

Включение в клиентарные группировки отнюдь не ведет к социализации эгоистического индивида, не преодолевает столь характерный для россиян «нелиберальный», «потребительский», «агрессив­ный» индивидуализм. Поэтому клиентарные группировки и сети не следует отождествлять с корпоративизмом. Применение понятия «корпоративизм» к российскому обществу вообще вызывает у меня недоумение. Ведь вся европейская по происхождению общественная мысль - классическая философия и социология, проекты синдикалистов, фашистская идеология «корпоративного государства», «нео­корпоративизм» в современной политологии - исходит из вполне определенного понятия корпорации. Последняя, согласно Гегелю, составляет второй, наряду с семьей, существующий в гражданском обществе «нравственный корень государства». Корпорации - это социальные группы, достаточно организованные для артикуляции, представительства и реализации своих групповых интересов. Порядок, когда такие группы договариваются с государством о разграничении социального контроля, принято называть корпоративным. В России подобные сообщества были слабы даже до революции 1917 г., а коммунистический режим отнюдь не способствовал их укреплению. Сегодняшние предпринимательские ассоциации, профсоюзы и иные общественные объединения пока что немощны: их не питают ни традиция общинности, ни дух общественности - они не способны контролировать сколь-нибудь широкие социальное пространство и коллективные действия. Какие же основания у нас говорить о корпоративизме? Ни наличие крупных финансово-про­мышленных объединений с их лоббистами, ни активность олигархических группировок таких оснований не дают. Если под корпорациями иметь в виду большие экономические компании типа «Газпрома», РАО ЕЭС или «Росвооружения», то для понимания их роли и связи с государством ленинская теория государственно-монополистического капитализма дает куда больше, чем рассуждения о «неокорпоративизме». Между тем в нашей литературе подобные рассуждения можно встретить очень часто - только непонятно, что, собственно, они объясняют. Конечно, можно называть корпоративизмом вообще всякую подмену государственного интереса частным, всякую порчу «сферы всеобщего». При этом, однако, понятие становится совершенно бессодержательным (не говоря уж об этимологической несообразности).

Патронат

С учетом всего сказанного перейдем к характеристике господствующего слоя современного российского общества. Именно анализ стандартных практик социального взаимодействия позволяет не ограничиваться метафорами («неономенклатура», «кланы», «кар­тели») или тавтологиями (элита, господствующий класс) и попытаться дать содержательное понятие. Определение, претендующее быть концептуальным, призвано выразить конкретно-историческое и конкретно-социологическое содержание тех асимметричных отношений, которые всегда связывают носителей разных потенциалов социальной мощи. Другими словами, следует определить характер присвоения, владения и обмена ресурсами, а также средства господства, реализованные в официальных и/или неофициальных институтах, обычных практиках власти. Речь, конечно, идет не о всей совокупности присутствующих в данном обществе властных отношений, а о наиболее типичных отношениях. При этом имеются в виду как отношения между управляющими и управляемыми, так и отношения внутри господствующего слоя, которые этот слой определенным образом структурируют и организуют.

В соответствии с этими требованиями господствующий слой переходного периода был определен в книге как постноменклатурный патронат. Данное определение отражает актуальный тип господства в его генезисе и развитии: приватизация социальной мощи распадшейся номенклатуры; частное присвоение средств и ресурсов еще в значительной мере синкретически соединенного политического и экономического могущества. Кроме того, данное определение указывает на патримониальный характер господства - последний является социальной нормой, устойчиво воспроизводимой в практике отношений управляющих и управляемых, а равно и в практике взаимодействия властвующих. Наконец, данное определение характеризует наиболее действенные средства господства и обмена ресурсами - патрон-клиентные связи, частные союзы защиты и поддержки. В условиях институциональной неопределенности личные связи и клиентарно организованные социальные сети восполняют «дефицит государства». В то же время, постольку поскольку клиентарные связи определяют реальное функционирование государственных и общественных учреждений, они подрывают официальные публичные институты, лишая их гражданского правового содержания.

Что дает предложенная концепция, в чем ее польза?

Во-первых, она пригодна для конкретного анализа. Например, для выяснения действительного смысла частых преобразований структуры органов власти на федеральном и региональном уровнях. Для адекватной оценки «веса», политического влияния, электоральных перспектив конкретного государственного руководителя, политика, «олигарха». Для анализа конфигурации дочерних (дру­жественных) фирм и ресурсо-финансовых потоков отечественных компаний.

Изложенная концепция вполне годится и для анализа более масштабных социальных феноменов - таких как российский конституционный процесс, становление и развитие отечественного федерализма. Очевидна ее полезность для понимания финала ельцинского правления - выбора политического преемника и «передачи» президентской власти.

Предложенный концептуальный подход позволяет не умножать сущности при объяснении многих политических явлений и событий - взять хотя бы так называемый сговор КПРФ и «Единства» в Государственной Думе, позицию СПС на президентских выборах или, например, последние губернаторские инициативы по бюрократическому обустройству России. В то же время за «удивительным» дефицитом программных инициатив и установок новой президентской власти концепция российского патроната позволяет разглядеть внутреннюю социо-логику повседневных действий (или бездействия) второго российского Президента и его команды.

Во-вторых, концепция позволяет связать конкретный анализ с обобщенной характеристикой главных тенденций современного национального развития. Благодаря этому можно раскрыть реальное общественно-политическое содержание «переходного периода» в постсоветской России. Его составляют приватизация (если рассматривать логику отношений) и локализация (если рассматривать политическое пространство) социальной мощи распадшейся номенклатуры при заимствовании и адаптации современного институционального дизайна и коммуникационных технологий.[14]

Сегодня можно констатировать, что переход состоялся: разделенное технологически, но не социально, политическое и экономическое могущество приватизировано и локализовано. Как в господствующем слое, так и в обществе в целом «сформировалось вполне определенное понимание законов вертикальной мобильности: путь наверх невозможен без нужных связей и денег, при том что деньги часто являются производной от связей»[15]. В своих повседневных взаимодействиях россияне руководствуются именно этими «законами» и «пониманием». Как явствует из приведенных выше социологических данных, доля сограждан, ориентирующихся в своем социальном поведении главным образом на «связи», составляет абсолютное большинство, которое за десятилетие экономических и политических реформ отнюдь не уменьшилось, а выросло.

Российский патронат адаптировался к современному институциональному дизайну и адаптировал его «под себя». Существующие институциональные рамки обеспечивают, с одной стороны, дозированную степень конкурентности и открытости, а с другой - постоян­ное воспроизводство и функциональное значение личных связей, теневых согласований и клиентарных сетей. За годы переходного периода произошло значительное омоложение господствующего слоя, а также консолидация поколений «номенклатурщиков» и «новых русских». Стабилизировав свою власть и социальные роли, российские правящие круги остановили волну институциональных преобразований. Смена Президента прошла уже без сколь-нибудь энергичной дискуссии об организации власти и общественной жизни.

В то время как позиция КПРФ утрачивала былую идеологическую однозначность (об отмене президентства и восстановлении советской власти уже почти не слышно), повестка обсуждений отечественного истеблишмента становилась все более консервативной и реставрационной: выборы Президента на Совете Федерации, возврат к назначению губернаторов, отмена местного самоуправления и т.п. Характерно, что эти проблемы сочувственно обсуждали все наиболее вероятные кандидаты на президентский пост: Строев, Зюганов, Лужков, Примаков. И такие же инициативы «с мест» были озвучены в ходе выборов Путина Президентом. Кстати, единственный вопрос усовершенствования государственной власти, по которому исполнявший обязанности Президента высказался определенно, - это увеличение срока президентских полномочий. Скорее всего, уже в ближайшем будущем увеличение срока полномочий федерального Президента и, соответственно, руководителей российских регионов станет предметом активного политического торга. Отнюдь не закрыт вопрос и о «восстановлении административной вертикали», то есть о возвращении к назначению региональных и местных глав администраций.

Таким образом, отечественный патронат вошел в фазу консервации условий и правил своего социального воспроизводства. Главную интригу политического процесса при этом будут составлять колебания между административным централизмом и административной локализацией. Эти колебания, будучи вполне традиционными для русского порядка (и терминология-то не моя, а В.О.Ключевского), сами по себе не связаны ни с формированием гражданского общества, ни с развитием демократической правовой государственности.

С чего начинается общество?

Нетрудно заметить, что все наши разговоры о «современных институтах» почти полностью сосредоточены на вопросах организации менеджмента и власти, включая формирование и тиражирование их публичных образов. Что же до корней «современного общества», лежащих в обширном поле горизонтальных ассоциаций и практик коллективного действия, - здесь наш опыт по-прежнему скуден. Отсутствие подлинной энергии и внимания оставляет общественную деятельность на обочине «настоящей жизни» в качестве удела дезадаптантов. Быстрое усвоение современных форм организации и коммуникации происходит при явном дефиците социального капитала или, говоря по-русски, общественности. Хочу ошибиться, но, кажется даже, процессы разно направлены: социальные технологии усложняются, а социальный капитал деградирует. Не была ли наша общественность в конце 80-х годов богаче и выше, чем в конце 90-х?

Необходимо важным, конституирующим фактором общественной жизни являются выборы. В последнее десятилетие двадцатого века россияне стали, наконец, выбирать свое начальство - на федеральном, региональном, а в большинстве регионов и на местном уровнях; в стране сложилось цивилизованное электоральное законодательство. Россияне как избиратели в целом демонстрируют весьма рациональное поведение - это относится и к внятному выражению социальных предпочтений и ожиданий, и к функциональному различению разных выборов: парламентских, президентских, губернаторских, городских и т.д. Можно сказать, что мы научились и привыкли выбирать.

Ходить на выборы мы привыкли еще с советских времен. Эта привычка к формальной процедуре сыграла свою положительную роль в быстром укоренении института выборов. Но эта же привычка показывает, что общественное содержание у выборов может быть, а может и не быть. Все зависит от того, кто на выборах главный: тот, кто голосует, или тот, кто считает. Для нас, в лучшем случае, этот вопрос остается открытым. Мы наблюдаем отнюдь не слабеющую, а растущую авторитарную адаптацию выборов. Ее инструментами являются селекция кандидатов (экономическое давление, подкуп, моральный и физический террор, юридические манипуляции, с одной стороны, и теневое финансирование, административные преимущества, с другой стороны) и отлаженный конвейер фальсификации, который начинается уже в типографиях, где печатают бюллетени.

Корневой причиной административного выхолащивания выборов является слабость общественного контроля. Ничего подобного общественной самоорганизации и действительному народному контролю, которые имели место на выборах Президента в 1991 году (кстати, без всякой многопартийной системы), Россия больше уже не знала. Показателен эпический тон, которым в СМИ обсуждают возможности того, что у нас называют «административным ресурсом»: натянут или не натянут? Натянули. Ну, семь-восемь процентов - какая разница... Для российского человека выборы начальника - это не вопрос счета, а вопрос веры. То есть, когда уже допечет, можно крикнуть: «Не верю!» Но, как показали, например, последние выборы губернатора Саратовской области, тогда может быть уже поздно. Выключат звук.

Если порча избирательных процедур более или менее скрыта от глаз, то коррупция средств массовой информации очевидна. За последние год-полтора произошел переход количества в качество. Ведущие СМИ используются главным образом как инструмент лоббистского давления и конкурентной борьбы олигархических групп. От фабрикации сюжетов перешли к фабрикации повестки дня. Остается лишь гадать, что лучше: войны олигархов или олигархический мир? Ни там, ни там нет места общественному мнению.

В чем суть указанных тенденций? Они ведут к превращению выборов, средств массовой информации, центров изучения общественного мнения из институтов публичных по существу в институты публичные лишь технологически - из органов общественности в средства манипулирования. То есть берется социальная форма, которая наполняется иным содержанием. Таких превращенных форм, или, по меткому выражению Алена Безансона, псевдоморфозов, в российской истории было много - немало их и в российской действительности.

Возьмем некоммерческие объединения. Очевидно, что их у нас мало и что круг «общественников» узок даже в крупных городах. Однако число зарегистрированных НКО по регионам с крупнейшими мегаполисами никак нельзя назвать мизерным: в Москве - более 4 000, в Свердловской области - более 2 000, в Новосибирской области - более 1 000. Если пересчитать на душу населения и сравнить с итальянскими подсчетами Роберта Патнэма, то выходит не так уж и плохо - не Эмилия-Романья, конечно, но и не Сардиния. Это, однако же, на бумаге. Действующих же НКО куда меньше, чем зарегистрированных, - по одним данным, на 30%, по другим - более чем вполовину.[16] Что это за страсть такая у российского народа - регистрировать объединения, но не объединяться? Думаю, ответ можно найти, вспомнив, что для экономически активной части россиян весьма актуальной проблемой является «обналичивание»... Итак, большая часть НКО бездействует - во всяком случае, в качестве НКО. Но и во многих действующих «общественных объединениях» общественного столько же, сколько в ЛДПР либерализма с демократией. Обратим внимание, например, сколь высока в общей массе общественных объединений доля различного рода фондов.[17] Повседневные наблюдения показывают, что всевозможные «фонды развития и поддержки» обычно яв­ляются сугубо частным предприятием - либо политическим, либо коммерческим, либо и тем и другим вместе. Таким образом, значительное число общественных объединений в России создается или используется в качестве публичной декорации, которая прикрывает частные и частно-корпоративные интересы, в том числе и «теневые».

Данный вывод со всей определенностью можно отнести и к такой категории общественных объединений, как политические партии и избирательные объединения. Это особенно хорошо видно на региональном уровне. С недавних пор в российских регионах вошло в моду создавать под выборы избирательные объединения с регионально-патриотическим имиджем. Политологи заговорили о феномене региональных партий (чаще всего приводят в пример Свердловскую область и Красноярский край, где выборы проходят по смешанной избирательной системе). Феномен, действительно, интересный - хотя бы уже потому, что он оказался блуждающим. Отслеживать эти блуждания нужно в отдельной работе, а здесь ограничусь утверждением: нынешние «региональные партии» - это именно феномен, а не институт. «Автономия политических институтов измеряется степенью того, насколько их собственные интересы и ценности обособлены от интересов и ценностей иных политических сил»[18]. Между тем «региональные партии» на поверку оказываются электоральным инструментом (зачастую одноразовым) либо соответствующих администраций, либо соответствующих бизнес-групп. После эффектного пуска на выборах в Свердловской области очередного электорального предприятия группы А.Бакова и А.Буркова («Мир. Труд. Май.») и впечатляющего успеха PR-проекта ОРТ («Медведь-Единство») по стране покатилась новая волна «гражданской активности». Кажется, в России сложился рынок по производству, продвижению и лизингу «общественно-политических объединений».

Описанные выше явления отнюдь не российское изобретение. Достаточно сослаться на «Форца Италиа» - партию нового, пост­модернистского, типа, созданную Сильвио Берлускони в начале 90-х годов, или на новый непрямой лоббизм в США - через работу с общественным мнением, через использование и организацию социальных акций, движений, коалиций. То есть наши политконсультанты и «пиарщики» работают на уровне самых передовых социальных технологий! Расцвет отечественных «связей с общественностью» на фоне чахлых общественных связей - это не просто курьез, а важный феномен, в котором находят выражение сущност­ные черты российской модернизации.

Западные коммуникативные технологии несут в себе информацию о той социальной среде, в которой и для которой они созданы. Перенесенные же на российскую почву, они действуют в отсутствие такой среды, как бы в чистом поле. На Западе технологии «пиара» и непрямого лоббизма встроены в развитую социальную структуру и политическую культуру, отражая их и маскируясь под существующие структурные и культурные артефакты. У нас PR-технологии, не находя адекватных социальных сетей и обычаев, начинают их имитировать. «Связи с общественностью» пытаются заменить собой общественные связи и общественную дискуссию, то есть саму общественность. «Пиар» имитирует «партии», «клубы», «движения», «организации одного требования», «общественные инициативы» и «реакцию общественности». Может быть, наиболее яркое проявление этой социальной ситуации - шикарные билборды на московских проспектах с призывом: «Запретить толлинг! Хватит грабить Россию!»

Сами по себе «пиаровские» имитации не вредны. Они могут быть даже полезны. Заключенный в них коммуникативный код со временем может создать социальную привычку - вспомним, например, петровские «ассамблеи». Но это дело будущего, а сегодня не нужно путать профессионализм технологов с активностью граждан (как бы того ни хотелось технологам). Возможно, наши политические предприниматели и мастера «пиара» идут в ногу со временем или даже чуть впереди. Вполне возможно, например, что партия недалекого будущего - это не пространственная организация, а виртуальный, ad hoc формируемый PR-проект, управляемый не партийной бюрократией, а группой социальных технологов и консультантов, предлагающий не идеологию, а «мэссиджи». Может быть. Но вот главный вопрос: насколько такой проект будет интер­активным, а насколько манипуляционным? Ответ будут определять не технологии, а социальный контекст. Ответ - за российской общественностью.

Москва
апрель, 2000                                                                                     М.Н.Афанасьев


Введение

Проблема

Разговор об актуальности есть разговор об очевидностях, во всяком случае с них он должен начинаться. Первая и главная очевидность - несостоятельность нашего политического (политийного) существования. Еще недавно это объяснялось отсутствием демократических институтов. Сегодня есть институты, но нет, кажется, никого, кто был бы удовлетворен их функционированием. Чувство обмана располагает не к поиску причин, а к поиску виноватого. На традиционный вопрос - традиционный ответ: виновата власть. Во власти, между тем, за последние годы побывали очень и очень многие (некоторые по нескольку раз). Схожий образ деятельности множества мужчин и женщин разного возраста и жизненного опыта заставляет задуматься. В сравнении с занятием политического критика труд политического социолога неблагодарен: когда все говорят, что «так жить нельзя», он обречен выяснять, почему так жить можно? - ведь именно так мы и живем... Хотим жить по-другому, а можем - (только?) так. Способны ли мы на труд «по­литической общественности», употребляя выражение Хабермаса, способны ли на социальное, историческое, государственное действие? Поставив перед собой этот главный вопрос, исследование, не упуская из виду макроструктур власти, обращается к ее повседневному бытованию: к устойчиво воспроизводящимся образцам поведения властвующих и подвластных, к обычным практикам, «микросхемам» социального взаимодействия в поле власти. При этом в центре внимания оказываются клиентарные отношения, то есть те отношения власти, которые реализуются индивидуальными и коллективными акторами по модели «патрон - клиент», противоречиво соединяя личную зависимость и господство со взаим­ными услугами и солидарностью. Совокупность социальных и политических феноменов, связанных с данным типом властных отношений, в социологической и политологической литературе принято обозначать термином клиентелизм. Настоящее исследование представляет собой опыт концептуализации клиентарных отношений в контексте российской государственности.

Разработанность проблемного поля

Так сложилось, что в отечественном обществоведении и государствоведении, в том числе в недавно выделившейся и только становящейся на ноги политической социологии, безраздельно доминируют классовый (хотя бы и без ссылок на Маркса) и институциональный анализ. Такая особенность отечественного дискурса определилась не сегодня - она обусловлена исторически. Государственная власть в России выступала не охранителем только, но зиждителем национального порядка, абсолютным его началом и начальством, формой форм. Власть «перебирала» людей по чинам и сословиям - последние были отменены только в концу второго десятилетия XX века, но сословный строй сменился тоталитарным порядком. Отдельный индивид, строящий свои социальные отношения не в качестве члена общины, представителя социального класса, агента социальной структуры, а как действующий по своему усмотрению субъект, выглядит в российском обществоведческом контексте непривычно и подозрительно; частные связи для такого теоретизирования всегда оставались маргинальным сюжетом. Даже межиндивидные отношения феодального типа в отечественной литературе либо сводились к отношениям подданных, служилых людей к государю, либо рассматривались как репрезентация классовых отношений. Историко-социологические исследования патроната Н.П.Павлова-Силь­ванского[19] были исключением, а инициированная ими дискуссия о русском феодализме оказалась прерванной. В социальных науках надолго утвердились догматы о «базисе» и «надстройке», о борьбе антагонистических и единстве социалистических классов, понимаемых в духе схоластического «реализма». Патрон-клиентные отношения рассматривались либо как сугубо исторические сюжеты - в антиковедении и медиевистике, либо как традиционалистские феномены - в литературе о развивающихся странах. С проблематикой клиентелизма в современных индустриальных обществах и некоторыми выводами западных социологов можно было познакомиться по исследованиям социальных и политических конфликтов в Италии Н.К.Кисовской и Ю.П.Лисовского[20]. При этом Кисовская на конкретном материале показывала «клиентелярное использование власти», а Лисовский подчеркивал роль клиентарных связей в размывании «горизонтальной» солидарности трудящихся и снижении потенциала социального протеста. Однако работ, специально посвященных клиентарным отношениям, в отечественной литературе по социальным наукам после Павлова-Сильванского не было, не говоря уже об обобщающем исследовании, концептуализирующем многообразие их исторических форм и социальных ролей.

Между тем, в западной политической антропологии и социологии описание и осмысление феномена клиентелизма стали уже едва ли не отдельной научной отраслью. Исследователями накоплен богатый материал для интересных сравнений в историческом, регионально-цивилизационном, структурно-функциональном планах. Трудно переоценить в этом отношении компаративистские сборники, вышедшие под редакцией Э.Геллнера и Дж.Уотербери[21], С.H.Айзенштадта и P.Лемаршана[22], Л.Грациано[23]. Компаративистские исследования, как подчеркивают М.Доган и Д.Пеласси, открыли политический клиентелизм как всеобщее явление.[24]

Тема клиентелизма пришла из антропологии в политическую науку в конце 1950-х - 1960-е годы и первоначально рассматривалась как историческая либо относящаяся к развивающимся странам, где клиентелизм серьезно затрудняет модернизацию, - соответствующая практика в развитых индустриальных странах относилась на счет пережитков или анклавов маргинальности (эмигранты и т.п.), что позволяло не менять генеральной теоретической схемы. Предполагалось, что в современных обществах открытость и равенство, во-первых, и рациональные институты, во-вторых, устраняют почву для клиентелизма, по меньшей мере, вытесняют его на обочину социальной жизни. Столь благостная картина была однако оспорена рядом исследователей. Так, К.Легг и Р.Лемаршан показали[25], что патрон-клиентные отношения могут развиваться в индустриальных обществах, причем не привнесенные извне (или оставленные в наследство), а изнутри самих институтов, воплощающих рациональность, - например, бюрократии[26]. После такого разворота проблемы становится ясно, что речь должна идти не о банальной «распространенности» клиентарных отношений, но о качественных характеристиках самой их природы: спонтанности, универсальности, «вписываемости» в различные социальные контексты. Р.Лемаршан так сформулировал возникшую методологическую проблему: «Переход от микро к макро-анализу требует иной логики нежели та, которая применялась на локальном уровне»[27].

Вехой в этом поиске стала книга С.Н.Айзенштадта и Л.Рони­гера[28]: с ней дискуссия приобрела новое измерение, а это - свойство произведений, называемых классическими. Авторы рассматривают связь типа патрон-клиент в контексте всеобщего обмена как отношение, обеспечивающее контрагентов необходимыми и желаемыми ресурсами, а главное, удовлетворяющее их потребность в доверии, дефицит которого всегда ощущается в сложном и отчужденном обществе. Рассматриваемый с такой точки зрения клиентелизм из относительно маргинального теоретического предмета становится центральным пунктом, тесно связанным с базовыми теоретическими проблемами и контроверзами во всех социальных науках. В книге С.Н.Айзенштадта и Л.Ронигера дана широкая панорама бытования патрон-клиентных отношений в разных регионах и странах, определены социальные условия, генерирующие патрон-клиентные отношения, рассмотрены их символические и организационные аспекты. Для систематизированного анализа различных форм патрон-клиентных отношений авторы предлагают следующие основания: 1) конкретная организация связей и их выходов в более широкую институциональную среду; 2) степень открытости доступа к патрон-клиентным ролям, наличие или отсутствие при этом нормативных барьеров; 3) закрепление ролей за акторами - неформальное по взаимному согласию либо санкционированное церемониалом и(или) договором; 4) содержание обменов: какие ресурсы обмениваются, акцентируется при этом власть или солидарность, какова степень обязательности отношений, насколько важны моральные ограничения; 5) стабильность патрон-клиент­ных связей. Помимо типов организации, авторы усматривают генеральное различие в том, какое место патрон-клиентные отношения занимают в институциональных контекстах: либо они подчинены институциональному порядку, либо являются решающим элементом этого порядка и главным каналом обмена социетальными ресурсами.

Итак, патрон-клиентные отношения могут играть в обществе первостепенную или второстепенную роль. Данное положение, конечно же, верно, но чересчур общо. Организованная на его основе классификация (скорее, правда, не патрон-клиентных отношений, а обществ, в которых они сильно или слабо развиты), несколько утрируя, свелась у авторов к следующему: с одной стороны, общества с крепкой институциональной организацией - будь то родовая или кастовая структура, аристократическая или бюрократическая иерархия, плюралистическая демократия или тоталитарный режим, а с другой стороны, общества, в которых тоже наличествует та или иная институциональная организация, но при этом особую роль играют патрон-клиентные отношения. Вряд ли можно признать такую классификацию особо содержательной. Подобный схематизм порой приводит авторов к весьма сомнительным обобщениям и выводам. Так, феодальная иерархия, наряду с родовой и кастовой, отнесена к неблагоприятным для патрон-клиентных отношений типам социальной организации, а советский социализм объединен в один класс с американским и японским социумами на том основании, что и в первом, и во втором, и в третьем существуют современные институты, которым подчинены патрон-клиентные отно­шения.

Не отвергаю целесообразности составления глобальных схем на основе метода функциональной эквивалентности.[29] Полагаю, однако, что более важно и продуктивно, не отказываясь от сравнений и обобщающих определений, понять историко-социологическую индивидуальность роли клиентарных отношений в разных цивилизационных контекстах.

Особый интерес представляет разработка в западной литературе проблемы клиентелизма в советском обществе. Западные советологи, описывая становление, развитие и развал коммунистического режима, непременно отмечают такие обстоятельства советского политического процесса как персональные клики и «удельные княжества»[30]. Особую роль персональных связей патроната и клиентелы в карьерах советских бюрократов подчеркивал известный советолог Т.Х.Ригби[31], чей взгляд на проблему представляет попытку синтеза исторического и социологического подходов. Складывание патрон-клиентных связей, по мнению Ригби, обусловлено определенными чертами советской системы: отсутствием альтернативных путей политической власти кроме как через бюрократическую иерархию; сомнительными и скрываемыми методами найма и соперничества во властной иерархии; зависимостью служебного продвижения не от выполнения «нейтральных» правил, а от оценок начальства.[32] Под редакцией Ригби вышли сборники, специально посвященные обсуждению темы клиентелизма в Советском Союзе. В основу теоретического семинара (1979) журнала «Studies in Comparative Communism» был положен доклад Дж.Уиллертона[33], в котором сделана попытка идентифицировать патрон-клиентные связи членов и кандидатов в члены ЦК КПСС 1966-1971 гг. Обзор эмпирических советологических исследований клиентелизма содержится в материалах 2-го Конгресса (1983) специалистов по советской и восточно-европейской политике[34]. Среди работ, включенных в по­следний сборник, особый интерес представляет исследование исто­рических корней политического клиентелизма в России Д.Орлов­ского[35], специалиста по истории российской бюрократии XIX - начала XX вв. На польском материале ситуацию, типологически близкую советской, рассматривали З.Бауман[36] и Я.Тарковский[37]. Если Тарковский сосредоточил внимание на социопсихологическом анализе мотивов индивидов, выполняющих роли патронов и клиентов, то Бауман попытался определить «системный контекст», в котором укоренены патрон-клиентные связи. Автор подчеркивает, во-первых, непосредственное влияние «крестьянского происхождения» на политическую культуру коммунистических обществ, а во-вторых, то обстоятельство, что важнейшей характеристикой социалистического образа жизни остается неопределенность - доминирующая черта доиндустриальных обществ, лишь фокус неопределенности сместился от превратностей природы к капризам агентов социальной власти. В целом, западные работы, затрагивающие про­блему клиентелизма в социалистической системе, имеют преимущественно эмпирический характер - авторы подчеркивали размах и силу клиентарных связей, контрастировавшие с их официальным «несуществованием». Айзенштадт и Ронигер в соответствующих параграфах своей монографии тоже отметили парадоксальность советской практики: клиентелизм наиболее развит во властных верхах, но именно здесь он сталкивается с идеологическими преследованиями и совершенно нелегален[38]. Отмеченный парадокс как раз и должен быть концептуализирован: феномен коммунисти­ческой клиентарности, этот «великий немой» советского образа жизни показывает нечто существенное в исторической мутации двадцатого столетия.

В отечественной литературе последних лет советский социализм концептуализирован как эпоха становления, господства и распада тоталитарной системы.[39] При этом ключевым понятием стал концепт номенклатуры, определяющий тип организации, способ функ­ционирования и воспроизводства власти в советском социуме.[40] Более того, в некоторых исследованиях данный концепт приобрел телеологическое звучание: уже и дореволюционная история России представлялась историей становления номенклатуры.[41] Номенклатурный социум в отечественной социологической и политологической литературе рассматривается сугубо со структурно-функцио­налистской точки зрения: как гиперорганизованная система, не оставляющая пространства для каких-либо устойчивых частных связей в сфере власти и распределения ресурсов социального могущества. Исключением является лишь эмпирическая работа М.Вос­ленского, который в своем описании коммунистической номенклатуры отметил ее клиентелистско-феодальные черты.[42] Теоретическая модель «тоталитарной системы» и индивидов-«винтиков» излишне абстрактна, исторически не точна и недостаточно «социологична», кроме того, осмысление постсоветской эволюции российского общества требует уточнения представлений и о его тоталитарном состоянии.

К сожалению, конкрентно-исторические исследования тоже пока мало помогают концептуализации социального взаимодействия индивидов в номенклатурном социуме. Для «перестроечной» и «пост­перестроечной» литературы, посвященной политической истории СССР, равно как для литературы «эмигрантской», в значительной степени характерны следующие особенности: а) традиционно российская прикованность внимания к Государству, а также к противо­стоянию оному «критически мыслящих личностей»; б) стремление к широким обобщениям историософского и системного плана.[43] Отношения внутри правящих верхов при этом рассматриваются как борьба идеологических фракций, политических групп и политиков, т.е. людей, отстаивающих определенную политическую пози­цию. Отход от идеологизации всех вопросов, связанных с инфраструктурой коммунистической власти и взаимоотношениями власть имущих, наметился, пожалуй, в недавних книгах О.В.Хлевнюка.[44] Автор отмечает, что такие твердые сталинисты как П.Постышев, Б.Шеболдаев, С.Орджоникидзе стали жертвами Сталина не из-за политических разногласий, а из-за попыток защищать собственную автономию и престиж, формировать на вверенных им «участках работы» команды из лично преданных работников и защищать «своих людей». Не случайно наблюдавший становление партийно-советского аппарата Н.В.Вольский, чьи опубликованные в Америке воспоминания признаны ценнейшим историческим источником, столь внимателен к личным связям и взаимоотношениям тогдашних руководителей - они-то во многом и определяли «политику».[45] В рамках своей концепции «партократии» и власти аппарата А.Автор­ханов отмечал особую роль «негласного кабинета» Сталина, перед «техническими сотрудниками» которого «дрожали» и «ползали» наркомы и члены ЦК.[46] Тема личного деспотизма и холопской службы «Хозяину» стала главной для писавшего портрет тирана А.Антонова-Овсеенко.[47] И все же в целом (особенно за рамками «культа личности»), персональные связи покровительства, зависимости и «политической» солидарности в советском обществе остаются для наших политических историков, если и не терра инкогнита, то явно маргинальным сюжетом.[48]

Обращаясь к сегодняшнему дискурсу о социальном содержании переживаемой нами «посттоталитарной переходности», о противоречивом становлении новой российской государственности и трансформации властвующих групп, нельзя не отметить одну его примечательную особенность. Речь идет о содержательном разрыве между прикладным анализом и прогнозированием политического процесса, с одной стороны, и его концептуализацией в категориях собственно теоретического знания - с другой. В ситуационных анализах и рекомендациях экспертных центров, комментариях политических обозревателей в СМИ, социологических рейтингах «влия­тельности» политиков, наконец, в объяснениях самими политиками своих (а еще чаще - чужих) действий - давно освоена и широко представлена проблематика клиентарных отношений: «вхожесть», «ближайшее окружение», враждующие «команды», «политические разборки» и т.д. и т.п. Больше ни о чем, практически, и не говорится, разве что ближе к выборам появляется слово «электорат». Вся эта «политика», о которой нам рассказывают, в строгом смысле слова политикой не является, ибо последняя есть сфера всеобщего - пространство общественного дискурса для согласования социальных интересов и программ общего действия. Но эксперты и обозреватели вполне адекватны - они толкуют о том, что видят. Неадекватен наш теоретический язык: как только речь заходит о «государстве» и «обществе», мы сразу начинаем рассуждать в понятиях «политический институт», «классы и социальные группы», «элиты», - то есть в понятиях, разработанных в ином цивилизационном контексте и отражающих социальное бытие-сознание иного рода - в понятиях публичной власти и гражданского общества.

Постепенное взаимное освоение социально-политической эмпирики и социально-политического теоретизирования, безусловно, происходит. Неофициальным властным отношениям на предприятии, патернализму как форме менеджмента посвящены социологические исследования С.Ю.Алашеева, И.В.Доновой, В.Т.Веденеевой, В.Е.Гимпельсона, С.Г.Климова, Л.В.Дунаевского, О.В.Перепелкина, В.В.Радаева.[49] И.М.Клямкин, в рамках интереснейшего проекта по изучению социально-групповых ментальностей, концептуализировал сущностную сторону «постсоветского» сознания в понятии нелиберальный индивидуализм.[50] А.М.Салмин, И.М.Бунин, Р.И.Ка­пелюшников и М.Ю.Урнов выяснили такую особенность стано­вления и функционирования российских политических партий, как сильно персонализированное отношение «к реальным центрам власти».[51] Исследование форм организации бизнеса и его взаимоотношений с политическими партиями и государственной властью, предпринятое А.Ю.Зудиным, выявило особую роль «стратегий индивидуалистического типа».[52] Анализируя деятельность «правящего класса», Л.Ф.Шевцова подчеркивает, что направленность и характер российского политического процесса в значительной мере определяются взаимоотношением олигархических «кланов».[53] Таким образом, социологические и политологические исследования упомянутых и некоторых других авторов зафиксировали существенную особенность отечественной политической жизни - большое значение, которое приобрели в ней неофициальные, «закулисные» персональные связи. Однако такого рода частные вертикальные, квазиполитические отношения пока не стали предметом специального теоретического анализа,[54] они не концептуализированы в контексте отечественного социологического и политологического дискурса.

Авторская концепция формировалась и уточнялась во внутреннем диалоге, в согласиях и несогласиях с другими теоретическими моделями и конкретными исследованиями властных отношений и институтов в современном российском обществе. Большого внимания и уважения заслуживают коллективные и индивидуальные попытки осмыслить социальное содержание новых форм российской государственности и характер их эволюции, выработать концептуальную рамку анализа, «удерживающую» (или «выдерживаю­щую») парадоксы бытования российской власти.[55] Особенно важным было знакомство с работами Б.Г.Капустина, И.М.Клям­кина, М.А.Чешкова - для автора их идеи и выводы играли роль концептуальную, порой провоцирующую, но всегда значительную.

При всем разнообразии методологических подходов, концептуальных выводов, идеологических оценок, в литературе о современном политическом процессе в России можно отметить общие позиции, причем касаются они не каких-то второстепенных сюжетов, но сущностных сторон нашей общественной жизни. Отмеченное совпадение позиций можно определить в двух взаимосвязанных тезисах. 1) Существует очевидный разрыв между публичной, демократической формой правления и действительным способом отправления власти, деятельности правящих. 2) Эта не-публичная власть монополизирует социальную мощь и остается в России конституирующей социетальной силой, структурообразующим стержнем местной и общенациональной жизни.

В таких условиях понятен огромный интерес к властвующим группам: их социальному составу, механизму рекрутации, формам взаимодействия, способам реализации власти. Литература о властвующих группах современного российского общества обширна и многогранна. На этом исследовательском поле плодотворно работают Л.Бабаева, И.Бунин, В.Гимпельсон, Г.Дилигенский, А.Зудин, В.Кабалина, А.Кара-Мурза, Н.Кисовская, И.Клямкин, В.Колосов, О.Крыштановская, И.Куколев, В.Лапаева, Ю.Левада, А.Магоме­дов, Б.Макаренко, А.Салмин, Л.Седов, Е.Охотский, А.Панарин, Н.Петров, А.Понеделков, В.Разуваев, Л.Резниченко, В.Стрелецкий, Е.Таршис, М.Фарукшин, К.Холодковский, М.Чешков, Л.Шевцова, Е.Шестопал, И.Штейнберг, В.Шубкин и др. При знакомстве с литературой о социальных акторах власти нельзя не отметить чрезвычайную понятийную разноголосицу: в качестве определений властвующих в литературе употребляются такие понятия, как «(нео)но­менклатура», «господствующий (правящий) класс», «компрадорская буржуазия», «бюрократия (аппарат)», «правящая элита», «господ­ствующие кланы», а также и другие. Таким образом, в отечественной политической социологии сегодня отсутствует сколь-нибудь определенное идеальнотипическое истолкование властвующего слоя.

Исследовательские ориентиры

Уяснив научную ситуацию, можно и должно точнее сориентировать исследование.

Авторская рабочая гипотеза состоит в том, что существенную роль в противоречивой эволюции российской государственности, ее «разрывах» и «превращенных формах», в становлении современных политических институтов и деятельности сегодняшних властвующих групп играют клиентарные отношения.

Объектом настоящего исследования являются социальные отношения властвующих и подвластных, а также отношения внутри властвующего слоя, связанные с организацией и отправлением государственной власти; при этом социальные отношения понимаются как культурно стандартизированное социальное взаимодействие индивидов и их групп.

Предметом исследования является особый тип культурно стандартизированного социального взаимодействия индивидов - клиентарные отношения, которые рассматриваются как подсистема в системе социальных отношений, образующих объект исследования.

Целью исследования является концептуализация клиентарных отношений в российском институционально-культурном контексте, определение их эволюционных форм и роли в эволюции российской государственности.

Это предполагает решение следующих исследовательских задач.

1.     Ввести в отечественный теоретический дискурс концепт клиентарности (клиентелизма). Рассмотреть генезис и основные историко-цивилизационные варианты эволюции тех отношений, которые определяются как клиентарные.

2.     Выяснить место клиентарных отношений в государственном порядке самодержавной России, концептуализировать их роль в его эволюции и падении.

3.     Осуществить анализ превращенных форм клиентарных отношений, их противоречивого симбиоза с тоталитарными институтами.

4.     Раскрыть содержание двуединого процесса:

а)   изменений клиентарных отношений в постсоциалистических условиях;

б)   влияния клиентарных отношений на образ деятельности правящих элит, имея в виду как политико-культурные аспекты, так и институциональную среду власти.

Методологическое обоснование исследования

Сегодня бесформенность дискурса у многих принято называть пост-модерном, а последний выдавать за свободу творчества. Когда уже «каждый пишет, как он дышит», пора вспомнить старую (и добрую) гегелевскую мысль: ученый - тот, кто исследует логику предмета, то есть тот, чья логика предметна. Итак, логика предмета предполагает методологию. Задача исследователя - быть адекватным. Он должен выстроить методологическую пирамиду или, лучше сказать (чтобы избежать представления об иерархии), методологическую цепь, где одно звено вытягивает следующее. При этом нужно определить основания и границы каждого звена-сту­пени, равно как ограниченность всей «суммы методологии».

Социологическое исследование клиентарности предполагает исследование прежде всего межиндивидных отношений: взаимонаправленного и взаимообусловленного, и при этом культурно стандартизированного, поведения индивидов. Необходим, следовательно, деятельностный анализ, то есть анализ социальной деятельности и анализ социальных институтов с точки зрения деятельности индивидов и их групп. Основоположник такого анализа в социологии - М.Вебер, давший типологизацию социального поведения и социального господства. Поведение индивидов, по Веберу, не сводится ни к природным фактам, ни к социальным «вещам», но обусловлено их (индивидов) концепциями существования, «карти­нами мира». Поэтому социологическую интерпретацию социального поведения нужно вести в категориях не детерминации, а вероятности («воздействие», «шанс» и т.д.).

Очевидно, что концепции существования, которыми руковод­ствуются индивиды, обусловлены культурно-исторически. Единство исторического и социологического анализа у Вебера реализовано в концепции идеального типа, упоминая о которой принято подчеркивать ее аналитический «номинализм». Но не менее важно обратить внимание на содержание веберовских идеальных типов - на стремление Вебера удержать в обобщающих понятиях индивидуальные особенности социальных институтов, уникальность каждого общества.

Поэтому необходимый для типологизации сравнительный анализ, выдерживаемый в веберовском духе, не должен превращаться в абстрактную схему, изъятую из исторического контекста. Речь, собственно, должна идти не о «контексте», как принято выражаться в компаративистике, но о той или иной культурно-исторической целостности, элементом которой выступают те межиндивидные связи, которые мы идеальнотипически определяем как патрон-клиентные. Только так можно дать адекватную интерпретацию того, как взаимодействуют вот эти клиентарные отношения и вот эти социальные институты, как изменяются они - и первые, и вторые - в результате этого взаимодействия.

Центральной методологической проблемой анализа клиентарности является, конечно, проблема воздействия социальной структуры на социальное поведение индивидов (проблема структурного контекста). Здесь следует обратиться к разработанной М.Крозье концепции стратегического анализа, согласно которой поведение акторов, а не только агентов социальной структуры, определяется их собственными стратегиями, учитывающими структурный контекст, но не сводящимися к последнему. Таким образом, Крозье, по существу, развивал деятельностный анализ Вебера, хотя формально он отталкивался от веберовского идеального типа бюрократии. Выявление «зон неопределенности», а стало быть, зон собственного усмотрения индивидов и их неофициального взаимодействия, в столь жесткой структуре, как бюрократическая организация, сделало анализ Крозье чрезвычайно актуальным. Особое значение для задач настоящего исследования имеет вывод Крозье о развитии «параллельных» властных отношений.

Мысль Крозье о том, что наиболее эффективны те действия индивидов, которые осуществляются «вместе с системой», а не против нее, - перекликается с предложенной П.Бурдье концепцией габитуса. Под последним понимается ансамбль диспозиций действия, мышления, оценивания и ощущения, - таким образом, габитус (habitus) формирует социально квалифицируемое место обитания (habitat). Исходя из этой методологической посылки, Бурдье рассматривает класс - в противовес и «реализму интеллигибельного» (овеществлению понятий), и «номиналистскому релятивизму» - как пространство отношений, то есть как возможный класс.[56] Следует обратить внимание на то, что, пересекаясь, подходы М.Крозье и П.Бурдье разнонаправлены. Крозье в жесткой административно организованной структуре обнаруживает пространство своеволия индивидов. Бурдье же раскрывает латентную власть социальной структуры даже там, где она «мягко стелет».

Фиксация неофициальных отношений, в пространстве которых развиваются структурно «не предусмотренные» феномены зависимости и конфликтов, закономерно ставит вопрос об обратном воздействии таких феноменов на социальную структуру. Р.Будон концептуализировал неожиданные результаты социального поведения как феномены эмерджентности. «Эффект агрегирования или эмерджентный эффект является таким эффектом, к которому агенты системы открыто не стремились и который представляет собой результат ситуации их взаимозависимости».[57] Следует подчеркнуть, что в настоящем исследовании эмерджентные эффекты понимаются и исследуются не в функционалистском их истолковании, когда они, как например у П.Блау, отождествляются с нормальными свойствами социальной структуры, то есть эмерджентными свойствами комплекса составляющих ее (структуру) элементов, не характеризующими отдельные элементы этого комплекса.[58] Предметом анализа при исследовании клиентарности выступают другие взаимосвязи и феномены. Речь идет о том, что социальная структура, ее свойства и задания как раз «характеризуют» ее элементы, то есть включенных в нее индивидов, «присутствуют» в их взаимодействии в качестве «структурного контекста» (Мертон), «поля возможностей» (Крозье), «ансамбля диспозиций» (Бурдье) и т.п. И вот эти структурные диспозиции осваиваются, исполь­зуются агентами (которые в данном случае выступают уже не только как агенты, но как акторы) в своих целях, что приводит к структурным изменениям, к которым индивиды не стремились ни в качестве агентов социальной системы, ни в качестве акторов неофициальных отношений. Такие эмерджентные эффекты, являясь результатом «агрегирования индивидуальных способов поведения» (Будон), в то же время, что не менее важно, являются результатом своевольного использования акторами структурных диспозиций - они могут быть определены как «эффект освоения».

Подчеркивание того, что социальные институты не определяют всецело деятельность индивидов, что их взаимодействие не является только функцией социальной системы, вовсе не означает отказа от системно-функционального анализа, понимание его ограниченности не отрицает его полезности и необходимости, тем более - в российском социоструктурном контексте. В российском социуме индивид всегда испытывал сильнейшее воздействие властных структур, а его социальные роли определялись местом в системе «меха­нической солидарности»; утрата «положенного» места влекла утрату ролей, социальную дезориентацию, маргинализацию. В этом смысле индивид выступал не столько актором своих социальных отношений, сколько функционером системы. Современное наше состояние тоже вполне определяется категорией социологии Дюркгейма - аномия. Но именно ситуация, когда социальные институты «не работают», предельно заостряет проблему поведения индивидов, их социального взаимодействия.

Обращение к «истокам социальной системы» (Баландье), к основополагающим оппозициям социального существования, выявление «напряженного единства», объединяющего и вместе с тем противопоставляющего индивидов, составляют существо политической антропологии. Для исследования клиентарности имеет принципиальное значение антропологическое переосмысление проблемы «политиче­ского». П.Ансар резюмирует такое переосмысление в двух позициях. 1) Границы социального и политического оказываются подвижными и нечеткими - «во всяком социуме политическое вездесуще». Это оправдывает исследование микротехник власти, выявляющее функционирование властных отношений в недрах социальных отношений, которые, на первый взгляд, не связаны с политической сферой. 2) «Антропологический анализ помещает непрочность, незавершенность, нестабильность во все сферы и в первую очередь в область социальных отношений. Мы лучше поймем крайнюю шаткость политического, скоротечность политических конфликтов и их смещений, если признаем непрочность, присущую социальным отношениям, и принципиальную незавершенность всякого социального устройства».[59] Нужно отметить перекличку этих идей с размышлениями Ортеги-и-Гассета о природе «восстания масс», природе научно-технической цивилизации и природе современного политического союза (либеральной демократии). В отечественной политической антропологии методологию Ж.Баландье творчески развивает П.Л.Белков, его аргументы против привычного сведения государства к его институтам и определение «вещества», из которого состоит государство, через «бинарные оппозиции социальных интересов» сыграли в моей работе парадигмальную роль.

Развивая мысль о незавершенности, о перманентном становлении-изменении социальной структуры, А.Гидденс постарался снять противопоставление «действия» и «системы» («структуры»). Гидденс обращает внимание на принципиальную дуальность структуры: «Структуры следует концептуализировать не просто как налагающие ограничения на человеческую деятельность, но как обеспечивающие ее возможность... В принципе всегда можно изучать структуры на основе их структурации как ряда воспроизводимых практических обычаев. Исследовать структурацию практики - значит объяснять, как структуры формируются благодаря действию и, обратно, как действие оформляется структурно».[60]

С методологическими подходами «интегративной социологии» связаны современные исследования факторов модернизации и консолидации демократии, подчеркивающие роль гражданственности (civility), способности и готовности индивидов к коммунитарному действию. Впрочем, на значение малых форм социальности (комью­нити), культуры и культивирования кооперационной деятельности обращалось внимание еще в классических трудах по политической социологии, например, у Токвиля. Профессор Гарвардского универ­ситета Р.Патнэм в результате двадцатилетнего исследования деятельности областных органов власти в Италии пришел к выводу о том, что разительное несходство деятельности таких органов на Севере и на Юге страны объясняется силой или слабостью традиции (уходящей в историю) гражданского участия. Гражданская традиция аккумулируется в «социальном капитале», то есть таких элементах общественной организации, как социальные сети, устойчивые образцы коллективного поведения, социальные нормы, доверие, которые «создают условия для координации и кооперации ради взаимной выгоды».[61] Следует подчеркнуть, что, в отличие от известных «системных» политологических интерпретаций гражданской культуры как набора социальных и экономических индикаторов, концепция «социального капитала» акцентирует творческую, созидательную, обществоустроительную потенцию живого социального взаимодействия. Помимо прочего, такая постановка проблемы выводит научную дискуссию из плоскости шаблонно понимаемой «модернизации», ориентируя ее на диалог культур.

Итак, нить методологических рассуждений возвращается к классическому определению Аристотеля: «человек есть политическое животное». Последнее следует понимать не как данность и предпосылку, но как труд человеческого существования, его - человека - экзистенциальную трагедию: герой отделяется от хора, вступает с ним в спор, узнает и перерешает свою судьбу. Но именно в этой точке катарсиса, переопределения человеком своего бытия-созна­ния, социологический метод подходит к границе своей применимости.


Раздел I

КЛИЕНТАРНЫЕ ОТНОШЕНИЯ:
МНОГООБРАЗИЕ ФОРМ И
ВАРИАТИВНОСТЬ РОЛЕЙ

Глава 1.   Роли в традиционном контексте

В политической социологии утвердилось понимание патрон-клиент­ных отношений как отношений преимущественно (1) личностных, частных и неформальных, основанных (2) на неравенстве в обладании ресурсами власти и разнице социальных статусов и в то же время (3) на взаимных обязательствах и заинтересованности.[62] Л.Ронигер и С.Н.Айзенштадт подчеркивают смешанный (точнее бы сказать - синкретичный) характер осуществляемого патроном и клиентом обмена разнотипными ресурсами, которые реализуются не дифференцированно (как, например, в договоре найма или арен­ды), а в «пакете». Поскольку патрон-клиентные отношения представляют собой отношения одновременно личной зависимости и межперсональной солидарности, их характер противоречив, даже парадоксален. Важными чертами подобных отношений выступают: «во-первых, весьма характерная комбинация неравенства и властной асимметрии с видимой взаимной солидарностью, выраженной в личной идентификации, личном сочувствии и обязательствах; во-вторых, комбинация возможного принуждения и эксплуатации с добровольными отношениями и обязательствами; в-третьих, комбинация подчеркнутой обоюдности, солидарности и взаимодействия патронов и клиентов с некоторой неофициальностью, полулегальностью таких отношений»[63].

Патронат, по всей видимости, вырастает из потестарных отношений (сторон) родства и свойства.[64] Связь патрона и клиента всегда копировала связь семейную: патрон - «отец», клиент - «сын». Но ведь по тому же образцу выстраивалась и родовая централизация, и выросшее из нее «вождество»; квазисемейными чертами обладали и те формы собственно политического господства, которые принято называть патриархальными и патримониальными. Все эти асимметричные иерархические связи имеют общие биосоциальные корни: территориальное поведение, индивидуальное стремление особей к лидерству, потребность в иерархии для стабилизации сообщества[65]. Ранние формы публичной власти роднит с патрон-клиентными отношениями и реципроктный механизм реализации, основанный на обмене деятельностью и дарами. Важнейшим ресурсом и главной целью участников обмена был престиж, показателем же и способом приращения престижа было не потребление, а раздача и растрата. Поэтому неэквивалентность такого обмена вела к потере престижа со стороны того, кто не смог подарить много, и к приобретению престижа тем, кто сумел дать больше.[66] Всеобщим было представление об обязанности «старших», «боль­ших» одаривать и о привилегии «нижестоящих» пользоваться дарами. Две стороны этого универсального обычая замечательно характеризуют две пословицы - огузская: «Не сгубив своего имущества, человеку не прославить себя (щедростью)», и эскимосская: «Подарки создают рабов, как кнуты собак». Итак, патрон-клиент­ные отношения и первичные формы публичной власти имеют общие биосоциальные корни; и те, и другие уподобляются семейным узам; и те, и другие реализуются посредством реципроктного, но асимметричного обмена деятельностью и дарами. Дело не в «парал­лелизме» и «взаимопроникновении» - такое истолкование грешило бы ретроспективной модернизацией. Следует, видимо, говорить об изначальном синкретизме «публичной» власти и «частного» патроната. В политической антропологии первую принято персонифицировать в фигуре вождя, а второй - в фигуре «бигмена» (М.Салинз); при этом данные персонажи разводятся типологически и эволюционно: из бигмена вырастает вождь[67]. П.Л.Белков довольно убедительно показал напрасность таких построений; его вывод: «По-видимому, не существует двух внешних друг для друга типов лидерства, каждый понятен только в контексте своей противоположности. И тот, и другой определяет свою «полноту» (И.Г.Фихте) посредством синтеза того целого, которое они вместе составляют. <...> Перефразируя Ю.М.Лотмана, возможность быть «только собой» (бигменом) и одновременно выступать в качестве «пред­ставителя» группы (вождя) - один из исходных семиотических механизмов лидера на любой стадии развития политической культуры». При этом механизм воспроизводства статуса лидера (в обеих его ипостасях) становится и механизмом социальной эволюции: «В естественном стремлении к самосохранению в роли родового вождя по существу, т.е., удерживая позиции бигмена, старейшина рода, в зависимости от различных обстоятельств, рано или поздно поднимается до уровня бигмена среди вождей»[68]. Именно личные достоинства, харизматический потенциал локального вождя, реализующего «личное превосходство» (Б.Малиновский) и становящегося вождем вождей, определяли величину, форму и гомогенность надобщинного территориального образования - племени/вождества. Первобытный синкретизм как раз и проявляется в том, что соотношение «частные» бигмены - «публичный» вождь оборачивается проблемой централизма - децентрализации, унитаризма - федерации, автократизма - аристократизма и т.п. - в зависимости от нашей аналитической точки зрения.

Тот или иной индивид, став благодаря каким-то выдающимся достоинствам и заслугам родовым предводителем, становился «хо­зяином церемоний» и распорядителем общественного фонда[69]. Таким образом, его личный престиж превращался уже в престиж рода, и наоборот, «богатство вождя рассматривалось как магически необходимое для процветания всего коллектива»[70]. Могущество знатной персоны зависело от места, занимаемого в иерархической системе «власти-собственности» (Л.Васильев). Возможность приоткрывать или прикрывать общественную кормушку, по выражению Н.Н.Кра­дина, была важным фактором усиления зависимости подданных, в первую очередь ближайшего окружения вождя. Разного рода зависимые люди: клиенты, невольники, жены, дети, домочадцы - были объектом накопления, а их число - показателем престижа. Еще раз отметим единство механизма лидерства вождя-бигмена (а) в рамках личной клиентелы, (б) в отношениях с рядовыми соплеменниками в целом и (в) во взаимоотношениях с другими знатными людьми (к последним, помимо членов правящего клана, могли относиться старейшины родов и вожди ассоциированных общин, дальние родственники вождя и просто разбогатевшие общинники[71]). В этой завязи угадываются и будущий патронат, и вассалитет, и политические отношения власти-подданства. В первичном контексте «власти-собственности» невозможно разграничить частную клиентелу вождя-царя и государственную клиентелу: пленников, переселенцев, должников, а со временем также ремесленников, торговцев, артистов, строителей, администраторов и профессиональных воинов - всех тех, кто был занят в общественном секторе, превратившемся во дворцовый комплекс.

Наряду с функциями перераспределения, широкие возможности для общественной карьеры, проявления личной доблести и укрепле­ния личной власти давала война. В результате походов и дележа трофеев «около правителей или вокруг военных предводителей (при функциональной разграниченности элиты) постепенно концентрируется круг профессиональных воинов - дружина, которая слабо связана с традиционными общественными структурами и ориентирована на личную преданность своему военачальнику»[72]. Нечто похожее происходило и в процессе колонизации.[73] Заметим выявленный политантропологами алгоритм, характерный для эволюции рассматриваемого нами типа отношений. Военно-колониза­ционное лидерство, будучи связанным с архаической организацией (отрядом юношей-воинов)[74], перерастая во власть - долгое время неформальную - конкурирующих знатных предводителей, приводит к разрушению и отмиранию традиционной системы[75].

Последний сюжет подводит к новому проблемному полю: как уживаются патрон-клиентные отношения с прогрессирующей социальной стратификацией и усложнением структуры общества? Л.С.Васильев выстраивает эволюционный ряд из трех основных систем неравенства: 1) выросшая из рангово-ролевой родовой организации иерархическая стратификация (страты замкнуты - вплоть до эндогамных каст); 2) возникшее уже в сложившихся государствах, т.е. в сложных, этнически неодносоставных обществах, правовое неравенство: «свои» - полноправные, «чужие» - неполноправные (от не вполне равных близких или метисованных групп до рабов); 3) появившееся в результате приватизации имущественное неравенство - уже не как функция должностного положения, а на основе частной собственности. Все три системы «сосущество­вали (по мере своего возникновения) параллельно, взаимовлияя друг на друга и к тому же весьма изменяясь за счет этого взаимодействия»[76]. Важным фактором развития социального неравенства и одновременно ответом на него выступали патрон-клиентные отношения. Последние, как подчеркивают Айзенштадт и Ронигер, будучи вертикальными связями индивидов, а не организованных корпоративных групп, по всей видимости, подрывают горизонтальную групповую организацию и солидарность клиентов - так же и патронов, но особенно клиентов.[77] Место в институциональной среде и социальная роль патрон-клиентных отношений могут быть и бывали различными. Выделю главные тенденции и основные историко-цивилизационные варианты.

Широкое распространение в древности имела кастовая система, а тенденция кастеизации социальных страт была, видимо, универсальной. В Индии, где в силу политических обстоятельств и благодаря брахманизму касты стали (остались) базовой социальной структурой, они жестко закрепили первобытную специализацию (прежде всего сам принцип) родов и племен, привязали ремесленные профессиональные группы, с одной стороны, к городской знати и купечеству, а с другой - к доминирующим (владеющим землей) в сельской местности кланам, - так сложилась многокастовая община. «Определенные крестьянские хозяйства обладали в рамках этой системы как бы правом на традиционный наем или на труд определенных профессий ремесленников. Последние, по существу, были несвободны, прикреплены к этим хозяйствам, передавались по наследству, разделялись при разделе самого хозяйства между родственниками и т.д.»[78] В городе ремесленники часто работали в домах знатных людей и жили под их защитой. Отношения традиционного найма облекались в форму «фиктивного родства». Помимо ремесленников, в Индии традиционно существовали обширные неимущие слои населения, не столько продававшие рабочую силу, сколько отрабатывавшие даже не пожизненную, а наследственную задолженность. «Но эта эксплуатация сопровождалась целым рядом социальных обязательств, хозяин как бы опекал своего неприкасаемого. В свою очередь работник должен был всегда и везде защищать интересы хозяина в любых конфликтных ситуациях, даже если это противоречило интересам его собственной касты. В то же время обладание правом на чужой труд, труд неприкасаемых, было элементом престижа для хозяина-землевладельца. Его положение в деревне во многом определялось и тем, сколько человек из низших каст было у него в услужении».[79] Как видим, патрон-клиентные отношения встроены в кастовую систему, выступая ее непременным элементом, элементом необходимым, но подчиненным. Автономия личных связей сильно ограничена, - при этом контроль реализуется не только и не столько государством, но прежде всего обычаем, ритуалом, традиционными формами сообщества и общественного сознания.[80] В качестве элемента кастовой системы патрон-клиентные отношения выполняют присущие им компенсаторные, стабилизационные, консервативные функции, а вот их индивидуализирующие, приватизирующие, антитрадиционалистские потенции - например, роль альтернативного механизма ускоренной социальной карьеры - остаются под спудом.

Централизованное регулирование земледелия[81] и значительное общественное хозяйство - будь то «царские поля» в Египте, «великие организации» в Месопотамии или государственный, корпоративный (знатных родов) и храмовый хозяйственные комплексы в империи Инков - были сопряжены с государственным деспотизмом, ростом царской клиентелы и администрации. Госаппарат, вырастав­ший из сильной и жесткой родовой иерархии[82], интегрировал пле­менную аристократию вплоть до полной ее «бюрократизации», как это произошло в Китае[83]. Для древних империй Востока, Тропической Африки и Америки характерно, «что понятия частного пользования, владения и собственности складывались на базе государственной собственности и противопоставления ей. Как правило, расширение частной собственности за счет государственной осуществлялось в периоды ослабления центральной власти. Наоборот, в ходе нового усиления централизации нередко происходило поглощение частных владений государственной собственностью».[84] Мощная традиционная структура власти (власти-собственности) блокировала дезинтеграционные тенденции частнособственнических отношений, определяя жесткие границы и условия существования частного сектора.[85] В результате дворцовая и провинциальная знать, статус, привилегии, богатство и могущество которой зависели от служебного положения[86], превращалась, по определению М.А.Чешкова, в «класс-государство»[87]. Следует подчеркнуть, что «класс-государство», возвышаясь, оставался связанным с плотной сетью родственных, квазиродственных и корпоративных сообществ: кланов, общин, цехов, гильдий, землячеств и т.д. Родовые и земляческие связи пронизывали и сам госаппарат. Так синологи указывают, что основной ячейкой традиционного китайского общества всегда был клан[88], а социальное поведение китайцев определяет клановая этика: «социальный холизм» («группоцентризм») и крайний «фамилизм» (семья - главная ценность), забота о сохранении «лица», отсутствие действенной модели отношений индивида с другими людьми, если они не объединены какого-то рода «связями»[89]. Наложение административной системы на решетку клановых связей не просто задавало институциональную среду, оно определяло смысл и логику функционирования патрон-клиентных отношений. Последние служат для повышения статуса индивида и его семьи в родовой, корпоративной, государственной (уездной, провинциальной, столичной) иерархиях, - эти же связи используются для смягчения давления институциональной системы, для обеспечения известной свободы от обязательных правил и предписаний. В клановой бюрократической организации китайского общества, воплощающей тип эволюционного развития традиционной системы власти-собственности, патроном почти всегда выступает иерарх, начальник: от старшин пятидворок и десятидворок до императора. «Естественность» (а потому и устойчивость) традиционной китайской империи проявляется, в частности, в том, что некоторые важные ее учреждения и процедуры суть не что иное, как институционализированные патрон-клиентные отношения. Например, институт «тени» (инь) давал возможность чиновникам предоставлять в соответствии с полученным рангом протекцию и защиту своим сыновьям, младшим братьям, внукам и правнукам, что обеспечивало не только благоприятные условия для начала карьеры, но и смягчение - вполне легальное! - уголовного наказания сыну благодаря чину отца. Однако официальный протекционизм отнюдь не исчерпывался узаконением семейственности; наряду с экзаменами и продажей должностей (в разные эпохи соотношение способов набора чиновников было различным), важнейшим каналом выдвижения были рекомендации соответствующего уровня: самого императора, высоких сановников, областных и уездных руководителей.[90]

Совершенно иначе обстояли дела в империях кочевников - племенных союзах, объединяемых ханами, чьи права исходили по идее из старшинства в генеалогической иерархии родов и племен. Имманентно присущая кочевым обществам частная собственность на скот вела к расслоению, бедняки вступали в клиентные отношения с обеспеченными скотовладельцами. Такие связи представляли собой широкий спектр отношений, на одном полюсе которых находилась внешне безвозмездная раздача скота обедневшим соплеменникам, а на другом - явная эксплуатация. Из зависимых эров собирались личные дружины и челядь бегов. Без зависимых бег не мог поддерживать свой престиж, лишившийся же скота эр не мог прожить без материальной помощи и защиты бега.[91] Война во многом определяла образ жизни номадов, в том числе отбор правителей. Важным инструментом и в то же время соучастником этого отбора выступала дружина, комплектовавшаяся и функционировавшая уже не как клановый и общинный, а как патримониальный институт. В силу эколого-экономических и военно-политиче­ских особенностей жизни кочевников, «какой бы властью ни обладал правитель, его наследник, даже если получал престол в силу законных притязаний, чаще всего был вынужден все начинать сначала»[92]. Отметим, что личная клиентела и харизма-патримо­ниальная власть стали центральными элементами общественной жизни номадов, хотя вполне высвободиться и сформировать новую надплеменную систему эти элементы могли лишь в случае завоевания земледельческих цивилизаций, уже в рамках «экзополитар­ных» (Н.Крадин) образований. Возможность откочевать от государя, качание власти между деспотизмом и смутой, безграничье и крайности - все эти евразийские обстоятельства вызывают у человека, изучавшего русскую историю, ощущение чего-то знакомого и важного. Заметим и это.

Раннее развитие частной (семейной) собственности не связано исключительно с кочевым скотоводством. Например, археологический и этнографический материал Юго-Западной Азии, по оценке Ю.Е.Березкина[93], свидетельствует о потестарной организации земледельческих народов, отличающейся от выраставших из иерархии родов протоимперских пирамидальных объединений. Речь идет об акефальном, децентрализованном, но многочисленном сообществе, единство которого поддерживалось сложным переплетением связей достаточно равноправных семейных групп, - «автономной догосударственной протогородской общине» (Ю.Березкин), где родственные отношения не играли определяющей роли, земля же находилась не в общинной, а в частной собственности. Но как же подобное сообщество избегало концентрации богатств и власти в руках немногих семей? Во-первых, за счет патлачевидных раздач, которые в жестко стратифицированных обществах лишь подтверждали социальное размежевание, а в «предполисных» общинах вы­полняли скорее функции поравнения и солидарности. Во-вторых, за счет несовпадения статусной и имущественной иерархий. Последнюю институциональную особенность следует отметить особо: ей предстоит сыграть важную роль в истории «Запада». Вероятно, именно с указанным типом общины были генетически связаны города Месопотамии, которые, согласно А.Оппенхейму, складывались первоначально из владельцев земли, имевших одинаковый статус и различавшихся по своему благосостоянию[94]. М.Вебер видел в торговых центрах Месопотамии и Сирии, особенно же Финикии исторических предшественников античного полиса: «Союз ханаанских городов был объединением сражавшихся на колесницах городских рыцарей, клиентела которых состояла, как это было в ранний период греческого полиса, из обращенных в рабство крестьян-должников. Аналогичным было, по-видимому, положение в Месопотамии, где «патриций», т.е. полноправный житель города, имевший земельные владения и экономически способный нести военную службу, отличался от крестьянина; главные города получали от царя иммунитетные грамоты и свободы. Но с ростом власти военного царства все это исчезло и здесь».[95] Итак, при значительной автономии больших семей и раннем развитии частной собственности не столь крепкая родо-племенная структура[96] могла уступить место институту гражданства[97] - расширение социального пространства и усложнение его организации могли идти не по пути деспотии, а по пути политии[98], т.е. не по схеме: патронат племенного вождя (вождя родовых вождей) - власть царя, а по схеме: патронаты бигменов-старейшин - власть патрициата. Возникающую в результате политическую организацию принято называть аристократией. Следует уточнить, что само политологическое противоположение аристократии и демократии возникает и имеет смысл именно в рамках указанного варианта развития, выявляя игру заложенных в нем потенций. Неизбежным спутником такой эволю­ции была, говоря словами М.Вебера, постоянная угроза тирании со стороны харизматических военных героев.

Глава 2. Патронат и гражданство

Присмотримся к героям «гомеровского века». Как правило, это представители знатных родов, так называемые «лучшие», они же - «жирные» и «пожиратели даров» (Гесиод), выступающие вождями военно-торговых предприятий[99]. Набеги, торговля, имущественное расслоение, подхлестывая друг друга, размывали традиционную родо-племенную структуру. Аристократические семьи, и до этого державшиеся сплоченными и многочисленными группами, обра­стают все более широким окружением из родственников, друзей, домашней челяди, задолжавших общинников. Поднимающаяся ко­лонизационно-военная аристократия подминает власть басилевса и стариковского совета, выхолащивает и оттесняет народную сходку.[100] Все это характерно для Афин и других полисов, втянутых в морскую колонизацию. Наоборот, закрытая спартанская община сохранила патриархальные родовые порядки и «пренебрежение к семейному началу» (Виппер), не давшие развиться частному патронату. Эскорт греческого вождя составляли, с одной стороны, друзья-соратники, а с другой - зависимые и подневольные люди (здесь не идет речь о рабах). Связи вассально-дружинные и сеньориальные еще совмещены в тесном кругу, различаясь скорее не институционально, а именно характером личных отношений. Однако, несмотря на широкое распространение личной зависимости и покровительства, растаскивания общины на персональные патронаты в Древней Греции не произошло. Основой расцвета полиса стала его эгалитаризация (при любых формах правления), стимулируемая глубоким чувством солидарности граждан. В отличие от Спарты с ее военным аскетизмом и кастеизацией узкого слоя равноправных, в Афинах запрещение долгового рабства, прекращение ростовщической практики в сельском хозяйстве и свободном ремесле основывались как раз на росте и обогащении полиса, на развитии товарного производства.[101] Социальный компромисс, достигнутый при Солоне, и политические реформы Клисфена уравняли демос в правах со знатью. Демократизация власти, переселенческое движение, активная социальная политика и распространение рабского труда привели к значительному сокращению деревенской бедноты - наемники-граждане в классическую эпоху были исключением.[102] В литературе высказывалось мнение, что результатом означенных процессов стало отсутствие отношений типа клиентелы в Древней Греции.[103] Действительно, такой своеобразной крепы общины-госу­дарства, каковой в латинской цивитас выступала клиентела, в греческом полисе не было. Это однако вовсе не означает отсутствия клиентарных отношений. Ведь сама полисная демократизация проходила благодаря «союзу честолюбия и нищеты против знати» (А.Боннар), когда члены аристократических родов, возглавляя одну из народных групп («партий»), устанавливали режим «попу­лярной монархии» (Виппер). По авторитетному мнению Г.С.Кнабе, бесспорен «факт существования в Греции, как и в Риме, наряду с прочими социальными микромножествами, также сообществ, которые собирались вокруг аристократических лидеров и оказывали им помощь в достижении их политических целей. Демосфен сравнивал политические группировки в Афинах с симмориями, в каждой из которых господствует «гегемон», т.е. самый богатый и сильный, а еще триста человек готовы кричать ему в лад...»[104] В демократических полисах бывшие аристократические дружины, с их обязательными пирами, постепенно маргинализировались, но занимались отнюдь не только дебошами: участники гетерий поддерживали друг друга на суде и выборах, активно использовали право частного обвинения для судебного преследования противников. С упадком полисных форм общежития в эпоху эллинизма возможности и значение частного патроната возросли - но уже на основе синтеза аристократической традиции Эллады и царской традиции Востока.

Если для Греции были характерны патронатные группировки, восходившие к дружине военного вождя (и далее к архаическим «мужским союзам»), то в Риме преобладали социальные микрогруппы семейно-родового происхождения. Их прообразом была фамилия, ядро которой состояло из кровных родственников, а периферия из клиентов, т.е. лиц, зависящих от «отца семейства». Т.Момзен называл клиентов полусвободными-полузависимыми, в юридическом плане сближая их с рабами, - клиентами были чужеземцы, принятые под покровительство рода, их потомки, а также вольноотпущенники.[105] И.Л.Маяк полагает, что возникновение клиентелы «было результатом расслоения внутри gentes, а также между gentes»[106], так что первыми клиентами были обедневшие родичи. Сначала выявились сословные различия внутри populus между патрициями и клиентами, а затем началось формирование классов-сословий патрициев и плебеев.[107] Автор исследования по истории долгового вопроса в архаическом Риме Л.Л.Кофанов, соглашаясь с выводами английского коллеги А.Уотсона, подчеркивает юридиче­скую независимость и правоспособность клиентов: последние были вправе участвовать в выборах, заключать любые юридические сделки, выступали в суде в качестве истцов и ответчиков, а также коллективными поручителями своего патрона.[108] Все эти права и, главное, право на выделение участка общинной земли переселенец, деградировавший соплеменник, незаконнорожденный или вольноотпущенник получали, становясь младшим членом рода и принимая имя его главы. Связь патрона и вступившего в семью клиента была священной - преступление ее влекло сакральную кару, что было закреплено даже в «законах XII таблиц», одна из статей которых (VIII, 21) гласила: «Патрон, обманувший своего клиента, да будет проклят». В царском и раннереспубликанском Риме клиенты представляли собой значительную группу, служившую, по определению С.И.Ковалева, «главной социальной опорой патрициев»[109] в их противостоянии растущему плебсу[110].

Итак, клиентела, будучи частной зависимостью, выступала и важнейшим элементом организации родов, соединением коих составлялось римское государство. В результате последующего ослаб­ления сакральных родовых связей, в частности закрепления права патронов и клиентов на взаимные имущественные притязания, а с другой стороны, отмены долгового рабства и включения плебеев в состав civitas (установления военного порядка гоплитов, по М.Ве­беру) - то есть в результате расширения доступа к экономическим и политико-административным ресурсам - патронат потерял значение конституирующего социум института. Клиентела заняла место в ряду разнообразных микрогрупп: общинных, соседских, амикальных, составлявших для римлян «универсальную стихию существования» (Кнабе). Подобные объединения могли входить в административно-правовую структуру государства (фамилия, сельская община, квартальные коллегии в городах, коллегии жрецов официальных культов) либо быть сугубо частными (дружескими, земляческими, культовыми) кружками. Хотя в литературе принято от­делять частные сообщества от официальных, - отмечает Г.С.Кнабе, - «суть дела - во всяком случае социологическая и социально-психо­логическая - состоит как раз в том, что частные и общественные функции в них обычно нераздельны»[111]. Амикальные и клиентельные связи составляли «инфраструктуру» римской политики: от «партий» республиканского периода до совета принцепса в эпоху Империи. М.Вебер, подчеркивавший большую роль клиентелы во все периоды римской истории, связывал ее с патримониальной ор­ганизацией господствующего слоя и государственного управления: «В Риме в значительно большей степени, чем в любом античном полисе, господство сохраняли, вновь захватив его после временного поражения, знатные роды ярко выраженного феодального типа». При этом в положении клиентов оказывались не только отдельные люди. «Победоносный полководец брал под свою защиту союзные города и страны, и этот патронат сохранялся в его роде. Так клиентами рода Клавдиев были Спарта и Пергам, иные фамилии имели клиентами другие города, принимали их послов и представляли в сенате их интересы. Нигде в мире отдельные, формально частные фамилии не обладали таким патронатом. Таким образом, задолго до возникновения монархий частные лица уже обладали властью, которой обычно располагают только монархи».[112]

Форму традиционной патрон-клиентной связи принимали и складывавшиеся в поздней Римской империи отношения колоната. Таким образом, клиентела эволюционировала, приспособляясь к новой ситуации, которую определяли уже формальные отношения собственности, постепенно теснившие позднеантичные неформальные отношения лиц[113]. Частное покровительство использовалось клиентами-колонами прежде всего для укрывательства от налогов. Правительство, борясь с антифискальными проявлениями «неправед­ных патронатов», постаралось интегрировать функцию защитника города, пага или села, издавна выполнявшуюся «могуществен­ными»; из числа последних стали избирать официального патрона, который утверждался префектом претория и формально императором. Так в результате развития имперской бюрократии, древней традиции патроната и общеантичных порядков самоуправления возник новый институт - дефенсор плебса.[114] При всей своей противоречивости этот политический опыт античности весьма важен: Республика может интегрировать частные патронаты, лишь эффективно выполняя функцию гражданской защиты, - чтобы цивилизовать патронат, нужно укреплять гражданство.

Эволюция патроната (в том числе института дефенсора) отличалась существенными особенностями на Западе и на Востоке Империи. Западные патроцинии имели сильно выраженный партикулярный характер; здесь чувствовалось влияние «кельтской клиентелы»[115], тон задавали крупные земельные магнаты; по мере ослабления централизованного контроля дефенсоры теряли значение, статус колонов снижался до крепостного. Варварское право, не знавшее зависимости от места жительства, превратило последних в сельских сервов. На Востоке институциональный и культурный контекст был иной - административно-полисный. Синтез позднеимперских порядков, традиций восточных деспотий и греческого права определил византийский вариант эволюции крепостного права и феодализма.

В средиземноморском ареале патрон-клиентные отношения всегда были едва ли не главным элементом любого цивилизационного орнамента. Однако логической завершенности их развитие достигло, конечно, в европейском феодализме. Атрибуты феодализма: доминиум (соединение власти, собственности и управления), вассальная иерархия (примирение-борьба центробежных и центростре­мительных политических сил), сеньория (сочетание землевладельческих прав господина и наследственных держателей) - хорошо известны, но от этого не менее удивительны. Всякий социум противоречив, средневековый - воистину парадоксален. Привычные словосочетания «феодальное государство», «расщепленная собственность» суть оксюмороны. А ведь к списку фундаментальных противоречий нужно еще прибавить конфликтную природу соседской общины, противоположность светского мира и церковного клира, совмещение «воинствующего» коллективизма с ярким индивидуализмом рыцарского (да и не только) этоса... Картину не проясняли попытки описать и понять средневековье посредством рационалистических категорий экономического детерминизма. Как указал М.Блок, «было бы совершенно неверным видеть в отношениях сеньора и его подданных только экономическую сторону, как бы важна она ни была. Сеньор является господином, а не только руководителем предприятия. Он располагает по отношению к своим держателям политической властью, набирает из них в случае надобности свои вооруженные силы, а в качестве компенсации распространяет на них свое покровительство...»[116] Таким образом, М.Блок трактовал феодализм, прежде всего, как систему связей личной зависимости, сделав акцент на древности и спонтанности их происхождения. Продолжая дело создателя «школы Анналов», А.Я.Гуревич выявил органическую связь традиционного индивида, точнее большой семьи, с землей-отчиной и показал, что владение, присвоение и дарение в раннефеодальную эпоху означали не возможность отчуждения, а ту или иную комбинацию межличных отношений, укорененных в родстве и племенной принадлежности. С такой точки зрения генезис феодализма предстает не как сумма экспроприации мелких земельных собственников и королевских земельных раздач феодалам, а как сочетание апроприации - подчинения свободных общинников магнатам и пожалований королевским слугам в виде даней и кормлений, - то есть не как передел собственности, а как установление и разделение личного господства над людьми. При этом, «личный характер в средние века имели не только общественные отношения, но и отношения политические: публичная власть принимала форму частноправового отношения, при котором подданные государя оказывались на положении его вассалов, а самая власть приобретала характер патримониальный».[117]

Европейское средневековье - динамичная, кризисная эпоха смены социально-групповых форм жизнедеятельности человека: происходит распад родов и больших семей, трансформируются общинные связи; с другой стороны, наблюдается рост отношений террито­риально-соседских, отношений господства и подчинения, а затем - становление коммунальных союзов, развитие территориально-по­литических связей. Патронат выступал продуктом и одновременно фактором этой грандиозной трансформации, опосредующим звеном между слабеющими родо-племенными структурами (плюс распадающимися позднеантичными институтами) и европейскими нациями. Если античная клиентела вождей-аристократов была подчинена общинно-городскому порядку или встраивалась в выросшие на его основе более широкие политические формы, то королевская дружина сама стала политической формой раздробленного и смешанного общества. Дело однако не сводится к форме политической власти - так же как оно не сводится к землевладению. Скажем, в Византии, где имперская власть контролировала развитие крупного землевладения и формирование зависимого крестьянства, «этот контроль в целом оказался фактором, обусловившим не ускорение, а замедление темпов развития феодализма в империи»[118]. В Скандинавии же - европейском регионе, географически и социально наиболее удаленном от памятников античности, становлению крупного землевладения и феодальной пирамиды препятствовала жизнестойкость свободных общин. Но во всех ареалах становящейся Европы патримониальное господство магнатов, более или менее зависимых от центральной власти, было основной формой защиты и покровительства, в которых нуждались отнюдь не только бесправные и обездоленные. В формуле В.А.Закса - «Как в социальном, так и в юридическом плане для средневекового норвежца все общество делилось на три части: его сторонников, противников и «нейтраль­ных людей» - норвежца может заменить любой европеец. Тогдашний житель Европы «для сохранения правоспособности не мог полагаться на публичные институты, а должен был искать поддер­жки у какого-либо могущественного человека или коллектива».[119] Поэтому патронат можно назвать, используя выражение Марселя Мосса, «тотальным социальным фактом» средневековья. И феодал, и крестьянин, как подчеркивает Ж. Ле Гофф, были «людьми сеньора», хотя для одного это слово имело благородное значение, а для другого - уничижительное. Внутри сельской общины «несколько домохозяев - чаще всего ими были богатые крестьяне, но иногда просто потомки наиболее уважаемых родов - господствовали в общине, решая ее дела к своей выгоде»[120]. В городах власть также сосредоточивалась в руках могущественных знатных семей[121] - их господство Ле Гофф назвал даже «городским эквивалентом феодальной тирании». По образцу патроната христиане выстраивали свои сакральные связи с небесными заступниками во главе с Господом[122]. Показательно, что Петрарка - автор не только стихов, но, по мнению Л.М.Баткина, самого статуса писателя как частного лица - этот статус, собственно, выдумал, вообразил (создал образ): «Это ведь не могло означать тогда возможности обойтись не только без места в сословной иерархии, не только без конкретной службы (скажем, на содержании у коммуны или в качестве чьего-либо придворного и т.п.) - но и вовсе безо всякого высокого покровительства и защиты»[123].

Сказанное выше согласуется с известным тезисом о том, что патрон-клиентные связи крепнут, когда официальные социально-политические институты слабы и не обеспечивают людям устойчивой, безопасной социальной обстановки[124]. Но здесь нужно добавить: частные союзы защиты и покровительства в определенных условиях могут стать институционализированной формой управления - и не только в локальных, но в обширных и сложных социальных пространствах - беря на себя определенные функции институтов публичной власти или даже полностью их замещая. Такое гипертрофированное развитие получил патронат в средневековой Европе. На Западе, подчеркнем это особо, патронат был не только результатом кризиса традиционной организации, но формой, в которой шел поиск нового синтеза. Противоречивое становление новоевропейской социальности, отраженное и концептуализированное Э.Дюркгеймом в категории дифференциации, исторически шло через развитие (и преодоление-снятие) связей патримониального господства и защиты. Однако через еще не означает благодаря. Средневековое общество - даже самое раннее и бедное - было сложной комбинацией различных социальных порядков: сеньория, вассалитет, королевская власть, церковь, соседская община, город. Сами патронатные формы - будь то феодальная клятва или сеньориальный обычай - могли деградировать до султанизма (М.Вебер) и крепостничества, а могли ограничивать произвол и развивать культуру договора. Возможности таких разных эволюций заложены в природе патрон-клиентных отношений, а стало быть факт реализации той или иной из них нуждается в дополнительных объяснениях. Контекст оказывается важнее.

Глава 3.   Социальные механизмы против личного господства

Одной из важнейших революций средневековья было создание горожанами, а затем и селянами местных коммун. В отличие от вассального договора, связывавшего высшего с низшим, коммуналь­ное братство было объединением равных - право членов сословия (право состояния) заменяло личные клятвы верности и покровительства; феодальной вертикальной иерархии было противопоставлено горизонтальное общество.[125] Это горизонтальное измерение составило в дальнейшем существенную сторону европейского абсолютизма и становления территориального государства-нации, которое, актуализировав античные понятия политии и республики, раз­вило их сначала в теорию «полицейского» государства, а затем до основ современного конституционализма. Новый Свет, где не было ничего подобного огромным феодальным поместьям Европы, сразу формировался как мир среднего класса с характерным для него демократическим, упрощенным, популистским правосознанием.[126] Размышляя о становлении демократии в Америке, А. де Токвиль обратил внимание на изначальную слабость аристократии: даже на Юге землевладельцы «не пользовались тем влиянием, каким располагает аристократия в Европе, поскольку у них не было никаких привилегий; в результате того, что земля возделывалась с помощью рабского труда, они не имели арендаторов, и, следовательно, сама система патроната здесь отсутствовала»[127] В демократическом обществе даже связь слуги и хозяина - лишь временное и свободное соглашение. «Один из них по своей природе не ниже второго и подчиняется ему лишь временно, на основании договора. В пределах, оговоренных условиями этого контракта, один из них - слуга, второй - хозяин. Во всех остальных отношениях они являются равноправными гражданами и людьми».[128]

Изыскания В.Зомбарта о развитии духа капитализма позволяют проследить, как постепенно изменяется содержание понятий клиент и клиентела. Докапиталистическое, принципиально расходное хозяйство было ориентировано на пропитание и достойное содержание человека, соответствующее его положению в обществе. Вести жизнь сеньора значило жить «полной чашей» и давать жить многим; быть клиентом означало искать пропитания и защиты около сильного. С пробуждением страсти к денежной наживе «клиенство» стало одним из источников последней: «войти в милость к богатым горожанам исключительно в надежде воспользоваться долей их богатства»[129]. Рыночные отношения в мещанской среде превратили клиента в потребителя, заказчика товаров и услуг. Однако у буржуа старого стиля (до промышленного переворота) в сознании и хозяйственной деятельности доминировал еще «статический принцип», определявший в числе прочего отношение к конкуренции и клиентеле. «Клиентела имеет еще значение огоро­женного округа, который отведен отдельному коммерсанту, подобно территории в заморской стране, которая предоставлена торговой компании как ограниченная область для исключительной эксплуата­ции. <...> Строжайше воспрещена была всякая «ловля клиентов»: считалось «нехристианским», безнравственным отбивать у своих со­седей покупателей».[130] Только в XIX в. складывается хозяйственный этос «современного экономического человека». Покупателя теперь отыскивают и нападают на него. Отношения продавца и покупателя, производителя и потребителя, нанимателя и работника утратили личный характер, сделавшись составными частями делового механизма.[131]

Не только экономическое, но вообще социальное действие индивидов становится все более вещным и экономным - целерациональным, по М.Веберу. Экспансия анонимных механизмов рынка и бюрократии разрушает наличные связи патримониального господства, традиционные формы групповой солидарности - не обеспечив лишившимся привычной среды обитания индивидам нового убежища, социальная машинерия вызывает отчуждение, фрустрации и «бегство от свободы» (Фромм). Так как патрон-клиентные отношения являются хорошо известной, естественной формой защиты, модернизация отнюдь не ведет сама по себе, автоматически, к их свертыванию. Если развитие Евро-Американской цивилизации пошло именно в таком направлении, то произошло это не только в силу социальной дифференциации и рационализации, но и благодаря активному поиску новых гражданских форм защиты и солидарности. Результатом поиска стали: постепенная демократизация политических систем; расширение возможностей самоорганизации и представительства коллективных интересов (здесь трудно переоценить появление профсоюзов и их следствия - коллективных договоров, ставших методом регулирования отношений между работодателем и работниками); активная социальная политика; разви­тие административного права и системы административных судов, обеспечивающих правовую защиту от произвола государственной администрации[132]. Новые цивилизационные институты явились суммой действий весьма различных, часто противоборствующих социальных сил. Общим при этом было стремление выработать рациональные общеобязательные правила жизни сообщества и социального поведения индивидов. Изначальным правилом, идеологическим кредо и боевым девизом индустриальной либеральной цивилизации Севера стало отторжение любых форм личной зависимости и господства, не основанного на законе. Отношения личной преданности и покровительства теперь воспринимаются как поведение не вполне социальное, «недообщественное», сугубо приватное, уста­новление же подобных связей в публичных сферах и сетях обмена социетальными ресурсами означает подрыв устоев и коррупцию институтов. Многочисленные структурно-функциональные социологические описания и толкования так часто воспроизводили этот порядок вещей, что сами уже стали его элементом, то есть превратились, как отметили Р.Арон[133], а столетием раньше К.Маркс, в своего рода идеологию индустриализма (капитализма, по Марксу). В рамках этой парадигмы роль патрон-клиентных отношений хорошо определяет термин, предложенный К.Ланде[134], - «приложе­ние» (addenda): их место в щелях и на обочинах современного индустриального, открытого общества, они развиваются там, где не дорабатывают публичные правовые институты.

Нарисованная картина не то чтобы принципиально неправильна, но существенно неполна - и в описании современного социума, и в части эволюции патрон-клиентных отношений. Между тем в классике социологии - в работах М.Вебера мы можем увидеть более сложную реконструкцию индустриального общества, не сводящуюся к объективным тенденциям рационализации и бюрократизации, относительно которых Вебера чаще всего цитируют. Нас интересует здесь веберовский анализ эволюции господства и политических отношений. Становление современного политического союза Вебер связывает с экспроприацией «частных» носителей управленческой власти в пользу князя, который проводит ее с помощью профессиональных чиновников и в противоборстве с парламентами и сословными функционерами. В этом отношении современные республики не отличаются от абсолютистских монархий - Вебер подчеркивает однотипность их политического устройства: вожди - революционные или выборные - распоряжаются властными ресурсами и управленческим штабом, который отделен от средств политического предприятия. Такое предприятие сегодня невозможно представить без партий, выдвигающих «руководящих политиков» и обеспечивающих им поддержку на выборах. Вебер вслед за М.Я.Острогорским выделяет три исторических типа политических партий. Партии парламентских аристократов были сугубо патримониальными образованиями, мало отличавшимися от свиты придворных. По мере того как буржуазные контрэлиты теснили консервативную аристократию, получили распространение партии уважаемых людей: «каждый депутат патронировал должности и вообще все вопросы в своем избирательном округе, а чтобы снова быть избранным, поддерживал связь с местными уважаемыми людьми»[135]. Расширение избирательного права, необходимость мас­совой вербовки сторонников и организации приводят к формированию партийного предприятия плебисцитарного типа. Интересно сравнить оценки Острогорского и Вебера. Первый характеризует партию современного типа как машину, подчеркивая анонимность, бюрократический и закулисный характер функционирования партийного механизма - системы кокусов (избирательных комитетов). Придя к выводу, что лидеры стали пленниками организации, превратились в ее «фонограф», Острогорский указывает задачу: «нуж­но, чтобы превосходство характера и ума, иначе говоря, истинное управление лидеров, вытесненное политическим машинизмом, было восстановлено в своем праве...»[136] Вебер тоже отмечает новую роль партийной организации, но эта организация по-прежнему пронизана связями личной преданности и покровительства; партийные чиновники приспосабливаются «к личности вождя, оказываются под сильным воздействием его демагогических качеств; материальные и идеальные интересы чиновников находятся в тесной связи с ожидаемым получением при его посредстве партийной власти, а труд ради вождя сам по себе приносит огромное внутреннее удовлетворение»[137]. С точки зрения Вебера иначе и быть не может, так как всякое политическое предприятие - предприятие претендентов суть вербовка свиты; вожди и их свита - необходимые жизненные элементы любой партии. Восхождение «плебисцитарной формы» Вебер рисует аналогично союзу князя с управленцами-профессионалами против аристократов; господство бюрократическое выступает рука об руку с господством харизматическим. Без элемента харизмы, равно как без профессионализма политика вообще не состоятельна[138]. Харизматическое же господство, наряду с идеальным моментом - личным даром вождя, подразумевает отношения личной преданности и доверия. По мнению Вебера, «выби­рать можно только между вождистской демократией с «машиной» и демократией, лишенной вождей, то есть господством «профес­сиональных политиков» без призвания, без внутренних, харизматических качеств, которые только и делают человека вождем. Послед­нее же предвещает то, что нынешняя партийная фронда обычно называет господством «клики».[139]

Политика не является одиноким заповедником патрон-клиент­ных отношений. Индустриальное предприятие и бюрократический аппарат, задающие структурно-институциональные и функционально-поведенческие матрицы современной социальности, при ближай­шем рассмотрении оказываются вместилищем социальной «контра­банды» - неформальных отношений зависимости и покровитель­ства. Патерналистская практика латифундий и купеческих домов была заимствована промышленными капиталистами. Хотя в середине XX в. многие считали, что с распадом большинства семейных фирм и разрушением локальной замкнутости фабричных сообществ патернализм ожидает крах, он не только по-прежнему остается стержнем воспроизводства социальных отношений в сельском хозяйстве, но и проникает в «святая святых» - современную хозяйственную корпорацию.[140] При этом патерналистские стратегии менеджмента подпитывают преданность работников фирме. Исследования по социологии зафиксировали серьезные отклонения реального функционирования административных учреждений и повседневных отношений внутри персонала от официальных правил и инструкций, то есть от веберовского идеального типа бюрократии.[141] Разновидностью подобных дисфункций являются «парал­лельные властные отношения», развитие которых М.Крозье связывает с зонами неопределенности, неустранимыми никакими безличными правилами.[142] Как полагает Крозье, индивиды действуют в условиях, определяемых установленными правилами, но исходя из собственных интересов и стратегий, то есть выступают акторами, а не агентами. Разделяя эти методологические установки, К.Легг приходит к выводу, что бюрократизация современной жизни не только не исключает, но реально порождает клиентелистские связи: в организациях наличествуют удобные и побудительные мотивы клиентелистской активности[143]. Замечательные практические примеры, подтверждающие последний тезис, можно найти в книге Патрика Райта о его работе в «Дженерал Моторс»: в управленческом аппарате гигантской корпорации процветают фаворитизм и угодничество, влияющие не только на расстановку и продвижение кадров, но даже на стратегические решения руководства.[144]

Итак, тезис о «приложении» нужно скорректировать: речь идет не только о пережитках, вытесняемых на периферию социума по мере развития и экспансии индустриальных технологий и идеологий, но о части современного образа жизни. Будучи элементарными, можно сказать, натуральными (имеющими глубокие био-социаль­ные корни) отношениями доминирования и подчинения, лидерства и авторитета, покровительства и подзащитности, патрон-клиент­ные и все подобные им - клиентарные - связи воспроизводятся внутри современных институтов, влияя на их функционирование - вплоть до формирования гибридных структур и псевдоморфозов (Шпенглер), о чем подробнее будет сказано ниже. Клиентарные отношения далеко не всегда и не только отмирают, но динамично видоизменяются, адаптируясь к ускорению и усложнению социальных процессов. Индивидуальных патронов и посредников («броке­ров») могут заменять партии, профсоюзы или иные институционализированные центры власти и влияния. Фирменный патернализм, сменяя патернализм хозяйский, стал элементом менеджмента и средством обеспечения долгосрочных перспектив прибыльного развития предприятия. Описанные Острогорским и Вебером «бос­сизм» и «лоббизм» в американской политической системе, несмотря на все социальные изменения и ограничения, не сошли со сцены, - новые законы, регулирующие лоббистскую активность и финансирование избирательных кампаний, вызывают к жизни новые и новейшие формы темных сделок и закулисных личных связей - например, комитеты политического действия, в частности персональные комитеты[145]. Примеры «индустриальной» эволюции патрон-клиентных отношений можно найти во всех развитых странах и в разных социальных секторах.

Сказанное однако не отменяет того, что в современном обществе патрон-клиентные отношения играют гораздо более скромную и уж никак не главную роль, да и «прорастают» они в новой институциональной среде и шире - в ином цивилизационном контексте, не просто мимикрируя, но существенно изменяясь. Современное общество является принципиально открытым: социальные статусы и ресурсы могущества подвижны, разнообразны и распределяются посредством конкуренции формально равноправных участников. Конкуренция введена в определенные легальные рамки, каналы обмена и распределения основных ресурсов институционализированы. Логика функционирования современных институтов - анонимно-рациональных, либеральных и демократических по своему идеальнотипическому устройству - действительно не предполагает и даже прямо отвергает патримониальное господство и личную зависимость, что делает отношения подобного рода не только второ­степенными, но и нелегитимными. Как отмечают Айзенштадт и Ронигер, нелегитимность не сводится к моралистической оценке, предполагая, кроме прочего, наличие социальных сил, которые противодействуют воспроизводству патрон-клиентных отношений, - противодействие возникает из мобилизации прав клиентов, равно как из активности центральных элит или людей, занимающих власт­ные позиции вне клиентелистских связей.[146] В таком социальном контексте, не обретя силы в законе и теряя традиционное оправдание, со слабым символизмом - «расколдованные», используя выражение Вебера, - испытывая влияние вещных отношений купли-продажи, патрон-клиентные отношения становятся менее стабильными и обязательными для участников. Разделение экономической, политической, административной, идеологической власти обуславливает то, что, «в отличие от традиционного контекста, индивиды в развитых индустриальных обществах выполняют альтернативные роли патрона и клиента в зависимости от секторов, в которых осуществляется обмен»[147]. Таким образом, именно конституционное ограничение социального могущества и демонополизация доступа к его ресурсам, достигаемые противоречивым сочетанием либерализма и социального равенства, противопоказаны патрон-клиент­ным отношениям, - цивилизованная же реализация этих принципов предполагает не только необходимый набор институтов, но и до­статочно развитую гражданскую культуру.

Глава 4.   Клиентарные связи против отчуждения

Как бы то ни было, институты либеральной цивилизации ослабляют патрон-клиентные отношения, их роль и значение в жизни социума и индивидов. В свою очередь распространенность и сила клиентарных связей являются индикатором эффективности либо неэффективности современных институтов - индикатором, говорящим о действительной социальной интеграции на новых основах больше, нежели такие верные, но поверхностные критерии модернизации, как уровень индустриального развития и многопартийные выборы в парламент. Например, на юге развитой Италии, где феодальная пирамида распалась в XIX в. на осколки личной и родственной зависимости с элементом внеэкономического принуждения - клиентелы и парентелы, современную социальную жизнь по-прежнему определяет семейно-центризм и клиентарная структура, которая является его органическим продолжением в политической сфере.[148] Клиентелизм не отделим от функционирования правящих политических партий Италии и пронизывает деятельность муниципалитетов, индустриальных корпораций госсектора, всю развет­вленную парагосударственную систему, включающую массу учреждений, организаций и фондов.[149] Результатом этой практики являются гипертрофированный рост «третичного сектора экономики» (услуги и государственная администрация), неэффективность государственных инвестиций и предприятий, коррупция институтов управления и деформация политической культуры. Схожая в этом отношении ситуация сложилась в странах Латинской Америки, где еще в колониальный период контроль над регионами и муниципиями осуществляли местные каудильо - предводители кланов сельской аристократии. Как отмечают бразильские политологи, бурное капиталистическое развитие не поколебало систему коронелизма, которая приспособилась и к государственному корпоративизму, и к авторитарному правлению, и к нынешним демократическим учреждениям, обуславливая особенности бразильской политической культуры («президенциализм», олигархический регионализм), поведение депутатов и партийных политиков.[150]

В странах, где традиционные структуры мощнее, а модернизация имеет еще более неорганичный, заимствованный и даже насиль­ственный характер, современные социальные механизмы и вовсе превращаются в институциональные гибриды, а то и во внешний декорум неотрадиционалистских феноменов. В отсутствие «среднего класса» носителем тенденции к экономическому развитию здесь являются представители административного аппарата. При этом пред­приимчивые чиновники («бюрократические капиталисты») используют свое положение, чтобы собирать дань с предпринимателей, которые действуют в обстановке, определяемой канцелярскими факторами не меньше, чем рыночными.[151] Предприимчивость сводится в основном к умению ладить с правительственными органами и представляющими их чиновниками. Само преобладание дискреционного госрегулирования поощряет нечестность и усугубляет рост монополизма.[152] Правящие группы развивающихся стран, связанные с госсобственностью и управлением, имеют синтетическую природу, отличную и от традиционных верхов, и от капиталистического класса, и от функциональных групп типа бюрократии или менеджмента[153], к тому же процессы их консолидации и самоопределения не завершены. Инфраструктуру этих правящих групп, как правило, не составляют непосредственно «первичные» общности (семья, клан), но тем более ее не определяют и «вторичные» общности типа добровольных ассоциаций, - фракции внутри правящего слоя обычно представляют собой группы лиц, связанных с лидером личностными отношениями и образующих сеть личностных связей. А.Б.Зубов в своем исследовании политической культуры стран Востока, формирующейся на стыке традиции и парламентской демократии, выделяет ее харизматическое измерение - внутренне связанную с теократическим (в противоположность западной антропократии) основанием власти персонализацию политики, когда в центре внимания находится сумма личных достоинств лидера.[154] Отсюда - превращение политической партии в средство и знак связи с лидером («опосредованно личные ориентации»), усвоение принципов через веру в лидера («псевдоидеологизация»), распространенность независимой баллотировки и смены партийного мандата, с одной стороны, и «перетекание» электората (электорат следует за своим депутатом) - с другой, склонность к переизбранию одного и того же политика, наследственное лидерство. Картина в целом: «отдельные внутрь себя ориентированные сообщества образуют как бы сходящиеся к центру круги, точки которого сгруппиро­ваны в пирамиды иерархических патронатов»[155]. Особый случай представляет собой Китай, где коммунистический режим, претендовавший на тотальное переустройство общества, нанес серьезный удар по традиционным структурам, в которые, как отмечалось выше, были встроены связи личной зависимости. Но именно последние оказались живучими.[156] Более чем двухтысячелетняя традиция поручительства в чиновной среде, предполагавшая преданность и благодарность рекомендованного своему поручителю, дала о себе знать в возникновении фракций и клик в аппарате власти КПК.[157] Встала в новых условиях и традиционная проблема отношений «центра» и «мест»[158] - вплоть до возрождения феномена «местных императоров», т.е. местных руководителей, ставших бесконтрольными властителями на подчиненных им территориях[159]. С началом реформ в КНР наблюдается возрождение кланов[160], главы которых стремятся либо стать официальными местными руководителями, либо устанавливают тесные неформальные связи с действующими руководителями.[161]

Вызывая мутации современных институтов, патрон-клиентные отношения изменяются и сами. Теряется их сакральное измерение, идеология связей становится более «материалистической», отношения акторов - более формальными, их мотивы - более рациональными и утилитарными: продвижение по службе, электоральная поддержка, увеличение прибыли. Коммерционализация и, с другой стороны, огосударствление социальной жизни меняют ресурсы социального могущества, пути их достижения и обмена, а следовательно, и господствующие социальные группы. Традиционные патроны вынуждены встраиваться в новую систему власти - либо в качестве посредников, обменивающих свое локальное влияние на блага, предоставляемые экономическими и политическими институтами, либо переориентируя собственную деятельность на новые властные ресурсы: капитал, посты в государственной бюрократии, профессиональная компетентность.

Айзенштадт и Ронигер представляют в качестве эволюционных форм патрон-клиентных отношений именно варианты их организации: локальная диадическая межперсональная связь, - связь патрон-посредники-клиентела (‘patron-brokerage’), - организационное посредничество (‘organisational brokerage’). Архаичность локального патроната и модерность «оргброкерства» вполне очевидны, но вот разведение - будь то структурное, будь то стадиальное - «локальных сетей» и посредничества представляется спорным. Локальный патронат не сводится к диадическим связям. «Локаль­ная диадическая межперсональная форма» есть, на мой взгляд, разновидность робинзонады с прибавлением Пятницы. Даже в от­дельной родовой общине, не говоря уже о более сложных социальных пространствах, главы больших семей представляют интересы своих домочадцев в отношениях с вождем или старейшиной. В любых локальных сетях (именно что в сетях) наличествуют свои влиятельные посредники, к тому же локальные патронаты нигде не существуют изолированно - во всех традиционных обществах они образуют пирамиду. Посредничество как новое явление - т.е. принципиальная несамодостаточность патроната, невозможность подтвердить авторитет и влиятельность иначе, как обеспечивая-опосредуя доступ к более широким рынкам ресурсов - отличается от традиционных локальных и надлокальных форм не организационно (либо опосредованная, либо «чистая» диадическая зависимость), а функционально - когда «игры обмена» вскрывают местные мирки и прежние акторы меняют социальные роли.

Усиление роли государства делает разветвленный аппарат управления, предпринимательства, регулирования и распределения структурообразующей основой правящего слоя[162], соответственно именно функционеры управленческого аппарата становятся ключевыми фигурами в сетях клиентарных связей[163]. В качестве нового явления, обусловленного смыканием клиентарных структур с современными бюрократическими организациями, в литературе обычно называется возникновение, наряду с зависимостью от персонального патрона, зависимости от определенного учреждения.[164] Однако феномен «коллективного патрона» сам по себе не новость: в истории не так уж редко встречалась личная зависимость от организаций - не только от таких персонализированных, как царский дворец, но также более или менее анонимных, как, например, храмы и монастыри. Своеобразие ситуации заключается не в наличии коллективного патрона и не в том, что, как подчеркивают Айзенштадт и Ронигер[165], такой коллективный актор обладает монопольным доступом к тем или иным ресурсам власти. Всякая организация господства действует как публичная монополия, при этом, однако, деятельность публичных институтов в современном обществе подчинена законам и рациональным правилам. Рассматри­ваемый же нами феномен состоит в том, что именно современные организации используют ресурсы власти и влияния для создания круга зависимых и послушных лиц; эксклюзивные решения, принимаемые в пользу последних, обусловлены не нормативными правилами и не содержанием официальной деятельности, будь то экономическая эффективность или социальная справедливость, а стремлением поддерживать отношения авторитета и зависимости.[166] Другими словами, в таких случаях организация действует уже не как рациональная бюрократия или капиталистическое предприятие, но как патрон, питающий свою клиентелу.

Отношения между коллективными либо между коллективным и индивидуальным акторами, строящиеся как подобие межперсональных патрон-клиентных отношений, лучше называть иным, более общим термином. Именно в таком широком плане, охватывающем и отношения патронов и клиентов, и подобные им отношения любых акторов, в настоящей работе употребляются определения клиентарность, клиентарные отношения. Что касается термина клиентелизм, часто используемого в политологической (но не исто­рической) литературе, то он либо фиксирует феномены неотрадиционной клиентарности (ср.: традиция - традиционализм), т.е. перенесение традиционных связей типа «патрон-клиент» в современную институциональную среду, либо имеет в виду форму коррупции современных публичных институтов.

Повсеместная распространенность клиентарных отношений, вызывающая мысль об их необходимости или неизбежности для модернизации, обусловлена функциями, которые они выполняют в обществах переходного типа. Как показано выше, связи личного господства и зависимости были важной составляющей традиционных структур, их неотъемлемым элементом, само вычленение которого является аналитической процедурой - по аналогии с дифференциированностью институциональной и приватной сфер в современном обществе. В процессе долгой эволюции традиционных социумов патрон-клиентные отношения выступали формой «очело­вечивания», патриархализации социальных институтов[167] и, более того, способом их строительства, которое мыслилось не творением, а повторением - воспроизведением первичных, привычных форм общежития. В то же время межперсональный обмен услугами, лежавший в основе таких связей, делал возможным развитие договорных отношений, личных прав и мог способствовать процессу индивидуализации. В условиях кризиса традиционных структур и общественных идеалов гибкие и относительно автономные патрон-клиентные отношения, будучи старым испытанным способом «штоп­ки» социальных связей и превращения «чужих» в «своих», оказались естественной и потому повсеместной формой освоения (для кого-то - присвоения) новой действительности. В зависимости от глубины кризиса и конкретной социокультурной ситуации отношения личного господства и покровительства могут быть актуализированы в более или менее человекообразных и культурно содержательных либо в примитивных, грубо насильственных, асоциальных - точнее сказать, варваризирующих социум - формах вроде генеральских клик в послереволюционном (1911 г.) Китае или итальянской мафии. При этом мафия, «триады» и подобные им образования успешно модернизируются, что делает их особенно опасной для цивилизации формой внутреннего варварства.[168]

Патрон-клиентные отношения могут в известной мере компенсировать маргинализацию и классовый раскол общества. Во-первых, традиционные формы найма, основанные в той или иной степени на личной зависимости работника от работодателя, связывают массу «избыточного» населения и снижают его давление на современные формы производства, тем самым превращаясь в функциональную периферию индустриального сектора.[169] Во-вторых, на основе традиционных и неотрадиционных отношений могут создаваться до­статочно эффективные формы найма и менеджмента в самом индустриальном секторе. Широко известен японский опыт создания в рамках фирмы высокоинтегрированной общности и воспитания у сотрудников чувства «одной семьи». Китайские предприниматели (КНР, Тайвань, Сингапур) стремятся перенести в фирму уже имеющиеся родственные отношения - создавать либо небольшие предприятия на основе родственных структур, либо большие фирмы, где глава предприятия контролирует работу через своих родственников, назначенных на ключевые посты.[170] Конечно, капиталистическая эффективность сама по себе не обеспечивает ни снятия социальных конфликтов, ни гуманизацию социума - конкурентоспособными могут быть и рабовладельческие плантации, и мафистские предприятия[171]. Поэтому особый интерес представляют старания предпринимателей и менеджеров стран Востока гармонизировать отношения внутри производственных микрогрупп на основе таких традиционных моральных норм как взаимный обмен услугами, великодушие, стремление понять другого. В то же время, патерналистские формы не столько горизонтальной, сколько вертикальной солидарности, ориентированные не на институционали­зацию конфликта, а на достижение консенсуса индивидуальным путем, используя те же моменты неравенства в качестве стимулов, подрывают солидарность «клиентов», их ассоциирование на предприятии и особенно вне его, затрудняют выработку культуры гражданской активности и диалога.

Итак, роль патрон-клиентных отношений в условиях модернизации можно определить как убежище: они отвечают потребности индивидов защите от нарастающего отчуждения и давления анонимных социальных механизмов. Клиентелизм питается, а часто целенаправленно паразитирует на недоверии людей к официальным институтам и формам социальной интеграции. Неслучайно именно социологи, работающие с проблематикой развивающихся стран и полагающие главной проблемой устойчивого развития расширение и институционализацию общественного доверия[172], увидели и концептуализировали тот момент в социальном содержании, в интенции патрон-клиентных отношений, который делает их постоянным спутником цивилизации. Айзенштадт и Ронигер подчеркивают, что в основе воспроизводства патрон-клиентных отношений, как и других интерперсональных отношений (дружбы, породнения или псевдородства), лежат реакция на утрату и стремление к воссозданию первичного родового доверия между индивидами. Отвечая на потребность в интимности и непосредственности человеческих отношений, «личные связи» не приемлют и даже прямо противополагают себя всякому опосредованию, овнешнению и формализации, то есть всякому институциональному порядку. Тем не менее, в случае использования таких связей в качестве каналов обмена ресурсами власти, они сами подвергаются ритуализации и отчуждению. Когда институционализированные формы общежития пользуются общественным доверием, интерперсональные связи - более или менее интегрированные в институциональную среду, играющие более или менее заметную роль в социальной жизни - скорее косвенно поддерживают институциональный порядок. В условиях кризиса институтов и социального отчуждения «личные связи» противопоставляются официальным учреждениям и процедурам - вплоть до «лиминального» (В.Тернер) протеста во всем его традиционном многообразии: от тайных сект до массовых восстаний, от коммунитарных общин до народных царей и императоров. Но именно отрицание существующего институционального порядка приводит акторов, стремящихся возродить доверие между индивидами, к проблеме его (доверия) институционализации; «хотя попытки создать область доверия поверх данного институционального порядка воспроизводятся во всех обществах, они никогда не достигают желаемого - они никогда не осуществляются действительно вне институционального порядка»[173].

Ни родовые, ни общинные, ни межперсональные связи не решают проблемы социальной консолидации и не могут спасти социум от превращения в «кучу рассыпанного песка» (Сунь Ятсен), арену «войны всех против всех» (Гоббс), - для этого требуется выработка более широких - надлокальных, национальных и международных - форм солидарности. Кроме того, «личным связям», выполняющим функции связей социального обмена и регулирования иерархических отношений, присущи все пороки данного социума с его несовершенными институтами и культурной недостаточностью. Патрон-клиентные отношения, как мы видели, несут на себе большую или меньшую печать деспотизма и потестарности; искомая в них первобытная микрогрупповая солидарность, будучи агрессивно противопоставлена политийным, гражданским отношениям и институтам, становится формой внутреннего варварства, влекущего общество в «родимый хаос». Распространенность клиентарных отношений в обществе свидетельствует о кризисе социальной солидарности. Анализ социального содержания и эволюции этих отношений показывает, что сложность гуманизации социальных связей не только в «объективных» препятствиях, но в ее - гуманизации - интенциальной и экзистенциальной противоречивости.


Раздел II

СТАРЫЙ ПОРЯДОК В РОССИИ:
КЛИЕНТАРНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

Глава 1.   Патронат и служилое государство

Задавшись вопросом о роли патрон-клиентных отношений в эволюции российского государственного и общественного порядка, мы сразу попадаем на фарватер давней и неоконченной еще дискуссии о феодализме и государстве в России. Начала русской истории, как известно, связаны с деятельностью князей и их вольных слуг - дружинников. В отечественной историографии, начиная с М.П.По­година, отмечалось сходство княжих людей киевского времени с дружинами германских и франкских королей: принадлежность к княжескому дому, соединение функций телохранителей и советников, договорный и нравственный характер связи.[174] На Руси, как и на Западе, - отмечал Б.Н.Чичерин, - «дружинный тип, разбивши первоначальную родовую связь, вошел как составной элемент в большую часть гражданских отношений того времени»[175]. Расхождение дальнейших исторических путей - российского и европейского - было концептуализировано основателями «государственной школы»: К.Д.Кавелиным, С.М.Соловьевым, Б.Н.Чичериным, - их выводы надолго определили магистральное направление правовой, исторической и социологической мысли в России. Согласно концепции государственной школы, русскую/российскую самобытность определили следующие исторические обстоятельства: трудная смена родовых отношений государственными; слабость частной собственности и неопределенность поземельных отношений князей и боярства; ускоренное геополитической напряженностью становление самодержавного государства, которое подавляло слабые сословия и общественные корпорации; «закрепощение сословий» в рамках «служилого государства»[176] и постепенное их раскрепощение в результате европеизации, начатой реформами Петра I. Обратим внимание: представители государственной школы устанавливают, что «вся русская история есть по преимуществу история государственная», что «в Европе все делалось снизу, а у нас сверху», - эти обобщения отнюдь не вызывают у них чувства глубокого «патриотического» удовлетворения, но не вызывают и отрицательства в народническом, социалистическом или анархистском духе. С одной стороны, сопутствиями и следствиями русского государственного порядка признаны деспотизм и крепостничество; с другой стороны, данный государственный порядок объявлен ценностью и основанием дальнейшего развития! Дело в том, что отцы-основатели государственной школы исходили из доктринальной гегельянской дихотомии «частного быта» и государства как «выс­шей цели общественного развития». Формальное наложение русского понятия государства на гегелевский концепт Staat повлекло сдвижку в словах и смыслах, о чем еще будет сказано ниже. Но нам не менее, а более этой концептуальной неточности историко-социологических построений государственной школы[177] важна их обществоустроительная интенция. Последняя заключается в понимании государства как сознательной и солидарной деятельности - общественного творчества, в котором раскрывается личность. Эта посылка, ставшая краеугольным камнем русского либерального государственничества - уже не только теоретического, но и политического, направляла мысль не на отторжение противоречивой социальной действительности, а на «удержание» ее противоречий, на поиск исторического, социального синтеза. Все это чрезвычайно важно для нас и сегодня.

В уточняющих подходы и выводы государственной школы трудах В.О.Ключевского, с точки зрения исследователя клиентарности, особый интерес представляет докторская диссертация «Боярская дума древней Руси. Опыт истории правительственного учреждения в связи с историей общества», рассматривавшая институциональную форму отношений удельных, а затем и московских великих князей с боярством. В контексте своей теории колонизации («история России - это история страны, которая колонизуется») Ключевский выясняет эволюционную преемственность княжеской дружины и боярской думы: из вольной службы развилось договорное право, определявшее взаимные отношения московского великого князя и других князей в XIV и XV вв. Рост неограниченной власти государя, однако, выхолостил и упразднил политический договор - удельные князья, входя в состав московского боярства, утрачивали территориально-политическую самостоятельность, - на царской службе, «посредством соглашения удельного родословца с московским разрядом», сложился военно-аристокра­тический распорядок местничества.[178] Государева дума не была ограничена в своей компетенции, ее приговор имел силу закона. Но при этом значение думы держалось не на самостоятельном политическом положении бояр и не на какой-либо конституционной хартии, но лишь на обычае, ритуальные формы которого все более наполнялись самодержавным содержанием. Схожим образом развивалась вся сословная структура русского общества: договорные службы, определявшие социальное деление удельной эпохи, в Московском государстве превратились в обязательные повинности, которые дробили общество на чины.[179] Особо выделю следующие, принципиально важные для нашей темы, стороны теоретической модели Ключевского: а) ученый подчеркивает вотчинную, частновладельческую природу власти князя-государя удельного периода и гражданско-договорный характер его отношений с подданными[180]; б) концептуально противополагая идеальному типу «удельной» власти идеальный тип власти «государственной» (власти государя-царя)[181], Ключевский в своих конкретно-исторических исследованиях, в частности в «Боярской думе», как раз хорошо показывает единство их социо-логики. Московские цари соединяли «прави­тельственные понятия» с привычками хозяина-вотчинника. Новым же здесь является быстро выросшее политическое пространство и, если так можно выразиться, степень неограниченности самодержавной власти. Еще одно качественное изменение - начавшаяся задолго до петровских реформ бюрократизация думско-воеводской системы управления[182].

Постулаты государственной школы поставил под сомнение Н.П.Павлов-Сильванский, выступивший с целостной историко-социологической концепцией феодализма в России[183]. Применяя сравнительный метод, сопоставляя западные и русские средневековые институты: сеньорию и боярщину, феодальный иммунитет и боярский самосуд, вассальную и боярскую службу, подвассалов и «детей боярских», - Павлов-Сильванский приходит к выводу, что для объяснения русского исторического процесса вполне применим разработанный на западном материале идеальный тип феодализма. Чтобы лучше понять концептуальный замысел Павлова-Сильванского, нужно сопоставить его выводы с правовой доктриной М.М.Ковалевского, который именно в договорном характере основанной на обмене услуг феодальной системы усматривал корни представительских порядков европейского конституционализма[184]. Разделяя взгляд на феодализм как систему договорных отношений, Павлов-Сильванский рассматривал вассальный договор в качестве одной из форм более широкой категории - защитной зависимости, или патроната. Вступление под защиту сильного человека в Западной Европе называлось коммендацией, а на Руси - закладничеством. Причем, так же как и на Западе, мы находим в удельное время не только коммендацию личную, но и земельную, то есть коммендацию лица с землей. «В XVII в. в Московском государстве главною причиною развития закладничества было стремление лиц освободиться под заступой боярина от тяжелого бремени налогов... В удельный же период у нас, как на Западе в феодальную эпоху, люди задавались-коммендировались главным образом для того, чтобы под рукою, «под державою» господина найти себе личную и имущественную безопасность, защиту от насилий всякого рода, оборону «от сильных людей насильства».[185]

Господствовавшее в русской историографии до Павлова-Силь­ванского мнение и основной контраргумент таких видных его оппонентов, как Ключевский и Милюков, состояли в том, что феодальный порядок основывался на поземельных отношениях, а порядок удельный - на служилых. Это противопоставление оказалось неверным. В то же время было излишне тенденциозным стремление Павлова-Сильванского из однотипности генезиса основных русских и европейских социальных структур - соседской общины, боярщины-сеньории, службы-вассалитета, защиты-патроната - выводить однотипность их дальнейшей эволюции, в частности отождествлять Московское самодержавное царство с сословной монархией. Как отмечал Н.А.Рожков, «все зародыши феодализма были в удельной Руси», однако «из них не образовался самый феодализм, а, напротив, возникла неограниченная власть московского государя, подавившего аристократические притязания князей и бояр»[186]. Интересна в этой связи следующая мысль Г.В.Вернадского: «В Киевской Руси феодализация быстро шла сверху, и это задерживало феодализацию снизу»[187]. Итак, связь феодальных корней с плодами самодержавного крепостничества, синтез концепции русского феодализма и парадигмы служилого государства стали насущной научной задачей.

Удачным опытом такого синтеза является исторический очерк А.Е.Преснякова «Московское царство». Автор, вслед за Павловым-Сильванским, отмечает не только служилый характер, но «соб­ственный социальный вес» русского боярства, коренящийся в быстром развитии боярского землевладения еще в Киевскую эпоху. Вместе с тем Пресняков обостряет известный тезис о нарушении великокняжеской властью семейно-вотчинного обычного права и по сути дела ставит вопрос о социальном перевороте, революции «сверху»[188]. Результатом этого переворота стало вотчинное государство, сложившееся уже при Иване III.[189] Наряду с не раз отмечавшимися обстоятельствами утверждения самодержавия[190], Прес­няков подчеркивает именно феодальный характер централизации: «Москва растет в борьбе с соперниками, лишает их живой силы тем, что стягивает к себе многолюдное боярство, поощряя его «отъезд» из других княжеств на свою службу и закрепляя за собой эту боярскую службу пожалованием доходных кормлений и крупных вотчин». Не имея возможности втянуть всю массу земель и населения в систему дворцового управления, великий князь «пере­дает полномочия власти для выполнения неизбежного минимума правительственной деятельности на местах наместникам ради обеспечения себе боярской службы, части областных доходов и господства над данной частью территории и населения».[191] Со вре­менем великокняжеский «перебор» земель и людей, растворение вотчинного землевладения в поместной системе, отпадение таких традиционных ограничителей самодержавия, как печалование духо­венства за опальных и соблюдение обычных форм верховного суда, привели к крушению боярской вольности. Термин социального быта - «боярин» - получает своеобразное должностное и правительственное значение в связи с понятием «боярского суда»[192] Дальнейшая эволюция понимания задач государственной власти и бюрократизация управления при нарастающей «мистике самодержавия» привели к смене вотчинной монархии полицейским государством, с его «просвещенной» опекой над всеми сторонами народной жизни во имя «общего блага».

В советское время, получив идеологическую санкцию, концепт феодализма превратился в общее место отечественной историографии. Согласно официальной доктрине, феодальные отношения следовало понимать как отношения в первую очередь производ­ственные, отношения класса землевладельцев и класса зависимых крестьян. В рамках этой доктрины собрана и интерпретирована значительная база данных о формах поземельной и личной зависимости крестьянства. Внеэкономический патронат, лежавший в основе дружины, а затем княжеского и боярского двора, и создававший клиентелу господина среди сельского и городского населения, остался на периферии внимания советской исторической науки. Конкретно-исторический материал, особенно относящийся к раннему средневековью, не укладывался в экономико-детерминист­скую концепцию феодализма, даже с прибавлением определений «становящийся», «раннеклассовый» и т.п. Попытки преодолеть очевидные противоречия шли в двух направлениях. Одна часть историков старалась совладать со свидетельствами о неразвитости экономической эксплуатации и преобладании отношений власти/под­данства посредством теоретических конструкций типа «верховная государственная собственность», «государство - совокупный феодал», «иерархическое феодальное землевладение».[193] С другой стороны, И.Я.Фроянов и близкие ему по духу ученые, справедливо отмечая слабость вотчинного землевладения в древней Руси и тот факт, что вотчинное хозяйство базировалось на рабском и полурабском труде, делали на этом основании вывод об отсутствии в раннеклассовом восточнославянском обществе «феодального уклада»; при этом акцент постепенно переносился с вотчинного рабовладения на общинно-городской уклад древнерусской жизни.[194] Выводы о существовании общинного строя на восточнославянских землях в IX-XI и даже XIII-XV вв. и, соответственно, о неприменимости к такому социальному строю понятия «феодализм»[195], при всем их обновленческом пафосе, по сути воспроизводят классическую, но давно устаревшую схему С.М.Соловьева: становление московского самодержавия есть смена родового быта бытом государственным. Если частный патронат до последнего времени оставался у наших историков «не в фокусе», то такие традиционные для отечественной историографии сюжеты, как особая роль государства, отношения государственной власти с господствующими и подчиненными социальными группами, плодотворно развивались многими современными исследователями. Дело, конечно, не только в академической традиции, - при всякой либерализации интеллектуальной атмосферы тут же на первый план выходила проблема «государство и общество». При этом, как и прежде, ученые, сообразуясь со своими мировоззренческими предпочтениями, различно оценивают историческое «огосударствление» российского социума.[196]

В ходе дискуссии об абсолютизме в России, которая развернулась в конце 60-х годов, предлагалась, в частности, интерпретация русского абсолютизма как восточной деспотии[197]. Такое сравнение станет особенно популярным в литературе конца 80-х - начала 90‑х годов в связи с поиском исторических корней советского тоталитаризма. Не вдаваясь в споры о так называемом азиатском способе производства, отмечу лишь, что исследования европейской архаики позволяют преодолеть представление об изначальной уникальности Запада; накопленный исторический, археологический, антропологический материал говорит, скорее, о цивилизационных вариантах первичной традиционной формации и лишь постепенно углубляющемся своеобразии (в том числе формационном) исторической эволюции различных мироцивилизаций. Восточнославянские племенные союзы, русские княжества не были исключением из традиционного контекста - и на Востоке, и на Западе можно обнаружить структурно-функциональные аналоги таким древнерусским институтам, как господство общины свободных горожан над покоренными общинами смердов, корпоративная власть-собственность родового боярства, дань и княжье полюдье, наместничество и кормления[198]. Что же касается сближения консервативных социальных структур Во­стока и выросшего на развалинах общинного строя и удельного феодализма русского самодержавия, то такая аналогия не продвигает нас в понимании природы российской государственности. Обычно отмечаемые «восточные» черты - деспотизм власти, поголовное рабство подданных - чересчур поверхностны и скорее имеют в виду отличие московских порядков от европейских: раз непохоже на Запад, значит это Восток, «азиатчина». Но о какой, собственно, «азиатчине» идет речь? Средневековые социально-политические си­стемы стран Востока были системами не сословными, но тради­ционно-корпоративными, они включали в себя в качестве базовых ячеек неизменные первичные общности: кланы, общины, касты, цехо-гильдии, землячества, которые выполняли одновременно функции приводных ремней администрации и защиты от произвола агентов власти[199]. «Китайский чиновник оказывался совершенно бессильным, если местные роды и профессиональные союзы объединялись, и при серьезном общем противостоянии он терял свою должность. Обструкции, бойкот, закрытие лавок и прекращение ремесленной и торговой деятельности в случае какого-либо конкретного притеснения были повседневным явлением, ограничивавшим власть чиновников».[200] Необходимым условием и важнейшей проблемой функционирования такой социальной системы (требованием «гармонии») было включение местных «верхов» во властную иерархию, некий баланс интересов верхушки местного общества и «центра».[201] Подобная интеграция осуществлялась либо по «китайскому» архетипу: через всеохватную бюрократизацию бессословного общества - от дворца до пятидворок, либо посредством дуальной структуры господствовавшего класса, разделенного на верхнюю и нижнюю страты, противостоявшие друг другу в фискальных отношениях, как это было, например, в Делийском султанате и в империи Великих Моголов: деревенская знать владела землей и платила налоги, а члены правящего слоя получали земельные пожалования в качестве налогооблагаемой базы. В этом смысле такие военно-ленные си­стемы, как джагиры в Индии, тимары в Османской империи, напоминают скорее русские кормления, нежели поместную систему. К примеру, получатели тимаров (первоначально - отличившиеся опол­ченцы, независимо от их родовой или социальной принадлежности) не имели права что-либо изменять в своих отношениях с крестьянством.[202] В распространенных еще со времен И.С.Пересветова ссылках на османскую систему имперского управления как образец для устройства московского самодержавия, недоразумения куда больше, чем истины. Иван Грозный, действительно, низвел княжат и бояр до роли капыкулу - «рабов трона» или, говоря по-русски, «царских холопов», но на этом сходство и заканчивается. Капыкулу были искусственно созданной кастой, по крови и по социальной роли противопоставленной всему обществу, включая сипахи-тимариотов; основная масса капыкулу жила на жалованье из казны, разновидностью которого были доходные ненаследуемые земли. Огромные расходы на военно-административный аппарат обусловили стремление центральной власти сохранить главные объекты налогообложения - землю и крестьян - в распоряжении казны. Со временем между правящим классом и податным населением возник новый слой (айяны) - местная знать, хозяйственно и финансово независимая от государственных структур, выросшая на откупах, управлении государственными владениями и служилыми держаниями. Не говоря уже о жесткой ограниченности султана (самого известного в Европе «восточного деспота») шариатом и о системе параллельной шариатской власти, следует вспомнить, что власть на всех ступенях административной иерархии Османской империи осуществлялась не единолично султаном или его наместником, но правящими советами; причем провинциальные «диваны» формировались на местах, выражали в первую очередь местные интересы и были совершенно самостоятельны в финансовом отношении.[203] Таким образом, государство на Востоке либо вырастало из родо-племенных структур, интегрируя общинные «верхи», либо надстраивалось над этими структурами, но всегда сохраняло их традиционный уклад и никогда не стремилось его переиначить. Все это совершенно очевидно противоречит авторитарному революционаризму русского самодержавия, с его особой идеологией, не совпадающей ни с родо-племенной традицией, ни с православием, его волюнтаристским - до основанья, до социальных и личностных основ - «перекодированием» общественного порядка.

Домонгольская и домосковская Русь вполне сопоставима с Евро­пой по эко-технологическому способу производства, нарастающему индивидуализму в дуалистическом строе соседской общины, по дружинному, патрон-клиентному способу новой, нетрадиционной социальной интеграции. В основе социальной структуры колонизуемой Северо-Восточной Руси - Великороссии - лежал двор во главе с домоначальником, могущество которого выражалось величи­ной двора, числом дворян, количеством дворни.[204] Самодержавно-крепостнический путь развития не был предопределен, но явился деформацией, реализовавшей одну из возможностей, присущих боярщине и отношениям княжеско-боярской службы. Деспотизация русских феодальных (сеньориальных и вассальных) отношений была обусловлена конкретно-исторической комбинацией внутренних и внешних факторов, причем комбинацией динамической: трудно сказать, когда именно этот процесс стал необратимым. Не потеряла актуальности мысль К.Д.Кавелина, указавшего на недостаток культуры в колонизуемой, складывавшейся Великороссии как на первопричину княжеского деспотизма, внешней обрядности православия и народной склонности к «казачеству».[205] О точности оценки культурного развития Северо-Восточной Руси можно спорить, но более важной представляется культурологическая верность кавелинского суждения. Промежуточность существования переселенца, ссыльнопоселенца, «лимитчика», сопутствующие этому атаманство и сплочение в стаю - одним словом, внутреннее варварство - составляют корень многих исторических и современных проявлений российского национального характера. Ордынское иго, безусловно, способствовало хозяйственно-культурному регрессу и деспотизации социальных отношений в Великороссии. Выясняя характер этого влияния (а согласно евразийцам и Л.Н.Гумилеву, - даже симбиоза[206]), не стоит путать Степь с Востоком, понимая под последним традиционные общинно-имперские структуры. Как уже говорилось, общественная жизнь номадов отличалась сильно выраженными патрон-клиентными отношениями и слабо институционализированной патримониальной властью вождей-харизматиков. Московский политический режим сформировался благодаря посредничеству между Ордой и Русью: ханская ставка давала ярлык на великое княжение по признаку политической лояльности; Москва собирала дань для Орды, тем самым получая в монополию могучий ресурс власти и достигая внеэкономическим способом «обилия в деньгах»[207]. Особенности социально-политического строя Московского княжества и победа последнего в феодальной войне XV в., как показал А.А.Зимин[208], во многом определили дальнейший путь России: гибель свободы Галича повлекла за собой падение Твери и Новгорода, а затем и кровавое зарево опричнины[209]. Коренное изменение политического порядка состояло в смене вольной личной службы полной и безусловной личной зависимостью всех служилых людей (бояр, детей боярских, дворян), которых с XV в. стали называть «государевыми холопами». Сложившийся порядок вотчинного самодержавия воспринимался наблюдателями-иностранцами уже как принципиально отличный от европейских сословных монархий.[210] «Перебор» людей и земель, практиковавшийся уже Иваном III, а при Иване Грозном принявший характер революции «сверху», изменил не только отношения землевладельцев с государем, но всю систему социальных отношений, основанных на обычае и договорах.[211] Из многообразных последствий социального переворота, завершением которого была опричнина, выделю, применительно к теме исследования, четыре главные новации.

Во-первых. Создана новая служило-землевладельческая иерархия: на место относительно небольшого числа привилегированных вотчинников и их субвассалов выдвигались десятки тысяч помещиков, служащих государю. Переустройство на новых началах воинской службы и податного тягла противопоставило знатному боярству интересы основной массы служилых людей. Как и в Европе, в России средние классы становятся антиаристократической силой и опорой государственной централизации, но, в отличие от Европы, средние слои русского общества - это главным образом носители рядовой службы и мелкого служилого землевладения[212].

Во-вторых. Существенно ограничено вотчинное право, особенно право княжат, которым законодательство Ивана Грозного воспретило все виды отчуждения, предельно сузило круг наследников, поставило переход вотчин в иные руки в зависимость от особого соизволения государя. В целом, вотчинное землевладение было под­чинено общей норме службы с земли, что придавало ему характер части государственного земельного фонда с определением прав владельцев сообразно потребностям «государева дела». В конце концов, вотчинное и поместное землевладение слились воедино. Следует иметь в виду, что категории собственности («частной» или «государственной») в приложении к указанным историческим процессам грешат ретроспективной модернизацией, ибо в средневековом обществе структуру и динамику землевладения определяли прежде всего отношения власти. Так что вернее говорить не об огосударствлении или ограничении частной собственности, но именно о деформации сложившихся до того властных отношений. При этом поместная система никогда не была тождественна системе власти-собственности традиционного общества и даже не наследовала ей непосредственно; исторически поместной системе предшествовали отношения феодальные - условное земельное пожалование и коммендация. Этот генезис определил логику эволюции служилого землевладения: вотчинное право суживалось, зато на поместное право распространялись вотчинные привилегии.[213]

В-третьих. Царские раздачи населенных земель в поместья на владельческом праве, усугубленные опричными переборами[214], вели, с одной стороны, к сокращению черных волостей, к деградации волостного права и самоуправления, а с другой стороны - к замене сеньориального режима, с его продуктовыми и денежными рентами, режимом барщинным. Из послушных грамот исчезают упоминания о взимании повинностей господами «по старине», и по­является формула об их произвольной переоброчке.[215] Утверждение крепостного права свело на нет известные выгоды, извлекаемые крестьянами из соревнования землевладельцев за рабочие руки и плательщиков оброка. Закрепощение по-русски, в отличие от крепостничества в Центральной Европе, имело сильно выраженный антиаристократический аспект: служилый класс государевых помещиков и верховная власть, согласно утверждая крепостное право, ограничивали могущество магнатов, которые разного рода льготами привлекали в свои хозяйства крестьян. Тем самым Московский Кремль последовательно ослаблял возможных политических конкурентов, а помещики ограждали себя от конкуренции экономической.

В-четвертых. Еще более широкой поддержкой - и служилого, и тяглого населения - пользовалась борьба государственной власти с закладничеством, то есть с частными связями защиты: от действий «лихих сильных» людей и от государственного податного гнета[216]. Уход тяглого человека под защиту беломестца ложился бременем на общину, платившую за убылых людей. Кроме того, под защитой сильного человека закладчики нередко сами чинили насилия другим. И посадские люди, и дворяне жаловались государю, прося уничтожить закладничество. Борясь с последним, царская власть охраняла налогооблагаемую базу, но государственные соображения по этому вопросу не были только фискальными. Ведь дань и подданство определяли власть, ее силу и сферу. Поэтому, по мере становления самодержавия, прежде всего исчезают междуудельное, междукняжеское закладничество и коммендация лица с землей, а уже во второй половине XVI и XVII вв. царская власть наступает на закладничество лиц, поселявшихся на владельческой земле. Государство последовательно проводит отрицание вольной частной службы и зависимости. Только холопство признается законной формой частной власти/зависимости, выводящей человека из прямого отношения к государственной власти.[217] Законодательство предписывает либо возвращать закладников в государственное тягло, либо закреплять их в холопстве, всякого рода добровольные слуги и «послужильцы» трактуются в указах как холопы. Отсюда - знаменитые «боевые холопы», столь активные и заметные в XVI и начале XVII вв.[218] Показательно, что источники и историки, говоря о службе будущего самозванца Г.Отрепьева у бояр Романова и Черкасского, относят его то к «боярским холопам», то к категории «детей боярских».[219]

Таким образом, формально схожие процессы - изживание феодализма, ослабление роли частного патроната - в Европе и в России имели различное содержание и последствия. В Европе феодальные формы личной зависимости замещались территориальными политическими союзами со сложной структурой сословных и корпоративных прав, статусов, договоров, частных патрон-клиентных связей. В России происходила экспансия в географическом и социальном пространствах одного вида личной зависимости - зависимости от князя, царя, государя. В пространственном измерении такая экспансия вела к упрощению социально-политической структуры (за­мена конкурирующих вассальных иерархий князей, бояр, детей боярских одним классом служилых людей; сближение крестьян и холопов) при одновременном усложнении разрядно-служебной структуры. В качественно-типологическом плане такая экспансия означала уподобление всех форм личной зависимости и социальной власти одному - патримониально-вотчинному - типу господства, то есть отношениям барина с его холопами, дворней. Частная добровольная служба, отношения феодалов с крестьянскими волостями, посадскими общинами, переселенцами последовательно лишались политико-договорного характера, всего, что напоминало бы о былой суверенности договаривающихся сторон, - иерархические связи, еще оставшиеся негосударственными, могли быть только частно-владельческими. Но по тому же вотчинному образцу действовала сама царская власть: будучи публичной по сфере деятельности, она не приобрела публичного, политийного содержания. Другими словами, в России упадок феодализма и укрепление государ­ственной власти были сопряжены с деполитизацией социальной жизни, деспотизацией всей сети иерархических, властных отношений в русском обществе.

В таком социальном контексте личная зависимость не ослаблялась, но при том огосударствлялась. Следует отметить следующие стороны этого процесса. (а) Сеньориальная власть вотчинника и помещика превращается в крепостное право - институт, учрежденный и охраняемый государством для удовлетворения его финансовых и военно-административных нужд. (б) До середины XVIII в. сеньориальная власть основывалась по меньшей мере не только на частновладельческом праве, так как последнее было обусловлено несением государевой службы. При этом дворянин до 1861 г., а отчасти и позже, не только в качестве служилого человека, но и в качестве землевладельца, решал правительственные задачи: собирал государственные подати, отвечал за полицейский порядок в деревне и т.д. (в) Сфера сеньориальной власти, влиятельность лица, создававшая ему политических друзей и клиентов, зависели от места в служебной государственной иерархии. Иными словами, именно царский приказ, служебный чин стали основой личного могущества знатного человека. Каждое из отмеченных обстоятельств несло в себе кризисогенное противоречие. Противоречивое соотношение слу­жебного статуса и персональной власти представляет особый интерес для исследования клиентарных отношений и должно быть рассмотрено подробнее.

Глава 2.   Клиентелизм и бюрократия

Московская служба наследовала феодальной системе княжеско-боярского вассалитета и кормлений, но нацелена была на экспроприацию политической и шире - социальной самостоятельности аристократии, на превращение княжья, боярства, детей боярских, дворян не столько даже в частных лиц (частных господ), сколько в агентов верховной власти. Служилое государство сокрушило феодализм, однако уже внутри себя воспроизвело аристократическую, сеньориально-клиентельную тенденцию. Последнюю выражало и местничество московского боярства, и выделение сановной, титулованной знати в среде служилого класса. Наконец, вольность, дарованная дворянству указами 1762 и 1785 гг., европеизация имперского стиля и господского быта усилили аристократическую тенденцию и одновременно привели к известной противоположности, даже противоречиям между дворянством (не только радикальной дворянской интеллигенцией, но и косной помещичьей средой) и бюрократией, наполовину разночинской, но в верхах своих вполне дворянской.[220] Не менее важно выражение сеньориально-клиен­тельной тенденции непосредственно в административной практике, в быстро растущем аппарате управления. В.О.Ключевский, описывая областное управление русских удельных княжеств: широту власти наместников и волостелей, создававших управленческий штат из своих же дворовых людей, отсутствие постоянного правительственного контроля, - затруднился определить такую систему как централизацию либо местное самоуправление и назвал ее локализацией управления[221]. Ключевский противопоставлял наместнику удельного периода его административных преемников - воеводу и губернатора; полагаю, что нужно теперь подчеркнуть именно преемственность. Хотя воевода - не самостоятельный наместник (он исполняет подробные наказы и предписания из Москвы) и не кормленщик (казенные доходы ведает целиком на государя, кормов от населения получать не должен), на деле он - почти бесконтрольный распорядитель судеб местного населения, а скудость правительственных средств оставляет воевод и весь их штат кормиться «от дел». В 1720 г. князю Гагарину, губернатору сибирскому, скопившему безмерные богатства за счет обворовывания казны и грабежа населения, пришлось отрубить голову. Но и в XIX в. генерал-губернаторы и губернаторы были похожи на владетельных князей, чиновничество губернского города «N» - на губернаторскую дворню, и пословица «до Бога высоко, до Царя далеко...» отнюдь не потеряла своей злободневности.

Пожалуй, термин локализация можно применить для обозначения важной тенденции уже в приказно-воеводском, а потом и в имперско-бюрократическом управлении. Образующаяся терминологическая напряженность здесь весьма кстати: она выражает противоречивость описываемого социального процесса. Нужно уяснить, удержать в понятии это внутреннее противоречие. Речь ведь идет не о естественной, «монадной» локализации социальных ячеек традиционного типа. Нет уже речи ни о феодальном иммунитете, ни о «нормальной» феодализации слуг-министериалов. В российском случае локализация суть неожиданный результат, «эмерджентный эффект» (Будон) государственной, самодержавной централизации социального управления, а точнее - эффект освоения структуры самодержавной власти ее агентами. Это локализация власти внутри патримониальной бюрократии, причем такой, где отмеченная Вебером экспроприация ресурсов и атрибутов самостоятельной власти у членов «штаба управления» проведена с невиданной для Европы последовательностью! К столь противоречивому результату вел уже размер царского «штаба управления» - русской служилой системы, ее, так сказать, удельный объем в обществе; административные дистанции огромного размера умножались к тому же географическим простором Отечества. Следующими причинами локализации управления и роста персональной начальственной власти были последовательная монополизация властных полномочий на всех уровнях административной иерархии в руках соответствующего начальника и отсутствие контроля снизу - со стороны деградировавшего земского, посадского, корпоративного самоуправления[222]. Следует подчеркнуть, что сила мелких и крупных начальников стала русским обычаем, однако, не опираясь ни на традиционный, ни на договорный баланс социальных статусов и интересов, она не имела достаточной собственной легитимности. Всеобщая рознь правящих и подвластных почти не смягчалась промежуточными местными согласиями, - вера в Православного Царя, охраняющего Россию, принимала на себя всю тяжесть оправдания суровости и несуразностей государственного быта. Формулу массового сознания: «Царь хочет, да бояре не дают», которую обычно толкуют как выражение «монархических иллюзий» народа либо «народности самодержавия», - нужно прочувствовать в ее чрезвычайной, взыскующей напряженности.

Самоуправство и своеволие администраторов достигали такой степени, которая требует учета и поправки в наших теоретических рассуждениях о всеохватности и всемогуществе государства в России. Каково действительное содержание государственной регламентации и государственного управления, если, например, даже при вздыбившем Россию Петре I его Правительствующий Сенат годами не мог добиться предоставления приходно-расходных ведомостей ни из московских приказов, ни из губерний?[223] Государственный контроль - скорее навязчивая идея российских самодержцев, нежели административная действительность самодержавия. Титанические усилия по реализации такого контроля были не просто тщетны - прирастающая телесность чиновного мира в самой себе несла отрицание государственного порядка как идеологической сверхзадачи, мыслилась ли та в категориях православного благочестия или «по­лицейского государства». Царь Алексей Михайлович, ополчившись на «злохитренные московские обычаи», поверх обычной системы приказных учреждений поставил Приказ Великого Государя тайных дел. Царь Петр Алексеевич учредил целую систему новых контрольных институтов: Сенат, фискалитет, прокуратуру; установил жесточайшие наказания (смертная казнь, вечная ссылка с вырезанием ноздрей и отнятием всего имения) за лихоимство. Екатерина II в «Учреждении об управлении губерний» 1775 г. возложила на генерал-губернаторов «строгое и точное взыскание чинить со всех подчиненных мест и людей, о исполнении законов и всего отнесенного к их званию и должностям». Павел I проводит сенатские ревизии; по результатом одной из них он приказал уволить всех (!) чиновников Вятской губернии. Александр I при формировании министерской системы создает Главное управление ревизии государственных счетов, которое в 1836 г. было переиме­новано в Главное управление государственного контроля. При Николае I императорская канцелярия становится органом непосредственной связи верховной власти с ведомствами и учреждениями, учета личного состава чиновников и контроля за их карьерой. И что же? «Чиновничество царит, - пишет А.И.Герцен по живом наблюдении, - раскинулось беспрепятственно, без оглядки... Все меры правительства ослаблены, все желания искажены - и все с видом верноподданнического раболепия и соблюдением всех канцелярских форм».[224] Московский губернатор Закревский буквально терроризировал столицу. Генерал-губернатор Западной Сибири Пестель завел открытый систематический грабеж в своем крае. Пензенский губернатор Панчулидзев за взятки покрывал любые преступления, включая и убийства. Генерал-губернатор Восточной Сибири Руппер запретил свободную торговлю хлебом, разрешая ее отдельным лицам по своему усмотрению, устанавливал собственные налоги. Полнейший произвол царил на Правобережной Украине в 15-летнее управление генерал-губернатора Бибикова (впоследствии - министр внутренних дел); его правитель канцелярии Писарев брал колоссальные взятки, обложил ежегодной данью губернаторов.[225] И так далее, и тому подобное. Следует отдать должное наблюдательности Ф.Броделя - толкуя о том, что в России «все замыкалось на всемогуществе государства» (испомещение дворян, организация негоциантов, контроль за важнейшими видами обмена), историк тут же подчеркивает, что «имелись лазейки: подчинение приспосабливалось к странным вольностям»[226].

Вольность управляющих в России выражалась прежде всего в непомерных поборах, лихоимстве. Само по себе «кормление от дел» - отнюдь не только российское явление, оно известно всем традиционным, а также феодальным обществам и уходит корнями в глубокую архаику: обмен деятельностью, услугами и дарами. В XVII в. «почесть» челобитчиков еще несла на себе знак уважения к тому, кому она предназначалась, обслуживая в числе прочего и отношения покровительства. «Почесть» и подношения «за работу» составляли норму обычного права и признавались правительством, наряду с государевым жалованием, второй статьей дохода приказного люда.[227] При этом судебники 1497, 1550, 1589 гг. и особенно Уложение 1649 г. решительно осуждали «посулы», понимая под последними подношения, связанные с нарушением закона и несправедливым судом. Постепенно традиционные аспекты «почести» сходят на нет, грань между «почестью» и «посулом» стирается как в общественном сознании, так и в чиновной практике. Царское правительство неоднократно объявляло войну лихоимству, но всякий раз терпело поражение. Жестокие наказания и доносительство были бессильны перед размахом мздоимства, круговой порукой чиновников и покровительством заинтересованных знатных особ. Но дело не только в круговой поруке. Важной стороной бюрократизации государственного управления, как известно, является отказ от материально-финансового обеспечения административного корпуса непосредственно управляемыми. Между тем формирование аппарата управления российского самодержавия, напротив, связано было в значительной мере с традиционным, «средневековым» самообеспечением госслужащих. На протяжении XVII в. роль жалования из казны у приказных уменьшалась, а доходы от подношений челобитчиков возрастали и в целом превышали жалованье раз в десять; значительная часть подьячих вообще не была верстана жалованьем.[228] Петр I старался перевести чиновников целиком на государственное содержание. Но уже в 1727 г. из-за нехватки средств были сокращены штаты госслужащих, получающих жалованье, и размеры окладов - таким образом, низшее чиновничество вполне официально продолжало кормиться от доходов с населения при ведении дел. Только в 1763 г., при Екатерине II, низшее звено чиновничества - канцелярские служащие - были переведены на казенное жалованье. В XIX в., при значительной имущественной дифференциации внутри бюрократии, низкие оклады рядового чиновничества являлись стимулом к злоупотреблениям. Но злоупотребляли не только рядовые канцеляристы - размеры «теневых» доходов, как правило, соответствовали месту в административной иерархии.[229] Знаменитое русское взяточничество нужно объяснять не только стремлением государства сэкономить на казенном содержании чиновничества, но главным образом тем, какие возможности открывались чиновникам для заработка на нуждах управляемых. Эти возможности были действительно уникальны при всеохватном бюрократическом централизме российского государства, при слабости сословий и местного самоуправления. Таким образом, традиционалистская административная культура и обычай кормиться «от дел», сохранясь и расцветши в условиях огосударствления социальной жизни (что, напомню, по-русски означало похолопление) и экспансии чиновнического правления, обусловили образ деятельности российской бюрократии: продажность и лихоимство - коррупцию и административный рэкет, говоря по-современному. В рамках парадигмы «классового господства» (не только марксистской ее вариации) такая практика может быть истолкована как сверхэксплуатация: взимание дополнительной, нигде не учтенной и не оговоренной дани с управляемых. С точки же зрения методологического индивидуализма, мы наблюдаем здесь «эмерджентный» эффект агрегации индивидуальных способов поведения: чиновники, призванные исполнять государеву волю, поставленные на государственное дело, неизбежно используют открывшиеся им широкие возможности для удовлетворения собственных нужд. Ни злые казни, ни табель и муштра, ни воспитательные призывы увидеть «русского Бога» не изменили природы вещей; человек слаб, исполнен страстей и не может устоять перед обаянием власти - прелесть ее тем сильнее, чем менее власть ограничена, чем более она самовольна.

Коррумпированная бюрократия способствовала усилению и в собственной, и в более широкой социальной среде связей зависимости и покровительства, - вместо того, чтобы умерять и исправлять самоуправство богатых и сильных, чиновный корпус становился проводником и орудием их власти. Нужно помнить, что необходимым элементом «формулы легитимности» самодержавия - и официальной идеологии, и массового восприятия государственной власти - было обязательство давать управу на сильных - бедным и беспомощным.[230] С этой задачей царское правительство никогда не справлялось. При всяком случае допущения гласности, будь то земские соборы XVII в. или депутатские наказы времен Екатерины, наверх поступали жалобы на беззакония и беззащитность. В одном из наказов «главнейшее зло» определено весьма красноречиво: «Сколько не предписано законов с угрожением наижесточайших штрафов, но вскоренившаяся междоусобная наглость и самовольство не истребляются, что главнейшее зло обществу; ибо сильный бессильного, богатый небогатого, кто с кого может, тот того и разоряет»[231]. Бюрократизация государственной службы и формирование идеологии «полицеизма» не изменили положения. Государственное попечительство, конечно, не сводилось к простой демагогии, но при этом бюрократия, во все вмешивающаяся, задавившая и превратившая в свой придаток даже дворянское самоуправление, сама оставалась источником и ареной безобразного самодурства и притеснений. Чтобы представить достоверную картину народного государственного сознания и государственной психологии, нужно прочувствовать ощущение совершенного бессилия «частного» человека «без связей», «без значения», которое запечатлено в русской литературе, мемуарах и дневниках[232]. Неправый суд и закон-«дышло» вошли в поговорку. При нужде в каком-либо официальном решении и в отсутствие возможности «ублажить» начальство оставалось искать заступничества лица, обладавшего каким-то влия­нием, могущего если не решить вопрос, то хотя бы «попросить» за ходатая. Заступников искали и отдельные люди, и «общества», посылавшие по инстанциям доверенных лиц - ходоков. Весьма характерно, что появившиеся в пореформенное время адвокаты - частные поверенные, которые, в отличие от ходоков, апеллировали, конечно, не к «правде» и обычаю, а к закону, нередко шли тем же путем: продвигали дело по неофициальным каналам, используя свои личные связи.[233]

Клиентелистские отношения, пронизывавшие бюрократическую империю, коренились в самых основах ее административного и правового устройства. Несмотря на известное усложнение монархического правления и обогащение монархической идеологии политическим содержанием, властной сердцевиной, социальной интенцией российского государства оставалось самодержавие. Самовластье было не просто формой правления, но принципом господства, со­гласно которому выстраивалась, действовала система сеньориальной и государственной власти на всех уровнях и во всяком учреждении. Самовластный тип господства отличают три главные особенности: социальная неограниченность власти; институциональная неразделенность власти; полнота (а не частичность) власти над подданным, то есть власть над его личностью. Заведенная по европейскому образцу бюрократия упорядочила царскую администрацию, но функционализация, специализация и профессиональная автономность, формальное закрепление статуса и условий карьеры чиновника - одним словом, бюрократическая рациональность - были противопоказаны практике самовластия. Необходимым (но не достаточным), базовым условием бюрократической рационализации является преодоление личного господства управляющих над управляемыми. Крепостничество же превратило бюрократическую организацию в «псевдоморфоз». Бюрократия в Европе воплощала формализм публичной власти, сферы всеобщего, - а европейская политическая мысль ставила проблему отчуждения общественной самодеятельности и личной свободы. Российское чиновничество представляло собой формализм самодержавного государства; отечественное же обществоведение осмысляет это положение прежде всего как проблему бюрократического средостения, опосредующего и отчуждающего связь верховной власти с народом, проблему искажения царской воли. Но если оставить монархическую поэтику, следует признать соприродность самодержавно-вотчинного и самодержавно-чиновнического господства. Личная зависимость, холопство подчиненных оставались идеалом нормального российского начальника.

Деспотический, а не политический, или, если придерживаться типологии М.Вебера, патримониальный, а не легальный характер государственного строя петербургской империи в некоторых его сторонах проступает особенно отчетливо. Так, чрезвычайные тайные органы государства (Преображенский приказ, Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии) могли чинить бессудную расправу над любым заподозренным в злоумышлении против государя подданным, невзирая на его социальное положение.[234] Отправление правосудия, если не прямо совпадало, как прежде, с административным управлением, то подчинялось ему. Помимо зависимости судей от административных начальников, некоторые, и весьма весомые, наказания по-прежнему налагались без всякого процесса, в так называемом административном порядке, то есть нестесненной волею царя, его слуг-администра­торов, а также помещиков, в отношении крепостных.[235] Господство над подданным, подчиненным, зависимым человеком выступало непосредственно как власть над его телом, - «непоротое поколение» дворян выросло лишь к началу XIX в., а нижние сословия были освобождены от телесных наказаний только после Великой реформы (причем крестьянские волостные суды были вправе применять порку до 1904 г.).

Руководительство российских губернаторов, являвшихся, согласно законодательству, «непосредственными начальниками вверенных им Высочайшею волею губерний», воплощало безбрежность административного усмотрения и нестесненность начальствующей воли. Начальник губернии утверждал или не утверждал лиц, избранных дворянскими собраниями для занятия губернских и уездных должностей, руководствуясь при этом не только формулярными списками, но и другими «достоверными сведениями» об их нравственных достоинствах; кроме того, он следил за своевременным награждением чиновников, их правильным увольнением в отпуск и от службы. Советники губернского правления, а также губернский прокурор, хотя и назначались из Петербурга, всецело зависели от губернатора. Особенно важно, что губернатор имел большую власть над судами.[236] Даже после крестьянской и судебной реформ губернатор возглавлял губернское присутствие по делам крестьян, которое было последней инстанцией в спорах между крестьянами и помещиками, - участники таких споров не имели прав сторон в судебном гражданском процессе, выступая объектами административного рассмотрения дела.

У подошвы пирамиды, как и на ее вершине, российская власть являлась безраздельной, простой и персональной. Становые приставы и квартальные надзиратели соединяли отправление следствия, полицейских и судебных обязанностей с решением хозяйственно-распорядительных вопросов. Неудивительно, что население видело в мелких агентах государственной власти настоящих самодержцев местной жизни.

Очевидно, что при таком государственном устройстве достичь удовлетворения своих интересов, притязаний или просто спокойствия было возможно только при личном расположении и покровительстве соответствующего начальника, знатной особы. Высокопоставленные сановники по-прежнему всецело зависели от высочайшей воли[237], которая в XVIII в. перестала ограничиваться даже обычаем боярского местничества. Подбирая социологическое определение способу правления царя-реформатора, С.М.Соловьев назвал Петра I вождем новой дружины, разорвавшей с прежним бытом, с прежними отношениями.[238] Усиление патримониального начала, возрастание зависимости статуса, престижа и благосостояния от воли монарха - предоставляемых им чинов, должностей и связанных с ними преимуществ - были общей чертой бюрократической модернизации в европейских странах.[239] В российском случае, однако, куда более высокая степень личной зависимости царских сановных слуг делала их малопохожими на вольных дружинников или королевских мушкетеров.[240] Введенная Петром «Табель о рангах» так и не стала общим законом служебной карьеры. Продвижение только по табельному расписанию было, пожалуй, уделом неудачников. Успех же давали влиятельные связи, а на самом верху - личное внимание монарха или монархини. Поэтому, скажем, за характеристикой XVIII века как «эпохи фаворитизма»[241] следует видеть не только игру исторических случайностей и персональных темпераментов, но яркое выражение логики самовластья, того способа, которым достигались, закреплялись, обменивались ресурсы социального могущества в Российской империи до конца ее существования. По точному замечанию Ю.М.Лотмана, фаворитизм и табель о рангах являли собой два постоянных механизма - «единых и противоположных одновременно, взаимодействие которых и образовывало реальные условия службы»[242]. Речь идет, подчеркну, не только о придворной службе, но и о государственном военно-бюрократическом аппарате в целом. Например, мелкие чиновники недворянского происхождения только благодаря личной протекции могли получить секретарскую должность. В результате уже в 1737 г. пришлось проводить смотр секретарей, чтобы исключить «негодных», получивших свои места за взятки, которые «все в беспутствии пребывают и тем только служат, через кого такие чины себе получили».[243] Протекцией же определялось и назначение губернаторов. При этом, кроме непосредственной зависимости от государя, губернаторы множеством нитей были связаны с влиятельными при дворе особами, с руководителями правительственных ведомств.[244] Д.Орловски выделяет четыре типа патрон-клиентных связей в среде российской бюрократии: 1) клиен­телизм монархического окружения; 2) клиентелизм родственный (покровительство и поддержка, основанные на кровном родстве и свойстве); 3) клиентелизм земляческий (сlientelism of geographic location); 4) клиентелизм должностной (сlientelism of institutional position). Проведенное Орловски исследование работы Министерства внутренних дел показывает, что министерская деятельность (в том числе реформаторская) была вообще неотделима от клиентелистской практики.[245]

Итак, отношения личной зависимости и покровительства пронизывали бюрократический порядок самодержавной России - патрон-клиентные связи явственно различимы в социальной ткани, по которой писалась и подновлялась парадная картина империи. Как известно, в бюрократической организации индивид не является собственником своего статуса, ресурсов власти и не может их передавать. Было бы, однако, ошибкой на этом основании толковать клиентелистские отношения в российском чиновном мире - по аналогии с буржуазным (индустриальным) либо советским (квази­индустриальным) социумами - как неформальные и нелегальные. Каким бы конкретно-социологическим содержанием ни нагружались указанные понятия: (а) необязательность и побочность таких отношений; (б) дисфункции организации, выявляемые экспертизой; (в) правонарушения индивидов, официально осуждаемые и преследуемые, - в любом случае они подразумевают, что рассматриваемые отношения институционально не закреплены и не предусмотрены. Но в том-то и дело, что российский государственный строй не знал четкой и определенной дифференциации формального и неформального, институционального и персонального, власти-функции и личной власти. В самодержавном укладе государства и самодержавном мифе эта слиянность дана в непосредственной очевидности. Царь самолично утверждал в должности чиновников четырех высших, «генеральских», классов - до действительного статского советника включительно. Но и в целом Табель о рангах, по точному замечанию Х.Бенета, определяла статус должностей и служащих как производную от близости к императору. Чины, ордена, сложный набор правил и привилегий являлись элементами всеохватной системы распределения социальных «ниш», на которой вырастала определенная политическая культура: сам император лично является источником преуспеяния подданных - точно так же, как он является источником формального закона.[246]

Выражением того же патримониального обычая были отношения «обязанностей-услуг» и обязательных (то есть ожидаемых и воспринимаемых как обязательные) «вознаграждений», бытовавшие между начальником и подчиненным, нераздельность должностной и персональной власти. Замечательные исторические образцы такого понимания государственной деятельности и служебных отношений можно найти в интересном исследовании образа мысли сановных бюрократов XIX в., предпринятом Е.В.Долгих.[247] Характерно, например, стремление барона Корфа к соединению административных и личных отношений: отсутствие сердечного расположения у подчиненных он воспринимал как неблагодарность и цинизм, сам же почитал долгом любить своих служебных благодетелей.[248] Следует обратить особое внимание на то, что образцовые чиновники Д.Н.Блудов и М.А.Корф воспринимают патрон-клиентные отношения не просто как обычные, но как должные, нравственно оправданные. Весьма показательны в этом смысле при­меры, которыми Корф подкрепляет свои размышления о «добрых делах» на государственной службе: выхлопотать подчиненному пособие или разрешение на свадьбу, помочь сделать шаг в его карьере, а тем более извлечь способного человека из забвения, подать за кого-либо слабого прошение и т.п. Осуждению же подлежат нарушения некоей нормы в этих отношениях, что приводит к несправедливому, не по заслугам, распределению «вознагражде­ний» и произволу фаворитов. Чуждый бездушному юридизму, уподоблявший идеальную администрацию семье, а действительные служебные конфликты решавший, как все - через личные связи и покровителей, - Корф в то же время отмечает следующие административные пороки: «излишнее влияние некоторых лиц, основанное не на пользе их для Государства и не на высоких качествах души и разума, а на отношениях личных»; «равнодушие к заслугам, к дарованиям, способности и честности, когда они не подняты и не приближены личными отношениями»[249]. Примечательно, что просвещенный сановник видит несообразности административной действительности, но не своего (и общего) административного разумения, совмещающего принципы и психологию патримониальности с рационалистическими требованиями пользы и баланса заслуг/воз­награждений.

Патримониализм и клиентелизм, как видим, не являлись некими отклонениями или пережитками, но составляли внутреннюю форму российской бюрократии, определяя образ мысли и поведения властвующих-служащих, то есть характеризуя образ властвования. В условиях жесткой иерархии, нацеленной на централизацию и монополизацию власти, клиентелизм выступал в самых грубых, вынужденных формах. Согласно законодательству о государственной службе, начальник был обязан наблюдать за поведением и «об­хождением» своих подчиненных, от него зависело возбуждение и прекращение уголовного преследования подчиненного за должностное преступление. Рядовой чиновник мог быть уволен со службы своим начальником за неспособность или неблагонадежность без сообщения ему мотивов увольнения. Ясно, что при таком административном порядке служебная подчиненность была необходимо сопряжена, сливалась с личной зависимостью. Космизму державинской строки - «Я царь, я раб, я червь, я бог» - в чиновном российском космосе пародийно отвечала заповедь: «Я начальник - ты дурак; ты начальник - я дурак».

Глава 3.   Клиентелизм и общество

Определяя обычаи властвования при Старом Порядке, патримониа­лизм и клиентелизм не могли не оказывать решающего влияния на развитие российского капитализма и на вызванную им перестройку господствующих социальных групп. Из оценки воздействия и концептуализации этих факторов логически следует уточнение общего взгляда на буржуазную эволюцию России и ее революционный срыв. До сих пор осмысление кризисного развития пореформенной, предреволюционной России велось в рамках институционально-классовой парадигмы. При всех различиях и спорах, общим выводом такого осмысления можно признать указание на зависимость господствующих социальных групп (классов) - и старого дворянства, и новой буржуазии - от самодержавного государства. Данный вывод правилен, но чересчур абстрактен, - в указанной парадигме он подвержен разнообразным идеологическим (консер­вативным, социалистическим, либеральным и т.д.) интерпретациям, в то время как нуждается, скорее, в социологической конкретизации.

Общеизвестно, что для российских предпринимателей XIX и начала XX вв. успех и риск в значительной степени обуславливались административными обстоятельствами. Помимо общих (макро­социальных) условий - государственной монополии на важнейших рынках, сословных и бюрократических ограничений на предпринимательскую деятельность, - к числу таких обстоятельств следует отнести: своеволие принимающих административные и судебные решения начальников, обязательное взяточничество, действенность личных связей. Именно в такой «сетке» социальных отношений предприниматели решали свои задачи: получали купеческие и промысловые свидетельства, выкупали лицензии, добивались государственных заказов и субсидий, договаривались о передаче на казенный баланс убыточных предприятий. Поэтому само предпринимательство приобретало придворный характер, его необходимым элементом было умение налаживать, поддерживать и использовать влиятельные знакомства. С другой стороны, и государственное чиновничество было охвачено грюндерской горячкой. В конце XIX - начале XX вв. наблюдалось массовое участие высшей бюрократии в делах крупнейших акционерных компаний; попытки правительства воспрепятствовать этому не дали результата. Дворянско-бюро­кратические «сферы» превратились в один из важнейших социальных источников пополнения деловой элиты России. Уяснение первейшего значения личных уний и персонально-групповых вертикальных связей позволяет уточнить тезис о слабости российской буржуазии, под которой обычно понималась ее ориентированность на привилегии, монопольную прибыль и докапиталистическую эксплуатацию, ее не- и даже анти-либерализм, политическая несамостоятельность и т.п. Нужно, однако, сосредоточить внимание не только на общих характеристиках описываемой социальной совокупности, но и на проблематичности самой социальной общности. Общность как социальный субъект реализуется в артикулированном сознании общих интересов и солидарной деятельности, что предполагает наличие надлокальных (надсемейных, надклановых, надклиентельных) связей. Неразвитость последних и есть действительная слабость российской буржуазии. Исследователь российской деловой элиты конца XIX - начала XX вв. А.Н.Боханов утверждает: «Применительно к России само понятие «предпринимательские круги» следует скорее воспринимать как историческую метафору, чем определение некоего конкретного, связанного общностью интересов, целей и мировоззрения сообщества. Были банкиры, промышленники, торговцы, биржевики; существовали различные организации по отраслевым, региональным и даже общеимперским интересам, но почти везде, в том числе и в наиболее значительной организации - Совете съездов представителей промышленности и торговли, центробежные силы сплошь и рядом доминировали над центростремительными, а текущие интересы и потребности преобла­дали».[250] Резкий подъем частновладельческого хозяйства и скорое формирование финансовой олигархии, связанной с высшим чиновничеством, привели к тому, что «слой лидеров оторвался от своих социальных резервов, и наиболее слабым элементом структуры были классовоцементирующие средние слои. Крупный делец и в XX в. оставался одинокой фигурой, не вызывающей симпатий и не имеющей общественной поддержки не только за пределами своей среды, но часто и внутри ее»[251].

Представленный в этой главе очерк эволюции клиентарных отношений, их роли в становлении, развитии и упадке Старого Порядка в России следует завершить и дополнить «проекцией снизу»: рассмотреть, (а) как складывались патрон-клиентные отношения в среде подвластного, податного населения и (б) какое место патрон-клиентные связи занимали в межсословных, межклассовых отношениях господства и подчинения.

Современной наукой оставлены и мифологема исконного общин­ного солидаризма русского народа, и взгляд сторонников государственной школы на общину как исключительно правительственное, тяглое учреждение. Исторические, археологические и антропологические исследования показывают, что соседская община была на Руси традиционной формой общежития, и даже при крепостном праве на владельческих землях сельский мир и сложная община-волость выполняли важные функции самоорганизации.[252] В то же время дуальный строй соседской общины постоянно порождал иму­щественное неравенство и сопутствующие ему конфликты. Наблюдения А.Н.Энгельгардта о «кулаческих идеалах» крестьян («каждый гордится быть щукой и стремится пожрать карася»), унижении слабого перед сильным, высокомерии сильного, поклонении богатству[253] вряд ли можно отнести лишь на счет порчи нравов в пореформенной деревне. Вполне естественно, что большие и сильные крестьянские семьи (а взаимосвязь демографической и потестарной величин в традиционном сообществе была первостепенной) стремились умножить свое влияние в общине. Столь же естественно, что эти устремления реализовались прежде всего через традиционные общинные институты: «помочи» (обмен помощью), «складни­чество» (форма землепользования и несения тягла), мирской сход и волостные уполномоченные (формы самоуправления). Обедневшие крестьяне поселялись во дворах состоятельных соседей в качестве подворников, подсоседников, дольников, наймитов и просто нищих - спектр соседско/клиентелистских отношений был широк и разнообразен. Следует иметь в виду, что складничеством и дольничеством поправлялись не только хозяйственные дела, но и общественный вес прежде всего, конечно, главы двора. К первостатейным хозяевам соседи охотнее шли на «помочи», имея в виду и свои частые нужды, и полагавшееся угощение; к тому же в иных местах хозяин, выставлявший обильное угощение, мог, по общему мнению, не считать себя обязанным ответной работой.[254] На мирской сходке состоятельные крестьяне задавали тон, часто используя в своих целях завзятых деревенских ораторов - «горлопанов», «горланов», «крикунов». Проводя на мирских выборах нужных им лиц либо иным образом одалживая волостных уполномоченных и действуя через них, сильные хозяева решали к своей выгоде вопросы землепользования, верстания податей и повинностей. Еще с XIX в. в русской публицистике и научной литературе сложилось обыкновение рассматривать подобную деятельность богатых крестьян только как эксплуатацию бедноты, мироедство. Однако же ни одна община в действительности не обходилась без таких вертикальных, двойственных по своей природе личных связей зависимости-помощи и господства-покровительства. В этом смысле воспроизводство таких отношений, при всем персональном «мироедстве», выступает важной составляющей крестьянского мироустройства, элементом соседской общины - одновременно необходимым, но и несущим в себе угрозу ее традиционным устоям. Богатые черносошные мужики, например на Севере, порой входили в такую силу, что «дер­жали в руках» уезды и посады.[255]

На помещичьих землях возможности сельских «воротил» оказывались гораздо более ограниченными, но и здесь они были заметны - особенно при хороших отношениях с чинами поместной администрации, на нижнюю ступень которой становились и выборные лица владельческих общин. В результате такой бюрократизации общины, по оценке Л.С.Прокофьевой, к произволу помещика добавлялся «произвол управляющего, который часто без согласования с крестьянами, опираясь на своих доверенных лиц, выбирал в бурмистры и старосты неугодных миру лиц».[256] Для черносошных крестьян аналогичную роль играла казенная администрация, прежде всего в лице земских исправников. Разработчик закона о государственных крестьянах граф П.Д.Киселев в 1836 г. сетовал в докладе на то, что волостные и сельские начальники дают себя подкупать зажиточным крестьянам и помогают им использовать в собственных интересах дела общины и притеснять бедных крестьян (при этом, как и положено николаевскому реформатору, Киселев видел корень зла в недостатке государственного попечительства и надзора).

Таким образом, крепостничество извратило не только коллективистскую природу и институты «горизонтального» крестьянского общества, но и самопроизвольно выраставшие вертикальные связи личной зависимости и солидарности. В условиях поместного и казенного администрирования, приспосабливаясь не к контролю снизу, а к произволу сверху, сильные домохозяева делали ставку на особые отношения с управляющими, получая тем самым мощный и в то же время независимый от соседей ресурс влияния. При этом клиентелистские связи строились не столько на договоре, сколько на сговоре, приобретая характер тех самых «странных вольностей», которые заметил Ф.Бродель. Несамостоятельность общественной жизни - и коллективной деятельности, и частных отношений - обедняла опыт разрешения конфликтов, внутренне присущих крестьянскому миру и резко обострившихся в пореформенную эпоху, в условиях задержанной и потому особенно резкой индивидуализации.

На рост междусословных и внутрикрестьянских противоречий правительство отвечало в знакомом духе казенно-патриархального попечительства, которым в значительной мере была проникнута и Реформа 1861 г., а особенно - крестьянское законодательство при Александре III. Последнее закрепило особый, отличный от норм гражданского кодекса, порядок имущественных отношений крестьян, учредило особый крестьянский суд и институт земских начальников, на которых возлагалось «попечение о хозяйственном благо­устройстве и нравственном преуспеянии» крестьянства.[257] Впрочем, «особым» этот административно-юридический порядок представлялся только с определенной точки зрения, между тем он опре­делял жизнь большинства российских подданных и был для этого большинства вполне привычным в своих основах. Привычка оказалась плохой - она не отвечала новым общественным напряжениям и задачам; продление административной опеки под народно-монар­хическими лозунгами уже ничего не могло устроить, зато многому мешало. Из этого многого, может быть, самое важное - возможность наладить новые отношения между крестьянами и помещиками. Речь идет в первую очередь не о классовых, межсословных, а о локально-вертикальных, патрон-клиентных отношениях. К.Д.Ка­велин, размышляя о судьбах русского дворянства и всей России после отмены крепостного права, «смотрел в корень», когда ставил задачу «разойтись с крепостными полюбовно, без обиды, внушить к себе благорасположение в будущих соседях и удержать на них самое сильное и продолжительное из всех влияний - влияние, возникающее из доверия...»[258]

Большинство дворянства этой задачи не осознало. Помещики с трудом приспосабливались к отсутствию крепостного права, к новым хозяйственным и социальным обстоятельствам. Стоит привести весьма показательное заключение А.Н.Энгельгардта: «Вся система нынешнего помещичьего хозяйства держится, собственно говоря, на кабале, на кулачестве. Есть при имении отрезки, можно выгонами, покосами или иным чем затеснить крестьян, «ввести их в оглобли», «надеть хомут», крестьяне берут помещичью землю в обработку, нельзя затеснить - не берут! Дошло до того, что даже ценность имения определяют не внутренним достоинством земли, а тем, как она расположена по отношению к крестьянским наделам и насколько затесняет их».[259] В своих отношениях с крестьянами помещики предпочитали использовать широкие административные возможности различных инстанций, чиновников или из помещиков же выборных должностных лиц - благо местных дворян соединяла не только сословная солидарность, но и личные связи. Сама система сословно-государственной организации крестьянства и административного разбирательства споров крестьян с помещиками располагала последних действовать именно в этом направлении. Как подчеркивал О.Ю.Витте, отсутствие ясного законодательного регулирования имущественных отношений крестьян, патриархальная власть местных начальников и зависимых от них, юридически безграмотных судей крестьянских волостных судов делали насущные интересы крестьян предметом «произвола и усмотрения».[260] Тем самым крестьяне оставлялись в привычно враждебном отношении ко всяким местным властям. Самовластное господство сформировало в народе определенное восприятие «властей предержащих» - центральных и местных, будь то помещики, уездные или губернские чиновники, полицейские чины или судьи.[261] Этот тип массового восприятия и отношения к власти представлял собой, по меткому определению А.Ф.Кони, «систему запирательства»[262].

Столь отчужденное отношение к помещикам и начальству могло быть преодолено развитием общесословного местного самоуправления. Как свидетельствует опыт многих стран, самоуправление не только способствует привычке цивилизованного общежития, самоорганизации крестьянства и удовлетворению его нужд, но, как правило, связывает местных «нотаблей», «уважаемых людей» с обширной клиентелой в среде местных обывателей многообразными отношениями взаимных услуг, обязательств и выгод, например, при проведении выборов, при распределении муниципальных дол­жностей, инвестиций и т.д. Подобные патрон-клиентные отношения играют весьма противоречивую роль, нередко превращаясь в фактор коррупции институтов самоуправления; однако эти же связи, укрепляя местную солидарность, доверие между представителями разных социальных страт, зачастую смягчают межсословные и меж­классовые противоречия, предотвращая их перерастание в открытый социальный конфликт. Сословное земство в пореформенной России подобной роли не сыграло. К сожалению, оправдался скептицизм Энгельгардта: «...когда лица разных сословий, живущие в одной волости, ничего общего между собою не имеют, подчинены разным начальствам, разным судам, - ничего путного быть не может»[263]. Авторы юбилейного сборника, посвященного пятидесятилетию земства, пришли к выводу: «Оставлять земское представительство в существующем виде, в виде гегемонии небольшой группы дворян - обезземелившейся, почти не несущей налогов в земскую кассу и оскудевшей на местах, является совершенно невозможным».[264] Введение новых земств вело к значительному росту налогов и натуральных повинностей и поэтому наталкивалось на активное сопротивление крестьянства. По оценке Г.А.Герасименко, антиземское движение стало одним из факторов нарастания революции в деревне.[265]

Итак, закономерным итогом крепостнической эволюции патрон-клиентных отношений стало глубинное изменение их двойственной природы, основанной на некоем балансе господства и защиты, подчинения и солидарности. Связь патрона и клиента все более утрачивала черты добровольного обмена, закрепленного традицией и/или договором, и все более наполнялась самовластным содержанием, нуждаясь поэтому во внешнем условии - крепостническом государстве, становясь в то же время «кирпичиком» государственной пирамиды. Такую участь разделили и сеньориальные отношения, и отношения частной службы, и отношения на службе государственной. Нарушение баланса интересов и мотивов участников клиентарных отношений, совместившись с культурным расколом нации на «Россию имперскую» и «Россию крестьянскую», обусловили глубокое отчуждение между людьми «государства» и людьми «земли».

Историческое государственное сознание крестьян отнюдь не смягчало отчуждения. В сознании этом укоренился взгляд на дворян как на служилых людей, наделенных для государевой службы землей, которую населяли и обрабатывали крестьяне. Поэтому после освобождения дворян от обязательной службы царь должен был освободить крестьян от помещичьей барщины и оброка. Земля же была и остается государственной, и Государь может и должен наделить ею тех, кто ее обрабатывает. «Только в этом правосознании, - отмечает В.В.Леонтович, - и можно найти объяснение тому, что крестьяне отказывались заключать договоры с прежними хозяевами, предусматриваемые законами об освобождении, даже в тех случаях, когда договоры эти бесспорно и совершенно очевидно повели бы к значительному улучшению их экономического положения. <...> Очевидно, их правосознание делало для них невозможным принять из руки помещика то, что они уже считали своим правом».[266] Всеобщее крестьянское ожидание «милости насчет земли», замечательно описанное Энгельгардтом, сильно напоминает «ментальные эпидемии» средневековья. Такое напряжение не могло просто «пропасть», оно должно было как-то разрядиться. Движимое понятными, но не оправдавшимися охранительными соображениями, правительство поддерживало в крестьянах старинное «го­сударственное сознание». Однако именно это государственное сознание, как предупреждали наиболее проницательные современники, несло в себе угрозу для обновляющейся российской государственности. Ментальную схему крестьянского разумения государства и сознания себя в его пространстве можно изобразить в виде треугольника, вершинами которого будут: «Земля» - «к(х)рестьяне» - «Государь». Такая доминанта сознания делала русское крестьянство не «мелкой буржуазией» и не «феодально зависимыми» земле­дельцами, а прежде всего и главным образом государевой клиентелой.

Сохраняя крестьянство в положении госклиентелы, верховная власть лишь усиливала массовое ожидание, а затем и требование земельного передела. Между тем к сколь-нибудь радикальной демократизации землевладения правительство было совершенно не готово, его «забота о мужике» умножала число присутствий и уряд­ников, но не давала земли, - даже государственная помощь переселенческому движению, начавшемуся в ходе столыпинской реформы, оказалась не на высоте задачи. Монархия мало кого убедила в своем демократизме, но сама при этом оставалась в плену соб­ственной идеологии. Пореформенная крестьянская политика правительства, за исключением преобразований Столыпина и отчасти - деятельности Крестьянского банка, представляла собой типичный конфликт социальных ролей: «Правительство - гарант частной собственности» и «Государь - Хозяин Русской земли и народа». Отражая глубокое противоречие национальной жизни, этот ролевой конфликт «верховного актора» немало поспособствовал катастрофическому ходу российской истории в XX веке.

Разжигая ожидания, которые не готова была удовлетворять, государственная власть в то же время препятствовала - и конкретными мероприятиями, и общим духом своей политики - преодолению межсословного разрыва. Сохранение административных и правовых институтов обособленного существования сословий, равно как особенности сословного сознания и привычки социального поведения, чрезвычайно затруднили завязывание между помещиками и крестьянами частных отношений нового, некрепостнического типа - как хозяйственно-договорных, так и неэкономических связей покровительства и взаимных услуг. К сказанному следует прибавить, что в быстро росшей российской промышленности преобладал «первоначальный» капитализм, делавший ставку на эксплуатацию и полицию. Таким образом, в предреволюционной России обнаруживается совершенно очевидная недостаточность частного патроната - недостаточность, поразительная для общества, которое принято считать патриархальным и полуфеодальным! В модернизирующихся обществах отношения типа «патрон-клиент», создавая трудности в становлении и функционировании адекватных индустриальной системе институтов публичной политики и управления, в то же время могут в известной мере компенсировать отчуждение, маргинализацию и иные тяготы, сопутствующие социальной перестройке. Бытовавшие при Старом Порядке в России клиентарные отношения, приспособленные к самовластному типу господства, отличавшиеся несбалансированной силой личной зависимости и ослабленностью функции частной защиты, не сыграли такой компенсаторной роли. Не будет преувеличением сказать, что не только недостаточность горизонтального, гражданского, буржуазного общества, но и недостаток частных вертикальных связей покровительства и солидарности обусловили революционный срыв и обвальное разрушение государственного порядка в России.


Раздел III

ТОТАЛИТАРНАЯ НОМЕНКЛАТУРА
И КЛИЕНТЕЛИЗМ

Глава 1.   Социология тоталитаризма

Появление термина «тоталитаризм» (от лат. totus - весь, целый, совокупный) связано с концепциями Джентеле, Муссолини и теорией «тотального государства» Карла Шмидта, призывавшего восстановить «субстанциальное единство» нации-государства. С конца 30-х годов в научной литературе Запада тоталитарными стали называть порядки в фашистской Италии, национал-социалистской Германии и коммунистическом СССР. Можно выделить несколько направлений осмысления тоталитаризма как феномена XX века.

В либеральной западной политологии тоталитаризм рассматривается как особый политический режим. К.Фридрих и З.Бжезин­ский выделили шесть основных признаков, отличающих все режимы данного типа: тоталитарная идеология; единственная партия, сросшаяся с госаппаратом; организованный террор; монополия на средства коммуникации; монополия на оружие; государственный контроль над экономикой. Четыре признака из шести не могли су­ществовать в промышленно неразвитых обществах, то есть условия для тоталитарной диктатуры появились в результате индустриальной эволюции. Короче говоря, тоталитарная диктатура, по Фридриху и Бжезинскому, есть «автократия, основанная на современной технологии и массовой легитимизации»[267]. С этой точки зрения, главное - небывалые возможности и степень контроля со стороны тоталитарного государства, которые отличают его от традиционных и современных автократий (в то же время, как правило, подчеркивается преемственность авторитарной политической культуры в соответствующих странах). Такая постановка вопроса чревата спорами о том, является ли контроль за индивидами со стороны того или иного политического режима тотальным. Например, если совет­ские рабочие пьют на работе и крадут все подряд, если в «народ­ном хозяйстве» все достается и обменивается «по блату», то можно ли послесталинский СССР считать тоталитарным?

В то время как теория политического режима делает акцент на технологии и институтах власти, концепции, так или иначе связанные с марксизмом (будучи социал-демократическими или леворадикальными его интерпретациями), фокусируют социологический анализ на самих властвующих и подвластных. Еще до «Номенкла­туры» М.Восленского и «Нового класса» М.Джиласа Лев Троцкий ответ на вопрос: «Что такое СССР?»[268], связывал с осмыслением советской бюрократии. Блестящие филиппики Троцкого произвели большое впечатление на левых в Европе и Америке, хотя о бюрократической узурпации «диктатуры пролетариата» многие теоретики и политики, например, М.Вебер и К.Каутский, предупреждали еще до большевистской революции. Слепое следование марксистским догматам обрекло анализ изгнанника на мифологические выводы: пока бюрократия сторожит государственную собственность, она сохраняет основу для собственной ликвидации - окрепший рабочий класс поднимется на новую, антибюрократическую револю­цию. Троцкий, как это с ним бывало не раз, вновь обнажил «пре­дельное основание» марксизма, но ничего не увидел. Джилас и Восленский[269] пошли дальше: с их точки зрения, бюрократия не только узурпировала власть, но переродилась в новый господствующий класс, который эксплуатирует трудящиеся массы. Рассуждая в рамках марксистской парадигмы, можно определить политэкономическое содержание господства номенклатуры как совокупную частную собственность.

Наиболее плодотворным мне представляется осмысление феномена тоталитаризма в контексте социологии модернизации. Такой подход позволяет изучать становление и эволюцию тоталитарных социумов, рассматривая их в историко-формационном и цивилизационном измерениях. С этой точки зрения тоталитарные режимы суть реакция на кризисные перегрузки в условиях перехода к индустриальному обществу. Что касается содержания и результата такой реакции в России, то мнения по этому вопросу весьма различны, но их можно свести к нескольким основным позициям.

Позиция первая: большевистская революция есть исторический срыв, своего рода контрреформа, прервавшая противоречивую российскую модернизацию 1861-1917 гг.; сталинский социализм - это традиционное российское государственное крепостничество, лишь обряженное в марксистские одежды. Преемственность московской политической культуры и ее автократический характер подчеркивали такие западные историки и политологи, как Ричард Пайпс, Эдвард Кинан, Збигнев Бжезинский, Стефан Уайт[270]. Понятно, что такой взгляд обусловливает и пессимизм в отношении очередной попытки российской реформации. Близка к указанной позиции концепция А.Янова, согласно которой история российской модернизации имеет устойчивый, укорененный в структуре и культуре российского общества циклический алгоритм: от реформ к контрреформам[271]. В конце 80-х годов к мысли о традиционных корнях большевизма обратились многие российские ученые и публицисты (Ю.Н.Афанасьев, Л.С.Васильев, В.И.Селюнин и др.), которые либо размышляли о традиции государственного и революционного деспотизма в духе Н.А.Бердяева[272], либо рассматривали советский социум как вариант азиатского способа производства[273].

Позиция вторая: коммунистический режим представляет собой зигзаг на неизбежном пути модернизации России, в уродливой деспотической форме этот режим в условиях противостояния Западу вынужден был решать задачи перехода к индустриальному обществу. Западные политологи Дж.Хаф, М.Левин, Б.Рубл, Ф.Стар, Г.Ла­пидус подчеркивают социальные изменения, обусловленные процессом модернизации: индустриализацию, урбанизацию, рост образования, новые коммуникационные технологии, вестернизированную молодежную субкультуру[274]. Согласно классическим положениям западной политологии, по мере увеличения интеллектуальных и материальных ресурсов, доступ к которым получает все больше людей, в обществе растет ожидание и более широкого участия граждан в принятии политических решений, то есть экономическое развитие способствует появлению начал «гражданской культуры»[275]. С этой точки зрения горбачевская перестройка явилась (а) следствием социально-культурных изменений в советском обществе и (б) возвращением на столбовую дорогу модернизации, заложенную еще Петром I. В отечественной литературе схожие идеи выдвинул И.М.Клямкин; указывая на проблему перехода «от индустриальной к научно-технической цивилизации», он полагает, что осуществленные в СССР индустриализация и урбанизация облегчают этот переход, устранив различия между городской и традиционной деревенской культурой[276]. К обозначенной теоретической позиции можно отнести и концепцию В.М.Виль­чека, согласно которой кризисное развитие двухформационного, «самоколониального» российского общества конца XIX - начала XX века завершилось конструктивным регрессом: квазирабский социализм в негативной форме снял противоположность абсолютистской и госкапиталистической тенденций. По мнению Вильчека, «квазирабский социализм, чем бы он ни казался мистифицированному сознанию, объективно является аномальным, стрессированным состоянием общества - негативом, который не может перейти, пре­вратиться ни во что другое, как в собственную противоположность, в собственный позитив: в госкапитализм»[277]. Ряд исследователей, трактуя социализм как неклассический, аномальный, замещающий вариант модернизации, особое внимание уделяют своеобразию индустриального общества советского типа. Здесь следует отметить работы экономистов В.А.Найшуля, В.М.Широнина, П.О.Авена по теории административного рынка, концепцию контрмодернизации авторов коллективной монографии: Модернизация: зарубежный опыт и Россия. М.,1994; а также статью В.Заславского, который, опираясь на исследования В.Лефебра и П.Хослонера, попытался определить тип государственно зависимого работника, характерного для сложившегося в СССР «традиционно-индустриального» общества[278].

Третья позиция: советский социализм не является ни ренессансом «азиатчины», ни разновидностью индустриального общества, ни простым симбиозом традиционности с индустриализмом - речь нужно вести о совершенно особом типе социальной организации. Наиболее четко данную позицию артикулировал М.А.Чешков: «Авторы видят объективные ограничители модернизации, поставленные советским опытом, вплоть до отрицания важнейших черт этого процесса, но, к сожалению, как бы не замечают того, что и соответствующие категории познания исчерпывают здесь свою познавательную функцию: им просто нечего делать, ибо советская реальность демонстрирует лишь подобия тех объектов, которые адекватно выражаются категориями «современность» и «традиция»[279]. В концепции Чешкова неорганическая модернизация (вестернизация XVIII в.), эволюционируя в направлении органической, так и не становится таковой, что приводит ее не к тупику, но к срыву в духе российской исторической традиции (аналогичные явления возникали с интервалом примерно в 100 лет). Последний выливается в контрмодернизацию, то есть отрицание и российской реформации, и российской традиционности. Продуктом и проводником контрмодернизации стал советский социализм, создавший технологическую базу индустриального общества, но исключавший социетальные и ценностные признаки модернизации. Советский социализм представлял собой особый тип социальной организации - тотальную общность (ТО), в которой вместо автономных сфер отношений и деятельности имелось их чисто институциональное разведение, а взамен суверенно-автономного индивида реализовался индивид как эманация целостности. Два основных образования ТО - аппарат и масса производителей - по своей природе изоморфны: при сохранении и даже усилении социально-профессиональных различий все индивиды (и производители, и аппаратчики) были деперсонифицированы, обезличены. «Присвоение личных свойств массопроизводителей, их монополизация аппаратом создают отношения отчуждения между производителями и массоподобным аппаратом. Эти отношения не сводятся ни к присвоению прибавочного труда (эксплуатация), ни к отчуждению политической воли (государ­ством, властью), ни к отчуждению воли и личности производителя как условия присвоения его труда. Сущность отношения отчуждения в ТО есть присвоение, экспроприация личностных (духовных) свойств индивидуального/надиндивидуального уровней, различными и частными сторонами которого выступают присвоение труда, воли и пр.»[280] Отсюда ясны пределы эволюции ТО, обусловленные ее принципиальной непреобразуемостью в социум «НТРовский» (постиндустриальный), поскольку последний необходимо предполагает развитую личность. Исчерпанность развития приводит к самораспаду ТО. Следовательно, переход к развитию возможен был только через слом советского социализма. Такой слом, осуществленный реформаторами после августа 1991 г., «действительно привел, если не к катастрофе, то к Хаосу, который тем не менее способен структурировать Порядок»; переход к «постмодернизации» в пост­тоталитарной России и не исключен, и не гарантирован - он про­блематичен[281].

М.А.Чешков, подчеркивая особую природу тотальной общности, определяет ее отношение к современным («буржуазным») и традиционным («добуржуазным») структурам как отрицание, не обретшее позитивности, т.е. голую негацию - в противоположность диалектическому отрицанию как моменту связи, моменту развития. Мне представляется, что для того типа социальной трансформации, который мы исследуем, нужна категория, которая акцентирует не только (а) отрицание наличных структур, но и (б) определенного рода преемственность, то есть (в) определенного рода - а именно, паразитарный, нетворческий - генезис нового содержания; (г) анти­историческое, разрушающее естественно-исторические формы культуры содержание новых синтетических структур. Такую трансформацию можно определить как негативный синтез. Живую диалектику истории Гегель раскрывал через категорию снятия (Aufheben) - такого преобразования, в котором наличные формы или принципы устраняются, отрицаются, но вместе с тем удерживают свое значение как подчиненные моменты нового, более развитого целого, - так возникает новое единство на более высокой ступени развития. В противоположность снятию негативный синтез есть такое соединение наличных структур, при котором разрушаются их реальные основания, извращаются содержание и логика развития, выхолащи­ваются творческие исторические потенции, - превращенные формы прежних структур и принципов становятся подчиненными моментами новой дегенеративной целостности с примитивным содержанием и упрощенной структурой (что не исключает и даже предполагает однобокое, гипертрофированное развитие определенных сторон, как правило, связанных с внутренним контролем и внешней агрессией). Коротко говоря, негативный синтез - это антикультура.

Глава 2.   Тоталитаризм и государство

Страны, где в XX в. сформировались тоталитарные режимы, относились к так называемому второму эшелону капитализма, характерное для них «догоняющее» развитие было сопряжено с острыми внутренними и внешнеполитическими конфликтами[282]. Переход от традиционного общества к обществу индустриальному везде и всегда связан со структурными и культурными кризисами, с маргинализацией значительных слоев населения, выпадающих из привычных социальных ниш. Утрата традиционных социальных ролей и статусов - это трагедии людей; лишь меньшинство из них готово противостоять хаосу, осваивать новые роли и создавать новый социальный порядок, большинство же ищет убежища, попадая в ситуацию, которую Эрих Фромм назвал бегством от свободы[283]. Переходные общества с многоукладной экономикой и не сложившейся новой социальной структурой оказались в ситуации наложения разнотипных противоречий (внутри различных укладов и между ними), которая усугублялась геополитической напряженностью конца XIX - начала XX вв.; все это вызывало попытки «ускорить историю» путем того или иного варианта мобилизационного развития. Первая мировая война, которую Ленин в силу своей специфической логики профессионального революционера рассматривал как гигантский ускоритель развития, вывела маргинализацию за критическую черту, устроив массовое столпотворение, превратив массы людей в стрессированные толпы[284]. Подобно свободным электронам, масса лишившихся социальных связей, стрессированных индивидов обладает чрезвычайной идеологической проводимостью; одержимые идеей массы или, если угодно, овладевшие массами идеи движут историю и нередко разрушают культуру.[285] Такое антиструктурное состояние, движение-братство антрополог В.Тэрнер назвал «коммунитас». «Преувеличение коммунитас в опре­деленных религиозных или политических движениях уравнительного типа, - отмечает Тэрнер, - может вскоре смениться деспотизмом, сверхбюрократизацией или другими видами структурного ужесточения... люди, живущие в общине, рано или поздно начинают требовать чьей-либо абсолютной власти - будь то со стороны религиозной догмы, боговдохновенного вождя или диктатора»[286].

Коммунизм и фашизм как раз и предлагали новый порядок, в поисках которого мучилось общество. По точному замечанию Н.А.Бердяева, социализм «есть лишь обратная сторона атомистического распада, механическое сцепление атомов»[287]. Тайна тоталитарных режимов XX века заключается в том, что они замещали действительный исторический синтез современных и традиционных структур, выступали ложно-альтернативными (буржуазно-индиви­дуалистическому, классово-антагонистическому, кризисному развитию) формами социальной интеграции. Если в большевистской программе действий по превращению империалистической войны в гражданскую (которая должна стать детонатором мировой революции пролетариата) тоталитаризм содержался, так сказать, в интенции, то фашизм, возникший в качестве реакции и на буржуаз­ный либерализм, и на марксистский интернационализм, изначально был ориентирован на принудительную социальную, точнее национальную монолитность.[288] В то время как Сталин развивал ленинскую теорию и практику классовой борьбы, Гитлер призывал партию объявить войну классовым и сословным предрассудкам во имя единства нации.[289] С победой социализма в СССР, т.е. с ликвидацией и репрессированием значительной части населения, с превращением социума «партия-пролетариат» в социум «партия-народ» большевики, так же как и национал-социалисты, заговорили о нераздельном единстве советского общества; при этом официальная идеология «марксизма-ленинизма» обогатилась национал-имперскими обертонами[290].

Тоталитарные партии-движения для реализации своих планов социального переустройства должны были подчинить себе государство. Поэтому фашисты были крайними государственниками. «Всё внутри государства, ничего вне государства и ничего против государства», - так говорил Муссолини. Коммунисты, как известно, наоборот считали себя антигосударственниками. Маркс даже «дик­татуру пролетариата» представлял как отмирание государства: с народной милицией вместо армии, без политической полиции, более того - он ни словом не упомянул о направляющей роли партии революционеров! Молчание Маркса по этому вопросу примечательно, молчание Ленина - красноречиво: он выписывает и толкует все слова Маркса и Энгельса о диктатуре пролетариата, но «не замечает» отсутствия в их концепции того элемента, который составляет ядро его собственной политической программы. Поразительно, но факт - огосударствление, бюрократизация общественной жизни в 1917-1920 гг. были для большевиков во многом непредвиденными и некоторое время оставалось неосознаваемыми: новые партийно-государственные и огосударствленные структуры понимались в категориях классического марксизма как органы классовой самодеятельности. Расхождение пролетарского мифа и партийной практики вызвало даже внутрипартийный кризис. В результате «рабочая оппозиция» была обвинена Лениным в детской болезни «левизны», а теоретические несообразности были объяснены посредством метафизических ссылок на классовую сущность новых «органов» и концепции усиления (государства) перед отмиранием.

Фашизм с его идеями вождизма и тотального государства-нации был более традиционным, более «натуральным», нежели марксизм-ленинизм. Лежащее в основе коммунистического проекта абстрактное стремление к непосредственному тождеству человеческой сущности и существования, отрицавшее все «отчужденные» институты и «ложные» формы сознания, с одной стороны, привлекало «про­грессивностью» (тем более в сравнении с очевидной реакционностью фашизма) немало интеллектуалов и романтиков; с другой стороны, требовало перекодировки всей социальной действительности, замены всех социоструктурных и культурных идентификаций индивидов - речь действительно шла о новом мире и новом человеке[291]. В отличие от компартии, фашистский или национал-социа­листический «Левиафан» не посягал на принцип частной собственности, на классовую структуру общества (при всем регулировании хозяйства и замирении классов в рамках корпоративно-партийно-вождистского государства), а расовую и этническую принадлежность ставил превыше всего. С учетом этого М.А.Чешков предлагает различать тоталитаризм как политическую организацию, где тоталитарное государство допускает «общество» (в нацистской Германии и фашистской Италии), и как социальную организацию, где нет места ни обществу, ни, строго говоря, государству (в странах реального социализма).

Тоталитарную социальную организацию, своеобразно реализовавшую заявленное марксизмом тождество государства и гражданского общества, Чешков рассматривает в контексте своей концепции трех форм государственности в эпоху цивилизации.[292] Во главу угла автор ставит отношение государства к социуму (последний не тождествен «обществу») и индивиду. В результате выделяются следующие троицы. 1) Монадная государственность - Община - индивид, являющийся эманацией локального социально-природ­ного микрокосма. 2) Отраженная государственность - Общество - автономный, или суверенный, индивид, который выступает конституирующим элементом отдельных агрегативных (в том числе и классовых) образований и социума в целом. 3) Самодостаточная государственность - Тотальная общность - индивид как эманация социальной (а не природной!) общности. Только с рождением второго формообразования, когда государственность, лишенная прежней естественно данной самодостаточности, становится производной от социума (общества), можно говорить о государстве как особой (автономной) форме общественного бытия/сознания[293]. Затем, с массовизацией индивидов, расширением госрегулирования, концентрацией в руках государства власти и богатства происходит становление самодостаточной государственности. «Эта форма государственности складывается в нескольких видах: тоталитарное государство (фашизм, нацизм, хомейнизм) и «государство всеобщего благоденствия» (в том числе имитирующие его разновидности). Оба вида обладают самодостаточностью и отрицают отраженную государственность (или государство вообще) как ипостась общества, стремясь подчинить таковое.[294] В этом смысле мы имеем здесь формы негосударственности в отличие от той формы, которая складывается в тотальной общности реального социализма, где, собственно, нет ни общества, ни государства. Эта последняя форма, возникая в противоположении отраженной государственности (или государственности вообще), есть по существу антигосударственность».[295] Последние определения выглядят парадоксально. Ведь с общепринятой в науке точки зрения государство есть институт (система институтов), централизующий управление и монополизирующий публичное насилие, - такая институциональная система в СССР и других соцстранах, конечно, наличествовала. Чешков говорит о другом. Во-первых, под общим понятием государства скрываются по меньшей мере три принципиально различные формы политической организации. Во-вторых, само это общее понятие государства есть наша умственная экстраполяция самоопределения одного социума на иные. Автор проделывает обратную операцию, указывая своими определениями-приставками направления движения истории: еще не-; уже не-; анти-государство. Автор предлагает и позитивные определения каждой формы социальности (община, общество, тотальная общность) и каждой формы политической организации, однако в последнем случае не завершает своего дефинирования, говоря о формах именно государственности, чем запутывает картину: так государственность или не(анти)государ­ственность?

Для прояснения этой ключевой категориальной проблемы попробуем подойти к ней, так сказать, с другого конца. Если М.А.Чеш­кова занимает вопрос, не заканчивается ли (и, если да, то чем?) государственность, то антрополога П.Л.Белкова интересует, с чего государство начинается?[296] По мнению Белкова, общепринятое сведение понятия государства к перечню его институтов обрекает политантрополога на роль Ахиллеса, который, согласно апории Зенона, никогда не догонит черепаху. Анализируя институциональные опре­деления типа «организованное насилие», «централизация управле­ния», «закон», автор показывает отсутствие принципиальных отличий с этой точки зрения между государством, вождеством, инициацией. Но государство не сводится к своим институтам; «веще­ство», из которого состоит государство, суть бинарные оппозиции социальных интересов, именно их знаковым выражением и являются институты. Такой методологический подход позволяет найти решение «политогенетической контроверзы». Для этого нужно восстановить логическую связь между классо- и политогенезом: каждой фазе политогенеза должна соответствовать определенная фаза классогенеза. Этого можно достичь, придав исторически ограниченный - рамками буржуазного общества - смысл понятиям класс и государство (при этом автор ссылается на существующую в исторической науке теорию бюргерского происхождения государства-нации). Обновленная формационная парадигма выглядит следующим образом: «государство < монархия (или сословная организация) < вождество»; «класс < сословие < варна». Следуя логике П.Л.Белкова, мы можем сделать такой вывод: если государство есть организация взаимоотношений классов, то тоталитарная организация, ликвидировавшая классы буржуазного общества, не является государством (оставаясь при этом институтом управления и насилия). Таким образом, методологически различные концепции П.Л.Белкова и М.А.Чешкова одинаково отвечают на интересующий нас вопрос.

И все-таки что-то мешает восприятию обеих концептуальных схем. Это «что-то» сокрыто как раз в ключевом термине: государство. Вначале было слово, и слово «государство» определяет совсем иные начала, нежели те, которые имеют в виду цитированные здесь авторы. Для политического определения нарождавшихся наций евро­пейцы постепенно выработали специфическое понятие состояния (status, estate, state, etat, Staat), восприявшее смысловое богатство греческого понятия полития (совершенное общение в противоположность варварскому общению - деспотии) и латинского - республика (общее дело)[297]. Русское слово государство или государьство, как говорили в XV в., имело удельно-вотчинное происхождение и, согласно В.О.Ключевскому, обнаруживало смешение частного и публичного права[298]. Это феодальное, вотчинное начало русской государственности получило весьма своеобразное развитие в самодержавно-крепостническом Московском царстве, существенно преобразовавшем весь сословный строй. В дальнейшем «понятие государство оказалось как бы зажатым между еще не отпускающей на свободу традицией царства и реальностью империи, уже успевшей подавить начала современного государства. В результате не получила своего развития концептуализация статуса состояния территориальной политической системы. Это объясняется особенностями трансформации российской политической системы: аналогичное европейским тенденциям утверждение романовского абсолютного государства в условиях форсированной и однобокой модернизации преимущественно военно-бюрократических аспектов системы делало Россию скорее империей, чем нацией-государством».[299] Под­черкну: империей самодержавной (во внутриполитическом смысле последнего слова), империей-государьством. Только в конце XVIII в. дворянству дарованы были вольности и начала самоуправления - досуг и прелесть просвещенья тотчас обернулись кружками молодежи и восстанием, за чем последовала волна бюрократизации российского общества.

Между тем, в народившейся отечественной интеллигенции (чье появление можно, пожалуй, назвать вторым расколом) вместе с европейским образованием распространились и политические доктрины, которые переводились русскими терминами. Новая терминология вошла в гимназические учебники, университетские курсы лекций, легла в основу российской науки об обществе. Так, Б.Н.Чи­черин и другие представители государственной (юридической) школы вслед за Гегелем рассматривали государство как высшую форму человеческого общежития, противопоставляя его родовому быту; при этом русская история виделась как раннее и ускоренное силой обстоятельств (география и колонизация, Орда и другие внешние угрозы) развитие централизованного государства, закрепостившего сословия. Неограниченность государства вредна, само же государство - великое благо: оно собирает племена в национальный союз, спасает русский народ от иноземного ига, наконец, заводит просвещение. По мере распространения последнего, государственное крепостничество можно и должно заменить государственным правом.

Если вести речь не о мировоззренческих подходах и политических выводах, а только о теоретических дефинициях, нужно отметить следующее. Гегельянское противоположение государства родовому быту было скорее доктринерским, чем диалектическим. У Гегеля речь шла не только об исторических формах, но о внутренних сторонах становящейся сущности: идея всеобщего осуществляет и преодолевает себя, сохраняя преодоленные формы как моменты своей деятельности. Следовательно, семья и частные союзы - не просто низкие, догосударственные формы общежития, но необходи­мые элементы развитого политического союза. Поэтому европейский «государственник» Гегель считал, что в России государство (Staat!) стоит на невысокой ступени развития.[300] Подчеркну еще раз: русская историография, а за ней и все обществоведение говорят об ускоренном и гипертрофированном развитии государства, а Гегель, наоборот, подчеркивает неразвитость Staat, - если отождест­влять термины, получается противоречие, если же развести - взаимодополнение. Категориальная неопределенность обусловила приблизительность закрепившихся в отечественной литературе параллелей типа «российского абсолютизма». Российское самодержавие заимствовало политико-идеологические институты европейского абсолютизма: идеологию регулярного государства, секуляризацию, административную модернизацию, - но о самостоятельности сословий и классов, арбитражных функциях государства (что как раз определяло содержание «абсолютизма» в Европе) в России можно говорить только применительно к концу XIX - началу XX вв., да и то с оговорками.

Правовые, историко-социологические идеи государственной школы, изложенные в фундаментальных трудах К.Д.Кавелина, С.М.Соловьева, Б.Н.Чичерина, А.Д.Градовского, В.О.Ключевского, легли в основу самых различных теоретических построений. Мыслители славянофильского толка призывали поправить (раскрепо­стить) сословный строй, т.е. по сути дела превратить самодержавие в сословную (земскую) монархию. Либералы-западники выступили с обоснованием конституционализма.[301] Между тем абсолютное большинство русского народа понимало государство совсем иначе. Призванное восполнить недостаток консервативной политической теории, определение С.С.Уварова - «Самодержавие. Православие. Народность» - потому и оставалось до начала XX в. формулой легитимности, что соответствовало популярному восприятию государства. Если интеллигенция страстно разоблачала ложность правительственной идеологии, то народ обвинял действительность («порядки») в несоответствии идеалу («правде»). Традиционный крестьянский бунт и интеллигентский «прогрессизм» в конце концов соединились - в итоге, утратившая легитимность российская государственность не успела уже выработать новую политическую формулу. Самодержавие сменил не русский конституционализм, а русский коммунизм, который, помимо всего прочего, обещал уничтожить государство. В известном смысле, мы наблюдаем здесь проявление конфликта между элитарной и простонародной культурой. В одном (но ключевом!) слове, оказывается, закодирована информация о противоречивом диалоге России и Европы, о цивилизационном расколе русского общества, о кризисности российской модернизации.

Из сказанного можно сделать следующие выводы. Русское слово государство мало подходит для акцентирования гражданско-кор­поративного происхождения и содержания новоевропейских политических союзов - национальных «Общественных договоров». Не случайно для определения данного содержания мы нуждаемся в словах-дополнениях: государство-нация, государство-состояние. Вопреки тому, что «слышится» П.Л.Белкову[302], определение фео­дальное государство звучит как нельзя более органично («в тридевятом царстве, в тридесятом государстве»!), а вот «бюргерское государство» нуждается в специальных пояснениях. Несмотря на теоретические, просветительские и политические усилия российских либералов, государство концептуализировало прежде всего автократическое содержание. Данное содержание определенным образом было удержано и советским государством - следуя здесь за обычным массовым сознанием, мы не уклоняемся далеко от истины, ибо акцентируем действительную отечественную автократическую, а не европейскую (и русскую академическую, книжную) политическую традицию. То есть, если использовать терминологию М.А.Чешкова, государство как раз и акцентирует «самодостаточ­ность», а не «отраженность». Касаясь исторической преемственности, автор пишет о воспроизводстве типологических принципов (Власть - Культура/Нация - Религия) при негации их содержания. Как мне представляется, «единство типологических принципов» есть не что иное, как политическая культура. Нельзя не согласиться со Стефаном Уайтом, который выделяет в советской политической культуре вполне традиционные черты: отсутствие механизмов для выражения народом своих требований, высокоцентрализованная и во многом неограниченная автократия, крайне персонализированные взаимоотношения между огромным большинством населения и его автократом, царем[303]. Я бы добавил к этому своеобычную культуру индивидуального и общественного участия в государственной жизни, которая выражается в понятиях дани, долга и жертвы. Указанная преемственность политической культуры объясняет и нынешнее «обратное сменовеховство» - сближение части коммунистов с авторитарными почвенниками: их государственничество (или державничество - при внешнеполитическом акценте) отнюдь не является этатизмом, а представляет собой смесь тоталитарных, традиционно авторитарных и собственно этатистских идеологем. Никакой новой идеи «всеобщего» - современной живой формы цивилизованного общежития эти «государствен­ники» предложить не способны. Не случайно самым удачливым из них оказался В.Жириновский, превративший все идеологемы в средства постмодернистского манипуляторства.

Вместе с тем следует подчеркнуть существенное изменение массовых представлений о государстве за советский период отечественной истории. Отметим два важных момента: (а) размывание автократического содержания через разрушение его традиционных основ, в том числе через десакрализацию: сначала Царя, потом Сталина; и (б) внедрение в массовое сознание идеи демократизма как атрибута правильной власти. Свободное («новое») мышление, не столько инициированное, сколько допущенное М.Горбачевым, довольно быстро переросло схемы «развития социалистической демократии» и перешло к обоснованию концепта правового государства - широкое (хотя и неглубокое) распространение последнего через авторскую публицистику (имевшую большой резонанс в конце 80-х - начале 90-х годов), СМИ и - что особенно важно - через учебные программы средней и высшей школы является, пожалуй, самым важным изменением массового сознания россиян, то есть изменением российского общества. Таким образом, унаследованное нами понятие государства вовсе не является «безнадежным»: происходит медленное и противоречивое наполнение его правовым, республиканским, политийным содержанием. С другой стороны, новое политическое содержание может укорениться лишь в рамках и через наличную историческую традицию, выраженную в понятии государства. Чрезвычайно важно противопоставить примитивному автократическому и ложному тоталитарному толкованиям государствен­ной идеи либеральное государственничество как живой синтез, как историческое творчество и продолжение гражданской традиции русской культуры, как развитие русского конституционализма.

Об этом, однако, речь впереди. Сейчас нужно определить, концептуализировать политическую форму того тоталитарного социума, который возник на развалинах Российской империи. Категория тоталитаризма, полагаю, характеризует социальное содержание, точнее, интенцию социальной трансформации, которая в разной степени реализовалась в конкретных исторических формах: фашистском итальянском государстве, нацистском Рейхе и в СССР. Именно так - советским государством, СССР - строители коммунизма назвали свое детище. Не следует забывать о парадоксальности этих именований: ведь советы были выдвинуты большевиками как форма антигосударственной диктатуры пролетариата. Рассуждая по-марксистски, советское государство - софизм, но, рассуждая по-ленински, софизм целесообразный, т.е. нужный для удержания «диктатуры пролетариата» в крестьянской стране после того, как антигосударственный бунт крестьянства уже иссяк (это средство «подхода к массам» - такое же как лозунги «Земля - крестьянам!», «национальное самоопределение», «Социалистическое отечество»). Таким образом, советское государство - это имя для непосвященных, идеологический ширпотреб. Настоящие же «пись­мена Бога» обнаружил М.Восленский в неприметном учебном посо­бии для слушателей партшкол, где дается определение номенклатуры[304].

Сделаю необходимые уточнения. Политический союз (в том числе государство), по точному замечанию П.Л.Белкова, может определяться либо как совокупность людей, либо как определенная совокупность отношений между людьми. В одном случае определение будет связано с понятием «сообщества», т.е. некоторого суммарного физического тела, в другом - с понятием «структуры», подразумевающим некоторую систему отношений внутри данного множества лиц.[305] Как совокупность людей на определенной территории - территории бывшей Российской империи - созданная большевистской партией наднациональная организация должна быть определена как Коммунистическая держава. Это определение акцентирует наднациональный характер и неограниченный идеократический экспансионизм (расходящиеся сферы державы коммунизма: СССР, соцлагерь, комдвижение). В качестве системы отношений данное образование может быть определено как номенклатурная организация (в понятийном ряду: родовая организация, сословная организация, правовая организация). Подчеркну: понятие номенклатура определяет не только господствую­щий класс (в таком качестве оно занимает место в понятийном ряду: варна, аристократия, элита) и не только специальный институт - реализованное средство такого господства, но и (также как варна, аристократия, элита) означаемую, поддерживаемую данным институтом разность семиотических потенциалов «управ­ляющих» и «управляемых», оппозицию и связь их интересов (то самое невещественное «вещество» политического союза, о котором говорит П.Л.Белков).

Глава 3.   Номенклатура и массовая клиентела

Становление номенклатурной организации связано с взаимодей­ствием марксистско-ленинской партии и пролетарских масс. Как известно, марксисты полагали, что они раскрывают самосознание рабочего класса. Маркс рассматривал пролетариат не просто как самый угнетенный и потому самый революционный класс (этим бы он еще не отличался от низов прежних эпох, оставлявших более или менее глубокий «плебейский отпечаток» в истории), но как социальный субъект, способный создать общество, выходящее за буржуазный горизонт.[306] Теория о классе, воплощающем смысл истории, скоро столкнулась с действительной ограниченностью культуры и сугубо потребительских интересов индустриальных рабочих. Европейская социал-демократия, сформировавшая своеобразную оппозиционную субкультуру «рабочего класса», постепенно изживала иллюзию исторической миссии, что способствовало интеграции пролетариата в гражданское общество. Иначе решали (и ставили) проблему социальной «узости» пролетариата российские неофиты марксизма. Ленин в своей знаменитой работе «Что делать?» (1902 г.) признавал, что спонтанная общественная активность рабочих ограничивается борьбой за лучшие условия найма и организацией профсоюзов. Этот естественный «тред-юнионистский» образ деятельности совершенно не удовлетворял революционеров - они создали партию, призванную привить рабочим истинное пролетарское сознание и направить их на революционный путь. Показательно, что в дальнейшем Ленин само наличие партии профессиональных революционеров выдвигал в качестве доказательства особых революционных потенций российского пролетариата! Таким образом, не ограничиваясь заменой общества гипотетической обществосозидательной деятельностью рабочего класса, большевики последовательно проводили замещение самодеятельности класса-гегемона деятельностью партийных организаторов. Речь идет не просто о традиционном российском заговорщичестве, но о создании особого социума «пролетарского движения», о своеобразном дублировании пролетариата - формировании связанного с партией «пролетарского авангарда», который и был с точки зрения большевиков настоящим пролетариатом. Отчуждение социальной самодеятельности посредством создания имитирующих ее искусственных структур - заместителей действительных социальных субъектов - составляло сущность партии «нового типа» и ее расширенного, тоталитарного издания после октября 1917 г. - номенклатуры.[307]

Реализуя и развивая указанную внутреннюю логику, большевистская партия последовательно превращала в свои орудия, в свою внешнюю сферу все институты государственной власти и общественной самоорганизации (Советы, госаппарат, профсоюзы, кооперативы, СМИ, среднюю и высшую школу, научные и культурные общества, добровольные объединения), ликвидируя те из них, которые не поддавались «переплавке» (сельские общины, земства и городские думы, политические партии). В результате была не только установлена монопольная власть компартии (партокра­тия), не только рос новый партийно-государственный аппарат (нео­бюрократия) - был создан особый социум «диктатуры пролетариата». Не будучи формой свободной самоорганизации для защиты и представительства своих интересов, этот социум вместе с тем охватывал «передовой слой рабочего класса», через который, по выражению Ленина, осуществлялась власть (широкая рекрутация «сознательных» пролетариев в госаппарат, мобилизации рабочих в Красную армию и ВЧК, рабочие продотряды и деревенские комитеты бедноты, осуществлявшие продовольственную диктатуру), и шире - массовую пролетарскую клиентелу новой власти в городе и деревне. Внутренней формой социума «диктатуры пролетариата» стала номенклатура.

В декабре 1919 г. в низовые парторганизации была спущена директива, предписывающая создавать партийные ячейки в любой организации, учреждении или на предприятии, где работают не меньше трех коммунистов. «Три коммуниста» занимались, понятно, не политическими дискуссиями, а контролировали администрацию и состояние дел в трудовом коллективе, т.е. приобщались к выполнению властных функций. IX съезд РКП(б) рекомендовал партийным организациям всех уровней составить списки лиц, пригодных для «выдвижения». В кандидаты на выдвижение и выдвиженцы попадали не только партийцы, но и беспартийные. Система номен­клатуры быстро совершенствовалась. В середине 20-х годов номен­клатуру центральных органов ВКП(б) составляли три категории назначений. В список №1 входили должности, назначение на которые осуществлялось постановлением Политбюро ЦК; в список №2 - должности, назначение на которые осуществлял Орграспредотдел ЦК. Кроме того, осуществлялись назначения по спискам, устанавливаемым госучреждениями, но по согласованию с Орграспред­отделом ЦК - так называемая «ведомственная номенклатура» №3. По указанным спискам проходили должности не только в государственных учреждениях: административных, советских, судебных (включая и судей, и народных заседателей), - но и в «об­щественных» организациях: профсоюзах, комсомоле, всех кооперативных центрах, кооперативных банках, МОПР, Осоавиахиме и т.д.[308] Нижестоящие партийные комитеты всех уровней имели, соответственно, свою номенклатуру, которая также делилась на собственно номенклатуру парткомитета и учетно-контрольную номен­клатуру. Все позднейшие «доводки», включая компьютеризацию, принципиально не меняли сложившейся в 20-е годы системы.

Рассматривая феномен тоталитарной однопартийности, М.Дю­верже отметил отличия фашистских и коммунистического монопартийных режимов.[309] Фашистские партии были закрытыми и превращались в общества ветеранов революции. Компартия, практикуя массовые чистки, а после их отмены - индивидуальное исключение из партии, в то же время была открыта и поддерживала регулируемый рост численности; причем с конца 30-х годов возможности вступления в партию для непролетариев расширились и рост численности ускорился. Эти несходства, объясняет Дюверже, обусловлены принципиально различными концепциями. Фашистские партии срослись с государством (став, скорее, подчиненным элементом), осуществлявшим консервативную внутриполитическую стратегию. Коммунистическая же партия решала задачи мобилизации населения на радикальные социальные преобразования. С этим можно согласиться, но нужно подчеркнуть, что такая мобилизация не сводилась ни к убеждению, ни к насилию, ни к традиционной комбинации кнута и пряника. Сообразно стратегической цели (замена социальной стихии научно организованным, по плану развивающимся обществом) коммунистическая партия - через массовое членство, официальные «непартийные» институты и неофициальную номенклатурную систему - не только присутствовала во всех социальных ячейках, но переиначивала их по своему образу (идеологическим определениям) в искусственные структуры с превращенной логикой эволюции, лишенные внутренних потенций саморегуляции и саморазвития. Результатом таких превращений (и привычным решением проблемы недостаточной «зрелости» масс) было замещение активности (включая постоянное пресечение «неправильной» спонтанной активности) таких кастрированных социальных совокупностей активностью их «передового слоя», т.е. соответствующей номенклатуры. Поэтому каждый индивид должен был сообразовывать с правилами номенклатурного социума свою жизненную стратегию, карьеру в любой сфере - производственной, научной, культурной, не говоря уж о политической. Номенклатура давала не только привилегии, но и чувство разделенной ответственности за социальный порядок, интегрируя и эксплуатируя в том числе искреннее стремление («непросветленную энергию», как сказал бы Н.А.Бердяев) многих людей улучшить этот порядок. Общенародная (тоталитарная) партия (номенкла­тура) организационно, идеологически, психологически обеспечивала особого рода всеобщую сопричастность - массовую ответственность безответных масс (не забудем, что и репрессии были массовыми не только по числу приговоренных, но и по числу приговаривавших к смерти: голосованием на митингах, письмами в газеты, уроками в школах и т.п.).

Организованный таким способом советский народ «сверху» представлял собой преимущественно номенклатуру, а «снизу» - преимущественно массовую клиентелу. Все ячейки тоталитарного социума - отдельные парторганизации и КПСС в целом, социально-профессиональные и социально-демографические совокупности тру­дящихся, ведомства и местные сообщества - были изоморфны, т.е. имели такую же структуру. Социум «советский народ» вырос из социума «диктатуры пролетариата», точнее последний, поглотив все социальное пространство, стал общенародным. Становление новой исторической общности, таким образом, было связано, во-первых, с особым типом развития пролетариата - его превращением не в класс гражданского общества, а в массовую клиентелу «партии-государства»; во-вторых, с пролетаризацией (фабрика - модель социальной организации, индустриальный труд - образец для крестьянства и интеллигенции) всего общества, превращением его в массу трудящихся. Если Маркс полагал, что пролетариат призван ликвидировать разделение человеческой деятельности - «уничтожить труд»[310], то большевики построили «царство труда». Пролетарии-трудящиеся, как таковые (т.е. взятые как функционеры производства, а не самодеятельные участники различных ассоциативных связей: семейных, общинных, корпоративных, гражданских, культурных), исполняют заданный план деятельности и заинтересованы непосредственно лишь в достаточном и стабильном уровне потребления. При этом «диктатура пролетариата» ликвидировала условия свободного и самостоятельного выражения рабочими даже узкопрофессиональных и потребительских интересов, т.е. устранила саму возможность их объединения в профессиональные корпорации, удерживая рабочих в состоянии массы. Зато перед пролетариями открывались номенклатурные каналы роста: они могли реализовать свои притязания, выполняя роли передовика, активиста-общественника и, наконец, функционера - партийного, советского, профсоюзного, комсомольского и т.п. Массовая клиентела коммунистической власти не исчерпывалась пролетариатом. В конце 20-х гг., до начала индустриализации, общая численность служащих аппарата власти и управления в СССР даже превышала число рабочих в крупной промышленности. Еще один слой госклиентелы составляли деревенские пролетарии и бедняки - 35% крестьян было освобождено от сельхозналога, - сельские аутсайдеры активно участвовали в коллективизации, раскулачивании и окончательной ликвидации общин. Но «рабочий класс» был все-таки привилегированной клиентелой. Рабочие пользовались существенными преимуществами: потребительскими (снаб­жение через ОРСы), политическими (до 1936 г. рабочие формально имели преимущественное избирательное право, но главное - это огромное значение анкетного пункта о соцпроисхождении для поступления в ВУЗ, для любой служебной карьеры), а также психологическими (как пел в одной из своих песен А.Галич: «...и о том, что я самый геройский герой, передачу охотно послушаю»). Не случайно в годы «великого перелома» конца 20-х - начала 30-х особенно активно действовала система социальных «лифтов»: росло число рабочих в местных и центральных Советах, рабочие принимали активное участие в чистке госаппарата (1929-1932 гг.), одновременно шло «выдвиженчество» рабочих с производства на работу в госаппарат и практиковалось даже «соцсовместительство», т.е. совмещение работы на производстве и в аппарате.[311]

После колхозного закрепощения крестьянства[312] усилилось внеэкономическое принуждение и в промышленности[313]. Необходимым элементом административно-командной экономики была разветвленная система контроля и надзора, действовавшая в общем режиме государственных репрессий.[314] Несанкционированная перемена места работы и жительства была донельзя затруднена, причем не только административным способом. Ведь и жилье, и снабжение необходимыми товарами работники получали на своих предприятиях. Индустриальные, транспортные и строительные наркоматы были не просто правительственными органами, а гигантскими трудовыми империями с особыми системами социального обеспечения; при этом «приоритетные» отрасли предоставляли некоторые льготы для своих работников. Рабочие массы, таким образом, делились на массовые клиентелы ведомств и далее - ведомственных предприятий. Институт прописки стал еще одним важным средством административного контроля и, что следует особо подчеркнуть, социального ранжирования.[315] Едва ли не крепостная зависимость индивидов внешне носила анонимный, институциональный, так ска­зать, объективный характер. К тому же такая зависимость часто оборачивалась привилегией в сравнении с людьми, закрепившимися в социальной иерархии на ступеньку ниже (горожане - колхозники, жители столиц - жители малых городов, «стахановцы» - просто рабочие, работники предприятия «союзного значения» - работники непривилегированных предприятий и т.д. и т.п.).

В послесталинское время отношения «верхов» и «низов» советского народа определялись следующими главными факторами. (1) Прекращение репрессий устранило необходимый элемент мобилизационной экономики. (2) Десакрализация Сталина разрушила миф, в котором коренилось массовое чувство к власти - страх-любовь. (3) Административно-командная экономика превратилась в экономику административного торга, путем которого определялись народнохозяйственные приоритеты и планы. Следствием-при­чиной такой эволюции было вычленение ведомственных и местниче­ских интересов, объединявших в борьбе за монополии-привилегии не только номенклатурные группы, но и их массовые клиентелы. (4) С исходом большинства населения из сел и деревень иссякал важнейший ресурс экстенсивного развития. Наряду с демографическими последствиями войны, это определило дефицит рабочей силы в чрезвычайно трудоемкой социалистической экономике. (5) Выросла самовольная социальная мобильность и степень персо­нальной автономности: появилась возможность менять место работы, заниматься побочным трудом и даже нелегальным предпринимательством[316]. (6) Стабилизация управленческих кадров означала, помимо прочего, закупорку номенклатурных каналов для широкого выдвижения «представителей» масс.

Итак, с установлением всеобщего «Царства труда» стало окончательно ясно, что в нем кто-то всегда будет трудиться, а кто-то - царствовать. Деструктурированный, стрессированный мобилизациями и репрессиями социум, где все были потенциальными «выдвиженцами» (или на Олимп, или в Тартар), наконец, остыл: ставшая номенклатура и ставшая клиентела-масса приобрели инерцию устойчивых интересов. Как только «общенародное государство» перестало делать трудящимся предложения, от которых нельзя отказаться, трудящиеся, став в известных рамках хозяевами своей рабочей силы, получили ресурс для торга. При блокировании госкапиталистической эволюции (при новых пароксизмах «обобщест­вления» и повторяющихся приливах борьбы с самовольной экономической активностью населения) номенклатура расплачивалась с массами за труд и лояльность по-социалистически: гарантией занятости и зарплаты (с 1966 г. и в колхозах), стабильными ценами, низкой требовательностью к интенсивности и качеству труда. Этот неартикулированный «социальный контракт», особенности которого мы рассмотрим позже, был по существу всеобщей формой социального паразитизма, и законом его саморазвития была убывающая продуктивность. С исчерпанием естественных, демографических и природных, ресурсов и с угасанием мобилизационного импульса квазииндустриальная экономика забуксовала. Наметившийся в 50-60-х годах рост жизненного уровня прекратился, но уже в условиях городских стандартов жизни и неизбежного сравнения с «гниющим капитализмом».

Из сказанного ясно, что попытки раскрыть природу номенклатуры через категории «партия», «бюрократия», «класс» являются неудачными аналогиями. Эти определения описывают совсем иные объекты. Партии, например, суть форма групповой политической конкуренции, КПСС же - это специфическая превращенная форма номенклатурной организации.[317] Отличия «крупной и средней номенклатуры» от «крупной и средней буржуазии»[318] тоже вполне очевидны: конституирование по признаку власти, а не частной собственности; иерархическая, а не горизонтально-ассоциативная инфраструктура; навязывание индустриальному производству собственной логики, а не деятельность, сообразная логике индустриального производства.

Теперь относительно бюрократии. Под последней принято пони­мать специализированный аппарат управления и профессионально занятую в нем социальную группу. Номенклатура широко использовала бюрократический инструментарий, ее ядро и внутренние сферы организованы как аппарат. Но если бюрократическая страта - образование принципиально частичное, вторичное и подчиненное суверену (будь то венчающий сословную организацию монарх или общество в лице своих представителей), то номенклатура не только сама является верховной властью, но переделывает по своему образу и подобию все общество. Организационным принципом бюрократии выступает специализация (сообразно логике предмета деятельности). Принцип внутренней организации номенклатуры - замещение самодеятельности (и, следовательно, нарушение предметной логики), наоборот, ведет к дублированию: социальных субъектов, функций, аппаратов, правил. «Беспартий­ные» ячейки социалистического общества замещаются парторганизациями, номенклатурный отбор замещает выборы депутатов в Советы. Но дублирование пронизывает и саму пирамиду управления: исполкомы замещают советы (в которых президиумы уже под­менили работу депутатов); соответствующие партийные комитеты дублируют работу исполкомов. На самом верху Секретариат ЦК дублирует работу Совмина (кроме того, функции Совета Министров во многом дублируются Президиумом Совмина).[319] Следует подчеркнуть, что в Конституции и законах СССР определялся иной порядок выборности и назначения, подотчетности и подконтрольности властей, - однако конституционный порядок оставался фикцией, точнее, описанием официального ритуала, прикрывающего действительность власти. Деятельность собственно партийных структур подчинялась тем же правилам: формальные нормы определялись Уставом КПСС, а действительный порядок был закреплен обычаем. Номинально руководящий орган партии - Центральный Комитет - реально представлял собой все ту же номенклатуру, определяемую Политбюро, вернее, наиболее влиятельными его членами. Но и Политбюро не являлось единственным верховным органом. Еще в 1919 г., наряду с Политбюро, было создано Оргбюро ЦК, при этом организационной и кадровой работой, наряду с Оргбюро, занимался Секретариат ЦК; в дальнейшем закрепилось дуальное строение партийной верхушки: Политбюро и Секретариат. В Секретариате существовала формально подчеркнутая градация секретарей, члены Политбюро обладали формально равным статусом, но на деле у каждого было свое место во властной иерархии. Таким образом, в отличие от бюрократической, внутренняя организация номенклатуры основывалась на многократном дублировании функций и мнимом юридизме, когда нормы письменного права существовали, но действительный порядок определялся не ими, а номенклатурным обычаем. За этими функциональными отличиями стоит принципиальное различие в генезисе-сущности двух образований. Бюрократия выступала, как подчеркивал М.Вебер, носителем рациональности, имманентно свойственной буржуазному обществу. Номенклатура, будучи продуктом и средством негативного синтеза, приняла бюрократическую форму, но устранила культурные и структурные основания рациональности. Даже широкие заимствования индустриальных технологий для ВПК, обусловившие растущий управленческий технократизм, были подчинены идео-логике номенклатуры.

В литературе неоднократно проводились параллели между номенклатурой и системой власти-собственности в традиционных обществах. Действительно, можно выделить довольно много сближений, причем не внешних, а содержательных: нерасчлененность власти, собственности, идеологии; синкретизм номенклатурного управления - от хлебопашества до стихосложения; извлечение функционерами номенклатуры не прибавочной стоимости, но прибавочного престижа; обычай подарков вождю и обмена дарами. Однако, как отмечалось, в советском социуме (за исключением, кажется, Центральной Азии и Кавказа) тоталитарный тигель переплавил самые основы традиционализма. Социалистический возвратный синкретизм есть кажимость, которая скрывает (и обнаруживает) негативный синтез. При всей схожести, феномены тоталитарной номенклатуры и традиционной власти-собственности имеют различное содержание. Явно ретроспективное определение «власть-собственность» имеет в виду, так сказать, натуральный социум с характерной для него слиянностью персонального и социального, социального и ландшафтного, различных сторон социального. По­лярность структуры такого социума повторяет природную полярность Инь и Янь. Сколь бы многоэтажна ни была надобщинная политическая организация, она подобна естественно растущему кри­сталлу. Верхняя, точнее центральная, варна аккумулирует общинную, родовую, племенную, этническую мощь, самость. Кастеизация традиционного социума может консервировать его на очень длительное время (его внутреннее время не осевое, а цикличное). Иное дело - номенклатура, возникшая как реакция на модернизацию и ее замещение. Обоснованием тоталитарной власти выступает не традиция, а идеологический проект. Реализация коммунистического проекта направила энергию взрыва не столько на внешнюю, сколько на внутреннюю агрессию, на самопожирание нации. Номенклатура, устраняя и замещая традиционные и гражданско-правовые структуры, как было показано, не аккумулировала, не монополизировала их самость, а разрушала ее. Круги номенклатуры есть круги отчуждения (замещения) самости. Поэтому номен­клатура оказывается формой, пожирающей содержание, - черной дырой истории. Она принципиально не консервативна, ибо разрушительна. Энергия коммунитас, которой питалась партийная завязь номенклатуры, быстро иссякла - созданный как средство и тело коммунизма Аппарат черпал энергию в переплавке общества, сжигая его богатые ресурсы. Отказ от новых изданий революции ускорил энтропию партии-государства. Едва став собой, номенклатура начала распадаться. Попытки же очеловечить социализм: полупризнать право индивидов на частную жизнь, автономность семьи, собственную логику науки и культуры - еще раз обнаружили несовместимость естественного человеческого самовыражения и саморазвития с основами бытия/сознания номенклатуры, химеричность собственного ее содержания. Но эта химера превращала в себя весь социум, поэтому распад номенклатуры грозит обернуться распадом социума, на котором она паразитировала.

Глава 4.   Превращенные формы патрон-клиентных отношений

Концентрация ресурсов социальной власти партийно-государ­ственным аппаратом означала их концентрацию в руках конкретных функционеров аппарата. Поэтому номенклатура закономерно и неизбежно порождала отношения персональной зависимости - неофициальные клиентелистские связи. Необходимы, следовательно, анализ этой «теневой социальности» и концептуализация ее феноменов. Выражусь более определенно: без усложнения структурно-функциональной модели тоталитарных институтов путем ее синтеза с концепцией «теневого» клиентелизма, невозможно дальнейшее продуктивное осмысление того, как и почему происходила эволюция номенклатуры, ее распад и посттоталитарная трансформация.

М.Восленский хорошо описал роль и значение личных связей в номенклатурном отборе кадров: попадание в «обойму» перспективных работников, закрепление в «активе», переход в аппарат и собственно аппаратная карьера зависели от протекции вышестоящего номенклатурного чина и включенности в отношения групповой поруки.[320] После Сталина устойчивость клиентарных отношений как воспроизводящегося типа социальных связей превратилась, наконец, в устойчивость конкретных клиентел.[321] Нормой и идеологическим постулатом стало «доверие к кадрам» - зависимость номенклатуры от вождя сменилась зависимостью вождя от соотношения сил между номенклатурными группировками и клиентелами, - произошла передача статуса от отцов к детям. Наместники стали напоминать «кормленщиков», а затем даже удельных князей и вож­дей наций: обеспечение номенклатурной автономии стало осознанной целью, критерием силы и авторитета провинциальных (осо­бенно республиканских) властителей. Патронат провинциального партийного вождя охватывал обычно всю областную номенклатуру от руководителей регионального Совета и Исполкома (Правитель­ства) до редакторов газет и заведующих вузовскими кафедрами. Ряд должностей, прежде всего в силовых структурах, находился в двойном подчинении: местном и ведомственном. Руководители особо крупных и важных предприятий входили в центральную номенклатуру и могли даже конкурировать за влияние с «первым». Поэтому в индустриальных регионах номенклатурный социум был сложнее устроен и не сводился к единственной клиентеле областного руководителя. Важной составляющей персонального патроната были торговые работники, через которых функционер-руководи­тель осуществлял непосредственный обмен власти на материальные блага. Наверху руководители регионов были лично связаны с теми или иными сотрудниками аппарата ЦК и Совмина, секретарями ЦК, в идеале - с Генеральным.[322] От силы этих личных связей зависел неофициальный номенклатурный ранг не только самого регионального руководителя, но и возглавляемого им региона с его производственными, социальными комплексами, со всем подведомственным населением.

При «росте» руководителя его клиенты также могли надеяться на повышение, а особо приближенные лица - даже на перевод в центральный аппарат, где они за своим патроном опять же включались в ту или иную номенклатурную группировку. В литературе не раз упоминалась, например, борьба в ЦК КПСС между «брежнев­цами» и «шелепенцами»; известен и внушительный список руководящих лиц, входивших в личную клиентелу Л.И.Брежнева, ядро которой составляли выходцы из Днепропетровска и Днепродзержинска. В.Болдин в своих мемуарах (это ценный источник, в котором интересно и то, что сообщает автор, и то, как он сообщает: книга В.Болдина - замечательный образец номенклатурной ментальности) рассказывает о постоянной борьбе группировок, сопровождавшей восхождение и секретарство М.Горбачева. Из отдельных фактов, общих слов и намеков автора вырисовывается картина острой и масштабной борьбы личных клик в партийном руководстве, которая велась «с давних пор» и включала широкий набор средств - даже, например, использование агентуры внешней разведки для компроментации соперника. Естественно, что наибольшими возможностями для усиления личной власти обладал генеральный секретарь. Каждое новое секретарство начиналось с подчеркивания принципа коллективного руководства, - но это до тех пор, пока генеральный секретарь постепенно не «подтянет» и не расставит на ключевых постах «своих людей». Тогда он мог практически единолично, либо советуясь с наиболее близкими ему членами Политбюро, определять состав ЦК и местных руководителей. Правда, Л.Брежнев, Ю.Андропов и К.Черненко пользовались этими возможностями весьма осмотрительно, соблюдая сложившееся обычное право номенклатуры. Личная зависимость членов партийного ареопага от генерального секретаря распространялась далеко за рамки службы: ему лично подчинялся отвечавший за их охрану начальник 9-го управления КГБ, о состоянии их здоровья генеральному сообщал начальник 4-го управления («кремлевки») Минздрава, генеральный лично распределял между ними так называемые «дачи». При смене генерального секретаря сама собой разумелась и замена управляющего делами ЦК КПСС, отвечавшего за партийные финансы, спецстроительство, гохран. Поразительно, но факт: только в 1984 г. пенсионное обеспечение партийных и советских работников было поставлено на законную основу! Как отмечает бывший секретарь ЦК КПСС Е.Лигачев, «при Брежневе пенсионное обеспечение партийных руководителей зависело чаще всего от связей с тем или иным членом Политбюро и самим Леонидом Ильичем»[323]. Но и после 1984 г. такие не менее пенсии значимые блага, как медицинское обслуживание, дача, вызов машины в конечном итоге зависели от расположения к человеку Горбачева[324].

Из развернутого в предыдущих главах понимания тоталитарной номенклатуры и номенклатурно организованной массовой клиентелы должно быть ясно, что исследование номенклатурной клиентарности не может ограничиваться только «высшими сферами» или рамками «аппарата», но затрагивает более широкий спектр социальных отношений. Расширенному воспроизводству и укреплению клиентелистских связей и клиентарных отношений в советском обществе способствовали прекращение репрессий, демифологизация власти и признание частного интереса, что сразу повлекло бурный рост «теневой экономики» и всеобщего «блата». Превращение клиентарных отношений в «нормальный» элемент советского строя было связано с еще одним важным процессом - развитием номенклатурного квазикорпоративизма в форме ведомственности и местничества. При коммунистическом режиме легитимация и институционализация даже административных корпораций была исключена - они оставались недооформленными суррогатными общностями. В этих условиях важнейшей формой реализации ведомственных и местнических интересов, а также разрешения связанных с этими интересами противоречий были так называемые «связи». Конфликт статусно-потребительских интересов выводился при этом в сферу индивидуальных, неформальных отношений. Консенсус достигался не через институционализацию кон­фликта, т.е. открытое столкновение организованных интересов, а индивидуально, путем торга и предоставления исключительных привилегий. В результате, моменты, которые могут породить настроения отрицания системы, напротив, использовались в качестве стимулов к участию в благах, которые данная система может предоставить. Этот механизм был универсален и действовал на всех уровнях: всеобщем, групповом, индивидуальном. Таким образом, содержание групповых и индивидуальных интересов в советском обществе определяла номенклатурная монополия-привилегия: от монополии на Власть-Истину до удовлетворения элементарных жизненных потребностей «по знакомству». Универсальной формой реализации интересов являлись клиентарные отношения.

Итак, номенклатура, нацеленная на тоталитарную организацию общества, сама «из себя» порождала отношения не просто непредусмотренные, а прямо отрицавшиеся такой организацией, - частные отношения господства, зависимости и «политической» поддержки. Как ни парадоксально, эти отношения стали не только неизбежным спутником, но и необходимым элементом системы, условием ее функционирования и воспроизводства. Ведь существование только в качестве винтика тоталитарного механизма не могло бы быть выносимым, если бы оно не «очеловечивалось» и не «одомашнива­лось» патриархальностью, приватными отношениями покровительства и личной преданности. Стало быть, неформальные, неидеологические персональные связи выполняли важную функцию(?): они компенсировали отчуждение, смягчали дисциплинарные воздействия, давая известную свободу (порой значительную) от официальных правил. Однако компенсаторную и адаптационную роль клиентелистских связей никак ведь нельзя признать функцией номенклатурной организации! Мало помогает делу и введенное Мертоном понятие латентной функции (непреднамеренного след­ствия)[325]. Проблема не только в незапрограммированности клиенте­листских отношений, но в их разрушительности для функционирования номенклатурной организации, в угрозе самим ее основам, - причем угрозе, вполне осознаваемой и учитываемой. Номенклатура не могла признать и допустить свободное развитие патрон-клиент­ных отношений, ибо они подрывали тотальность идеологического порядка, «общенародную» монополию власти, кем бы она ни олицетворялась: Вождем, или «коллективным руководством». Поэтому, пронизывая весь социум и в первую очередь саму номенклатуру, клиентелистские связи оставались «теневыми»: не просто неформальными, а нелегальными, вообще неартикулируемыми. Замечательный пример этой особенности номенклатурного бытия/сознания - рассказ В.Болдина о том, как поражены были он и секретари ЦК А.Н.Яковлев и Г.П.Разумовский предложением Р.М.Горбачевой дать клятву личной верности ее супругу[326] Обличительный тон и сам стиль письма Болдина не оставляют сомнения в том, что формальная клятва личной преданности - явление для номенклатурного функционера необычное и неправильное. Оппозиция «теневой» и «идеологической» социальности демонстрирует как нельзя более ярко сущностную химеричность советского социализма: повсеместные и повседневные социальные связи выступают неузнаваемой, непризнаваемой «тенью» официальных «социалисти­ческих» отношений, лишенных собственного содержания.

Таким образом, структурно-функциональный анализ приходит к парадоксу: клиентелистские отношения должны быть признаны одновременно и функцией и дисфункцией... Между тем, этот парадокс выражает действительную природу исследуемого социального объекта. Для выяснения вопроса лучше рассмотреть ситуацию с точки зрения методологического индивидуализма и социального взаимодействия. Даже в предельно жестко организованной тоталитарной системе остаются «зоны неопределенности», в которых индивиды действуют по собственному усмотрению и реализуют собственные, не предписанные системой интересы. При этом индивиды вступают во взаимодействие. Наиболее эффективные «ходы» их самодеятельности становятся устойчивыми моментами взаимодействия, воспроизводимыми практическими обычаями. Именно «теневые» действия и отношения индивидов, реализуемые в рамках заданной структуры, но нацеленные не на ее воспроизводство, а на увеличение собственного выигрыша, превращали тоталитарную систему в мир, где «можно жить», делали номенклатурную организацию социально приемлемой. «Натурализация» номенклатуры, следовательно, достигалась за счет коррумпирования, порчи официальных институтов и деградации социальной практики индивидов.

Чтобы правильно понять характер клиентарных связей в советском обществе, следует отказаться от прямых аналогий, ограничивающихся переносом на советскую действительность понятийных пар сюзерен/вассал и патрон/клиент.[327] В отличие от античной клиентелы или средневекового феодализма, отношения персональной зависимости и солидарности в номенклатурно организованном социуме представляют собой продукт негативного синтеза - превращенную форму традиционного патроната. В советском обществе быть уважаемым и нужным, иметь доступ к распределению каких-то благ, вообще иметь некое «значение» и влияние можно было, только обладая номенклатурной должностью (хотя бы вахтера) или номенклатурными связями. Не традиционная общность (семья, род, община) или вольная дружина, не личное могущество, богатство или профессиональный статус, а тоталитарная номенкла­турная организация и только она была легальной основой клиентарных связей. Номенклатурное «лицо» не олицетворяло традиционного авторитета, не излучало харизмы; «патрон» был не собственником ресурсов власти, а функционером. Таким образом, «личные связи» советского человека несли печать обезличенности, анонимности - и тогда, когда их скрывали, и тогда, когда ими кичились.[328] Частая сменяемость функционеров в сталинское время (и непросто сменяемость, а страшное переворачивание: вождь/враг; палач/жертва), подчеркивая временность и служебность любой персональной власти, лишь более явно обнаруживала вещный характер «личных связей» в номенклатурном социуме.

Номенклатурная организация социума влечет деградацию традиционного социального содержания связи «патрон - клиент»: клиентарные отношения теряют договорный характер. Отношения патрона и клиента, сюзерена и вассала основывались на договоре-клятве, они были закреплены традицией, обычным правом, этосом (карма, сословная честь) и, как правило, наследовались. В буржуазном обществе договорная основа отношений «патрона» и «клиента», несмотря на их неформальный характер, не только сохраняется, но утверждается формальным равноправием контрагентов и является само собой разумеющейся. Все эти «излишества» в номенклатурном социуме отсутствуют. Отсюда, между прочим, принципиальная неблагодарность номенклатурных вождей (например, неблагодар­ность М.Горбачева, которую постоянно подчеркивают его бывшие соратники). Неартикулированные, без ясных договорных обязательств, свободные от каких бы то ни было традиционных и правовых ограничений отношения личной зависимости сводятся к единственному «правилу»: у кого сила, тот и прав. Подобное животнообразное поведение, в цивилизованном обществе вытесняемое в маргинальные сферы, в советском - вновь стало общераспространенной моделью общения, жизнедеятельности. Отмеченные А.Анто­новым-Овсеенко[329] параллели в поведении уголовников и Сталина со товарищи имеют более глубокий смысл, чем может показаться на первый взгляд. Дело, однако, не в уголовных замашках конкретных большевистских главарей, а в доминирующем архетипе социального бытия/сознания. Общераспространенности таких установок и привычек способствовали армия и лагерь - маргинальные образы жизни, ставшие в СССР важнейшими (пере)воспитатель­ными учреждениями, основными институтами социализации, вытеснившими общину, теснящими среднюю и высшую школу, превратившими в свое продолжение городские дворы.

Условием и следствием укрепления клиентарных связей в обществе «развитого социализма» был переход от террористического беспредела («умри ты сегодня, а я завтра») к номенклатурному «обычному праву» («живи сам и дай жить другому»). В основе этой значительной перемены в психологии и сознании лежало фактическое признание за индивидами права на достигнутый ими номенклатурный статус и на пользование связанными с этим статусом ресурсами - право кормления с места, т.е. номенклатурной ренты. Конечно, данные нормы поведения не были обычным правом в собственном смысле слова: они не были закреплены устным правовым обычаем, не были оформлены открытым, апеллирующим к свидетелям договором, ибо вообще не могли быть ясно, последовательно, систематично и публично артикулированы. Такие «пра­вила» повседневного общения были сугубо антизаконными. Советские люди привыкали жить, если не вовсе по-блатному, то уж во всяком случае по блату. Трудно подобрать исторический аналог такому повседневному конфликту (конфликтной повседневности) языка-сознания: официальных, публичных правил и неофициальных, лишь приватно артикулируемых, но всеобще распространенных норм поведения.

Всеобщая распространенность указанных обычаев означает не только повсеместность на индивидуальном и групповом уровнях, но и бытование их на уровне всеобщего. Речь идет о подспудно складывавшемся на основе того же номенклатурного обычая «социаль­ном контракте»: управляющие получают номенклатурную ренту, управляемые же, помимо гарантированной пайки и набора бесплатных госуслуг, пользуют («несут») то «народное добро», с которым работают, - кроме того, они вправе искать лучших условий государственной барщины и фактически могут уклоняться от нее. Такой контракт представлял собой не столько форму взаимной ответственности, сколько форму взаимного прощения. По негласному уговору, то бишь по умолчанию, «низы» прощали «верхам» превращение власти в источник индивидуальных доходов, а «верхи» прощали «низам» недисциплинированность, плохую работу на государство и нелегальную работу на себя.[330] Без репрессий добиться интенсивного труда от работников можно было только в обмен на специальные блага и привилегии: если нельзя принудить, нужно делиться. Такой сговор по умолчанию действовал на всех уровнях: от бригады и цеха до страны в целом. В приложении №1 на примере конкретного предприятия показано, как «социальный контракт» по-советски складывался в качестве практического обычая: из обычной индивидуальной и групповой практики, неофициальных клиентарных отношений и связей.

Каким же образом советский человек преодолевал глубокий разрыв между официальной и неофициальной жизнью? Ссылки на всеобщую ложь неудовлетворительны так же, как и на всеобщую веру; тезис об интеллектуальной раздвоенности («двоемыслии» - по определению Дж.Оруэлла) лишь дублирует вопрос: объяснить нужно именно то, как два типа мышления соединяются в одном. Чтобы понять, как массовое сознание связывало ослабленный идеологический миф с повседневной реальностью, нужно выявить и проанализировать такую его форму, как «фольклорная идеология». Структурацию этой ментальной формы можно выявить в процессе реагирования массового сознания на десакрализацию Культа, когда попытка Власти очеловечиться, заговорить человеческим языком обернулась разрушением тотальности мифа и профанацией. Немигающий взгляд Власти сменился всеобщим подмигиванием. Свалив идола, Хрущев стал профаном. Мифологическое время кончилось... Труд удержания противоречий, с которыми не справлялась «научная» идеология, взяла на себя «идеология» фольклорная. Она выполняла необходимую квази-оппозиционную функцию, компенсируя тяжесть лжи «настоящей», «простой» правдой. Официальному отрицанию борьбы за власть при социализме в фольклорной идеологии соответствовало универсальное объяснение: «начальники грызутся»; пропагандистским постулатам о коллективном руковод­стве противостоял крайний персонализм восприятия властей на всех уровнях и т.д. Эти явления фольклорной идеологией (в отличие от «научной») признавались скорее нормальными - главное, чтобы при этом начальство «не забывало о деле». Дела, однако, шли плохо. Объяснение общей худости должно было быть конкретным и очевидным, поэтому оно, по сути, было тавтологично: несоответствие человеческого материала замыслу - люди испортились. Если бы каждый добросовестно трудился на своем месте, руководители заботились о людях труда, то все было бы в порядке. Не хватает умных и честных; жесткий вариант: нет Хозяина. Вто­рого Ленина, конечно, не будет, но, может быть, появится настоящий Руководитель. Следует подчеркнуть, что данные стереотипы были общими и для трудящихся масс, и для аппарата, - коммуникативных проблем между «верхами» и «низами» не было. Важным источником, позволяющим увидеть образцы фольклорной идеологии, являются как раз обращения граждан к советским руководителям - примеры такого рода ментальных стереотипов приведены в приложении №2.

Базовый стереотип фольклорной идеологии, выражающий суть практического обычая социального взаимодействия в номенклатурно организованном социуме, можно определить как двойной стандарт очереди. Люди должны получать блага в порядке очереди - это святое правило, воплощение справедливости; очереди могут быть особые, льготные и т.д., но это всегда очередь. Наруше­ние кем-либо очередности резко осуждается. В то же время каждый рад и не упускает возможности получить что-либо вне очереди. В.Заславский, привлекая работы американских советологов, делает вывод о формировании в СССР особого типа государственно зависимого работника со специфической трудовой этикой, основанной скорее на пренебрежении к труду в государственной экономике, чем на дисциплинированности и продуктивности. С этим можно со­гласиться. В то же время вызывают сомнения следующие, выделенные автором, черты советской производственной этики: вознаграждение не зависит от трудового вклада; достижение общественного благополучия не связано с трудовыми заслугами.[331] Трудовой вклад в СССР («царстве труда»!), безусловно, был нормой справедливости, служил индивидам обоснованием своего права. Определяя особенности трудовой этики и своеобразного «обычного права» в советском обществе, нужно выделить два важных момента: (а) отмеченный выше синдромом очереди и (б) примитив­ное, количественное, «барщинное» понимание трудового вклада и заслуг («горбатился», «тащил лямку», «отпахал»).

Существенной особенностью анализируемой формы массового сознания была ее неразрывная связь с тоталитарной идеологией (в чем, кстати, проявлялась тотальность последней). Связь была преимущественно не непосредственно-идейной - то есть не только, и не столько через индоктринацию, - но опосредованной: через обычную практику индивидов, реализуемую в заданных условиях номенклатурно организованного социума. Будучи обыденным сознанием, фольклорная идеология, с одной стороны, «по-житейски» решала или обходила идеологические противоречия (и даже, как показано выше, выполняла квази-оппозиционную функцию), а с другой стороны, отражала номенклатурный порядок социального существования. Сущность номенклатурного порядка заключалась в последовательном, тотальном отчуждении социальной и личностной самодеятельности. Поэтому массовое сознание, отражавшее, как данное, как должное, основы тоталитарного социума, отворачивалось от собственных основ - традиционных, религиозных, личностных. Фольклорная идеология есть массовое обыденное сознание номенклатурно организованной массовой клиентелы. Это отчуж­денное сознание вполне допускало и даже предполагало недовольство «начальством»; однако рост недоверия и неверия вызывал в отчужденном, лишившемся собственных основ сознании не самопреодоление и развитие, а лишь ускоренное нигилистическое само­разрушение.

К концу брежневского периода «ходы» фольклорной идеологии все более тяготели либо к открытому цинизму, либо к обостренному переживанию «ненастоящести» советской жизни, ее разрыва с «настоящей» советской правдой. Надежным прибежищем идеологии в массовом сознании оставался лишь оборонный комплекс. Очевидная внешняя угроза давала основание для «общего дела», потенциально способного объединить, «когда надо», весь советский народ. Последний аргумент, мобилизующий резервы «советского характера», задавал сюжетный ряд как в официальном искусстве, так и в неподцензурном (и даже нецензурном) фольклоре. Одной из главных заслуг Горбачева и, в то же время, одной из главных ошибок политики обновления социализма было разрушение оборон­ного комплекса в массовом сознании. Размывание образа внешнего врага совпало с нарастанием недовольства «начальством». Кризис паразитарного «социального контракта» по-советски был обусловлен исчерпанием нужных для его поддержания значительных естественных ресурсов и нарастанием товарного голода, а с другой стороны - прогрессирующим и явным увеличением номенклатурной ренты управляющих, что массовым сознанием воспринималось как очевидный «беспредел». В этой ситуации еще одним объективно антисистемным шагом стала гласность. Гласность - не просто возможность говорить, - это возможность понимать: факты сравниваются, обобщаются и определяются. Так массовое раздражение превратилось в убеждение: во всем виноваты «бюрократы». Ответ на сакраментальный вопрос, кто виноват? - или в митинговом варианте: кто съел мое мясо? - был найден; ответ очевидный и согласующийся со стереотипами фольклорной идеологии.

Крах тоталитарной идеологии в социуме, скроенном по идеологическим определениям, означал не обязательно пробуждение сознания, но обязательно - массовую маргинализацию. Распавшаяся тоталитарная скорлупа обнаружила отсутствие собственно общественных связей - латентная внутренняя маргинальность «прописки» индивидов в советском социальном пространстве (аппаратчик, колхозник, работник ВПК, офицер армии, преподаватель-обществовед и т.д.), стала явной. Масса людей по-прежнему ходила на работу, но утеряла план деятельности и зачастую план общения. Особенно быстро отчуждением и маргинализацией была охвачена молодежь. Инфантильный нигилизм, однако, - проблема не поколенческая: он стал всеобщим образом, вернее, безобразием мысли.[332] Нигилизм, как подчеркивал М.К.Мамардашвили, враждебен и христианству, и новоевропейскому - личностному, творческому мышлению (добавлю: и мышлению традиционному), - такой сон разума в конце XX века грозит не просто очередным социальным кризисом, циклическим всплеском аномии, но антропологической катастрофой: в самом человеке что-то существенно важное может необратимо сломаться в связи с разрушением или просто отсутствием цивилизованных основ процесса жизни[333]. Развал тоталитарных институтов мог дать только то, что он и дал - «открытие» и расширенное воспроизводство «теневой социальности»: непосредственных, ближних связей, в которых индивиды привыкли удовлетворять свои интересы, в которых они, собственно, и выражали свою индивидуальность в советском обществе. Неограниченный потребительский индивидуализм, стайность и клиентарные связи суть закономерные продукты распада номенклатурно организованного социума.

Приложение №1

Неофициальные отношения
на советском предприятии

Ниже описывается система неофициальных связей на одном из предприятий легкой промышленности г.Астрахани с числом занятых около 5 тыс. человек. Очерк написан по результатам собеседований с астраханским социологом В.Мониным. На «советском предприятии» работали родители и начиналась трудовая жизнь нашего респондента-эксперта.

1. Интересы, формы их реализации, зависимости

Официальные формы: место в общежитии и очередь на квартиру (движущаяся), ясли-детсад, дачный кооператив (завод помогал стройматериалами, позже стали давать ссуду под строительство), матпомощь профсоюза, продажа ширпотреба, мясной киоск.

Неофициальные формы: «несли» почти все - хищения составляли значительную часть материального благополучия работников. Начальники имели возможность брать практически легально и, соответственно, смотрели сквозь пальцы, как воруют подчиненные, если те не нарушали известной нормы. Рядовым работникам очень важно было иметь знакомых, могущих поспособствовать хищениям.

Как официальные (помимо зарплаты), так и неофициальные способы потребления были доступны практически только «своим», «кадровым», «опытным рабочим». Таковые составляли от 30% до 40%. Остальные - текучая рабсила: временные рабочие, приходящие из сел и потом увольняющиеся, ученики и ученицы, вьетнамцы. У них не было связей, поэтому им мало что перепадало. На проходной их часто ловили. Ясли, дачный кооператив, не говоря уж о квартире, им были недоступны; в мясном киоске оставались кости.

Распределение ширпотреба. Местком собирает по Х руб. В госторговле закупается по цене ниже, чем Х, или даже по той же цене товар, который продается на сторону по цене Х+n. Затем покупается вторая партия товара по цене Х. Торговая прибыль оседает и распределяется в профсоюзе. (Отсюда общее убеждение, что в профкоме работают самые отъявленные жулики.) Закупленный товар раздается в цехах, но, как правило, не весь и не всем, а лишь «опытным рабочим», - остальным возвращаются деньги. «Зажатый» товар реализуется на стороне по цене Х+n. Распределение происходит так: товар складывается у начальника цеха или мастера в «бендежке», куда заходят и выносят «опытные рабочие». Молодежь и прочие начинают «возникать». Им выбрасывают остаток - в толпе они переругиваются друг с другом.

2. Пути карьеры

Продвижению наверх способствуют исполнительность, образование. Можно, например, несколько раз членораздельно выступить на собрании (но не переусердствовать). Какие открываются возможности? Пошлют учиться и сделают мастером. Зарплата мастера такая же или немного ниже, чем у рабочего, но возможности значительно возрастают. Например, он может организовать для своей группы рабочих шабашку («установка нового оборудования») с оплатой из фонда развития производства, которым распоряжается начальник цеха. При этом с рабочими оговаривается доля самого мастера. Таких шабашек можно организовать в год 6-8. Расширяются возможности «нести» с завода, распределять ширпотреб и т.д.

Можно пойти «по профсоюзной линии». Но почему-то шли не очень охотно. Шли, как правило, женщины - и, как правило, жадные. Кампания выдвижения обычно начиналась с нелицеприятной критики «профкомовских», которые «распределяют среди себя».

Теоретически можно было идти по комсомольской и партийной «линии». Однако желающих, хотя периодически такие находились, было крайне мало. В среде рабочих это не приветствовалось: «са­чок», «в бездельники подался», «пустой человек».

3. Ментальность

Очень сильно различались поколения. Самые старшие - сталинский призыв: выходцы из сел, с неизжитым в глубине страхом, помнящие времена, когда был «порядок» и «дисциплина». Среди них были золотые мастера - как правило, сильные пьяницы, очень зло относящиеся к окружающему «бардаку». Они не воровали! Хрущевский призыв: забыли про коммунизм и занимались своим частным, семейным обустройством. Постоянно и много тащили (все в дом), но, как правило, хорошо работали. Обоснование воровства: «Все воруют, начальство ворует, значит и мы имеем право». Либо, «чтоб никто не воровал», либо, «раз сами воруют, пусть нам не мешают». Брежневский призыв: как правило, открытые циники; не только воровали, но гораздо хуже работали.

Мужчины часто читали газеты и обсуждали их в курилке. Однако идеология находилась вне и над их миром, который ограничивался частной и фабричной жизнью. Социальные институты воспринимались как данное, как нечто естественное, - их происхождение и обоснование были за пределами разумения. Исторические эпохи и социальный порядок были персонифицированы: «при Сталине», «при Хрущеве»; так же и на местном уровне: при «Боро­дине», «при Дьякове» (первые секретари обкома КПСС). Причем их должности вряд ли могли точно назвать, просто знали, что он - главный начальник. Анекдоты рассказывались, но не очень озлобленно, отстраненно: начальники - это персонажи из газет и телевизора, это из другой жизни. Секретарь горкома или обкома, посетивший предприятие, работниками воспринимался как пришелец - непонятный и скорее всего опасный; понятно лишь, что много «может». Если номенклатура, стоящая над миром работников, воспринималась смутно и персонифицировалась в главном начальнике, то свои фабричные управленцы воспринимались именно как каста. Отношение было неприязненным. Был один «парень», из слесарей, стал начальником цеха, но так сложилось - вернулся снова в слесаря. Воровал он на любой должности, но отношение к его воровству менялось: когда был «своим слесарем», относились нормально, когда вышел в начальники - осуждали. «Конторские» - все «дармо­еды» («Мы их кормим»). Что они там в заводоуправлении делают, одному богу известно. Самое лучшее, что можно было бы сделать, - это разогнать два этажа заводоуправления. Мало того, что вечно путают с нормами и расценками, «конторские» всегда успевают первыми и «трутся» у мясного киоска. Секретарь парткома при этом рассматривался как заступник перед администрацией; некоторые секретари действительно заступались, и их весьма уважали.

В начале 90-х годов воровство на предприятии продолжалось. Что такое акционирование, работники не представляли. Очень напугало работников завода массовое увольнение на одном из астраханских предприятий. Так как вся жизнь завязана на предприятие, потеря работы для заводчан - это больше чем потеря работы.

Приложение №2

Обращения советских граждан к руководителям

Объектом анализа явились обращения граждан, направленные в 1991 г. двум депутатам Верховного Совета РСФСР от Астраханской области. Просмотренные мною обращения к депутату А.П.Гуж­вину, занимавшему должность председателя Облисполкома (с осени 1991 г. - глава администрации Астраханской области), относились к первому кварталу 1991 г. Массив обращений к депутату В.М.Адрову, который в октябре 1991 г. стал представителем Президента РФ в Астраханской области, относится к осени 1991 г. - весне 1992 г.

Предметом анализа являются устойчивые стереотипы массового сознания, в которых советские граждане определяли свои взаимоотношения с государством и государственными должностными лицами.

Такие стереотипы определяются прежде всего содержанием проблем, за разрешением которых советские граждане обращались к советским руководителям. Из 106 письменных обращений граждан, накопившихся за квартал в канцелярии председателя Облисполкома А.П.Гужвина, в 56 ставился жилищный вопрос, еще в 13 - вопрос о затоплении (постоянная астраханская проблема) и ремонте жилья. Остальные, как правило, содержали жалобы и просьбы о «выделении» и «приобретении» автомобиля или других промтоваров. Впечатляет сам перечень промтоваров, испрашиваемых у областного руководителя: мотоциклы, холодильники, стиральная машина, две кровати, даже две банки с краской, семья работников совхоза выиграла в гослотерее пианино и не могла «никак добиться, где его забрать», колхозница просила об обеспечении запчастями для автомобиля «Запорожец» и т.д. Итак, граждане вынуждены были обращаться к чиновникам за удовлетворением насущных и даже самых элементарных потребностей - т.к. вопросы не решались, граждане шли по инстанциям. До областного руководителя нужно было дойти для того, чтобы получить выигранное на гослотерейный билет пианино, решить вопрос о благоустройстве поселка, отремонтировать крышу сельской школы. Вспоминая в связи с этим суждение Канта о том, что в «патриархальном» государстве подданные являются детьми, мы убеждаемся, что это не просто метафора. Гражданский инфантилизм был обязательным следствием и предпосылкой советской власти.

В подавляющем большинстве обращений, как видим, ставились вопросы потребления. Одновременно это были вопросы государственного распределения, а стало быть, вопросы очереди (на получение или право покупки). Нередко граждане жаловались на то, что их «обошли очередью», но чаще писали о том, что очередь стоит или продвигается безнадежно медленно. Поэтому большинство заявителей просило им помочь в исключительном порядке. Очень часто (прежде всего по квартирному вопросу) такая просьба обосновывалась исключительно тяжелым положением заявителей. В других случаях обосновывалось особое - по сравнению с другими - право заявителей, или просто подчеркивалось их право ожидать/тре­бовать от государства удовлетворения своей потребности. Как раз подобного рода идеологические обоснования представляют особый интерес. В свернутом виде эти обоснования содержатся уже в подписях, вернее, в определении подписантами своего социального статуса. Пенсионер, «проработавший всю жизнь», просит о выделении машины; «участник ВОВ и инвалид труда» просит о решении жи­лищного вопроса; «афганец» просит о приобретении мотоцикла; медсестра «с многолетним трудовым стажем в больнице» просит об установке телефона; пенсионерка, «отдавшая все силы колхозу», просит перекрыть крышу в доме; пенсионер просит продать ему стиральную машину, «как сдатчику мяса государству»; «отец погибшего в Афганистане сына» просит содействия в приобретении автомобиля; об этом же просит «участник ВОВ, имеющий сына - участника Афганистана». Иногда, не ограничиваясь указанием праводающего статуса, заявитель оснащает просьбу той или иной сентенцией. Например «участник ВОВ», чтобы решить в свою пользу конфликт с соседями из-за земельного участка, обращается к «руко­водителю власти» и подчеркивает, что «Советы должны защищать интересы рабочих, крестьян и пенсионеров. Да и условия должны же создаваться людям труда». Итак, граждане полагают, что их право проистекает из их труда, понимаемого как работа на государство: чем больше человек отработал на государство, тем в большем праве он просить/требовать удовлетворения своих потребностей. Наряду с трудом, праводающим основанием выступают иные жертвы в пользу государства: «ратный труд», погибший при исполнении «интернационального долга» сын, «ликвидаторство» на Чернобыльской АЭС и т.д.

Обращает на себя внимание практически полное отсутствие собственно правовой аргументации - даже там, где речь явно должна идти о правовом споре. Авторы обращений оперируют идеологическими и этическими аргументами - в тех случаях, когда заявитель говорит о «законе», он апеллирует скорее к чувству социальной справедливости. Например: «Разве по закону положено матери с взрослым сыном проживать в одной комнате? Или эти законы можно вертеть как захочется, когда начальству надо...» В этом и в других случаях граждане рассматривают свое право как следствие-условие некоего справедливого порядка, который не столько существует, сколько должен быть. Основаниями и нормами этого порядка являются правила: советские граждане должны трудиться на государство, а государство должно заботиться и обеспечивать людей труда. Нарушения обеспеченного собственным трудом (жер­твой) права граждане рассматривают как разрушение оснований социальной правды-справедливости, т.е. прежде всего и главным образом как безнравственные действия.

Сравнив обращения начала и конца 1991 г., можно обнаружить изменение лексики и тона, ставшего более откровенным, раздраженным и обличительным. Если в начале 1991 г. заявители обращались (к депутату-председателю Облисполкома) с просьбами, то в конце 1991 г. заявители чаще обращались (к депутату-представи­телю Президента) с требованиями и обвинениями. При этом стереотипы, в которых граждане определяют свои взаимоотношения с государством, остались, конечно, те же: «Работая не покладая рук, не заработали еще у государства квартиры». В то же время у граждан появилась некоторая надежда получить защиту своих прав (в том понимании, которое описано выше) со стороны новых российских депутатов и Президента. Вот типичное требование: «Навести порядок везде, где нас обирают и делают нищими. А если этого не произойдет, то зачем мы вас выбирали и такой депутатский корпус нам не нужен, который защищает не право трудящихся, а мафию». Требующий установки телефона «старшина запаса, ветеран труда, ныне пенсионер (труженик)» пишет: «Бюрократы всю жизнь обманывают и безнаказанно. Не медля их нужно убирать, тогда люди труда все дышать будут полной грудью».

Проведенный анализ источников позволяет выявить стереотипы массового советского сознания, характеризующие его как сознание массовой госклиентелы. Коллективные представления как об идеале, так и о противоречащей идеалу практике взаимоотношений трудящихся с советским государством представляют собой популярную (вульгарную), патриархально-клиентелист­скую версию идеологических постулатов, лежавших в основании номенклатурной организации социума.

В заключение отмечу, что в конце 1991 г. - начале 1992 г. в обращениях граждан появился совершенно новый поток: заявления, жалобы и просьбы, связанные с выделением земли для фермерского хозяйства, с приватизацией жилья и средств производства, с налоговой политикой.


Раздел IV

ДЕМОКРАТИЯ В РОССИИ:
ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИНСТИТУТЫ,
КЛИЕНТАРНЫЕ ОТНОШЕНИЯ

:

 
Глава 1.   Феноменология посттоталитарной власти

                 неофициальные связи в официальных учреждениях

Сегодня Россия имеет те политические институты, о которых мечтала в конце 80-х годов и которых требовала в начале 90-х российская общественность: всенародно избираемый президент, двух­палатный парламент, конституционный суд, многопартийность и др. Однако уже вскоре после начала работы новых политических учреждений к гражданам стало возвращаться знакомое ощущение, что политика - это не то, что происходит у них на глазах, а то, что прячется от них за кулисами. Несоответствие официальным установлениям и функциям реального функционирования органов государственной власти - вот первое и главное впечатление от современной российской политики. Теоретическое осмысление этой очевидной, но и сущностной особенности отечественного политического процесса следует начать с эмпирического анализа, имеющего задачей выяснить, как были запущены и как работают новые политические механизмы. В настоящей главе будут рассмотрены: тип лидерства в демократическом движении конца 80-х - начала 90-х годов (с которым, равно как и с советской номенклатурой, генетически связаны новые политические институты); «неофициальные» особенности функционирования центральных органов исполнительной власти и проведения важных институциональных реформ - государственной службы, вооруженных сил, органов государственной безопасности; политическое содержание института президентских представителей. Эмпирическое исследование практики становления и функционирования новых органов государственной власти логично завершить рассмотрением того, как вырабатывалась и принималась Конституция Российской Федерации.

Лидерство в демократическом движении

Российское демократическое движение противопоставило номенклатуре митингово-харизматический тип солидарности и политического лидерства. Массовая политизация, особенно в образованных слоях населения, участие в политическом движении многих интеллектуалов способствовали, помимо прочего, быстрому освоению демо­кратами навыков электорального маркетинга. Вместе с тем демократический сектор обновляющейся политической системы изначально отличался аморфностью, отсутствием оформленных организационных отношений между демократами. На советских съездах СССР и РСФСР образовались группы демократически настроенных депутатов, которые лишь с оговорками могут быть названы фракциями: у них не было ни фракционной дисциплины, ни единой политической программы, ни теневого кабинета. Демократические лидеры Б.Ельцин, Г.Попов, А.Собчак, ставшие в 1990 г. председателями Верховного, Московского и Ленинградского Сове­тов, не только не были представителями определенной политической организации, но и не стали формальными лидерами демократических депутатских блоков. Б.Ельцин, например, после избрания Председателем ВС ни разу не появился на собраниях блока «Демократическая Россия». Депутат В.Шейнис вспоминал, что кан­дидат на пост первого заместителя Председателя ВС подбирался на встрече только что избранного Б.Ельцина с несколькими активистами «Демократической России» (общий выбор тогда довольно случайно пал на Р.Хасбулатова, не имевшего к «Демократической России» никакого отношения), - при выдвижении вице-президента в 1991 г. ситуация была уже иной: демороссы проводили рейтинги своих выдвиженцев, но вопрос решился без них и притом в довольно пренебрежительной форме. Отцы русской демократии, выиграв выборы, предпочитали делать надпартийную политику, то есть политику аппаратную. Не демократическая партия, а «демо­кратический аппарат», вернее, аппараты при Председателях-демо­кратах стали главным поприщем не только выходцев из номенклатуры, но и политиков новой волны.[334]

Администрация Президента

После августа 1991 г. в России развернулось переустройство органов государственной власти и бурное административное строительство. При этом особенно острая борьба «в верхах» развернулась по вопросу, государственная важность которого для общественности была отнюдь не очевидной, - по вопросу об Администрации Президента. Ни в подготовленном проекте Конституции, ни в одной из публично обсуждавшихся политических программ этому институту не отводилось того места и значения, которые он приобрел в дальнейшем. Главные соперничающие партии возглавлялись Г.Бурбу­лисом - координатором избирательной кампании Б.Ельцина, назначенным на специально для него созданный пост государственного секретаря, и Ю.Петровым - руководителем президентской администрации. Эти партии принято было называть «политиками» и «аппаратчиками». Следует, однако, уточнить, что собственно партийно-политических форм взаимодействия и ответственности у демократов не сложилось - они действовали так же, как и аппаратчики, по каналам личных связей. Концепция, которую группа Г.Бурбулиса предлагала Президенту, была изложена в аналитических записках Центра «РФ-политика» и сводилась вкратце к следующему: а) Совет министров подчинить напрямую Президенту, сделав его органом хозяйственного управления; бПолитических министров объединить вне Совмина в рамках Государственного Совета, имеющего статус совещательного органа при Президенте; вАппарат Совмина расформировать, передав основную часть в непосредственное подчинение министрам, а службы общего назначения объединить в рамках администрации Президента. Авторы данного проекта, опасаясь противодействия со стороны советских депутатов, изначально и сознательно не ориентировались на его законодательное оформление, тем самым поставив себя в зависимость от расположения Президента и переоценив свои способности в аппаратной войне. Уже в конце сентября «политики» признали: «В результате того, что статус, полномочия и бюджет Госсовета не были определены законодательным путем, важнейшие государственно-политические функции, отведенные Госсовету в новой структуре власти, оказались не подкреплены организационно... Отсутствует установленный порядок, который обязывал бы руководителей и сотрудников всех рангов проводить через Госсовет проекты политических и важнейших хозяйственных решений». В то же время «Администрация Президента, изначально даже не рассматривавшаяся как самостоятельный субъект политики, становится не просто политической единицей, но своего рода гиперструктурой, на которую замыкаются и от которой зависят все государственно-политические органы»[335].

Кабинеты и коридоры Администрации стали тем «политическим пространством», в границах, точнее, в стенах которого осенью 1991 г. шел общероссийский властный передел: здесь обсуждались и проводились назначения глав государственной власти в регионах России. Никакой ясной процедуры этого важнейшего политического процесса не было. Провинциальные руководители и депутаты Верховного Совета, искавшие назначений главами региональных администраций или представителями Президента, стремились встретиться с тремя ключевыми фигурами: с Ю.Петровым или Г.Бурбулисом, а также с В.Махарадзе, возглавившим Контрольное управление Президента. Хотя Контрольное управление входило в структуру Администрации, его начальник - Главный государственный инспектор имел особый статус и, что особенно важно, право еженедельного доклада Президенту. Именно на Контрольное управление была возложена обязанность делать представление на назначение и снятие руководителей регионов. Для региональных руководителей - хозяйственников, привыкших работать с Совмином, такая ситуация была необычна и неприятна.[336] Впрочем, между представлением, сделанным начальником Контрольного управления, и кадровым решением Президента на практике всегда была того самого размера «дистанция», которую заполняли долгие аппаратные согласования и разные, часто противоположные, советы влиятельных людей.[337]

Преемник Махарадзе на посту начальника Контрольного управления Ю.Болдырев в 1992 г. трижды делал представление на снятие главы администрации Краснодарского края за грубые нарушения законодательства. Однако снят был рекомендовавшийся «спо­движником Президента» В.Дьяконов, только когда губернаторство бывшего директора завода сантехники стало уже притчей во языцех. Ю.Болдырев, полагавший, что госконтроль не должен по-разному относиться к «своим» и «чужим»[338], замахнулся даже на проверку работы московской мэрии, которую прекратил по указанию Президента. При этом он отказывался выполнять переданное ему устное распоряжение и потребовал письменного подтверждения. Такой «формализм» Болдырева вызвал неудовольствие «наверху» и, что особенно примечательно, непонимание в административной среде. После проведения проверки Западной группы войск, в феврале 1993 г., должность Главного государственного инспектора была упразднена. Контрольное управление утратило относительную самостоятельность и было однозначно подчинено руководителю Админи­страции.[339] Начальником управления был назначен А.Ильюшенко, которому предстояло заниматься «чемоданами Руцкого», побывать и.о. Генерального прокурора, так и не утвержденному Советом Федерации, и, наконец, попасть под следствие о коррупции.

Еще одним своеобразным учреждением в структуре президентской администрации стало образованное в 1991 г. С.Шахраем Государственно-правовое управление, призванное осуществлять экспертизу законов, передаваемых на подпись Президенту, а также проектов его собственных указов. Поскольку президентские указы в России выполняют роль замещающего или конкурирующего законодательства, сфера профессиональных интересов ГПУ оказалась весьма обширной[340]. Однако после ухода в 1992 г. Шахрая, конфликтовавшего с руководством Администрации и президентского секретариата, ГПУ утеряла ту самостоятельность, которую имела при своем создателе. Примечательно, что возглавивший управление А.Котенков занимался в том числе деятельностью, далекой от своих формальных обязанностей и напоминавшей скорее авантюрные похождения петровских «птенцов».[341] На долю Котенкова выпали большие политические перегрузки. Достаточно вспомнить «телеви­зионный» указ Президента в марте 1993 г., Указ №1400, заменявший - в части устройства государственной власти - Конституцию РСФСР и имевшееся на тот момент законодательство, и, наконец, осенний 1993 года бум указного нормотворчества[342]. По утвержде­нию аналитиков «Известий», Котенков не раз «приходил в ярость» от проектов указов, рождавшихся в президентском секретариате.[343] Следует отметить также постоянные трения и даже открытую конфронтацию между ГПУ и Министерством юстиции, бывшие руководители которого Н.Федоров и Ю.Калмыков не раз ревниво говорили о привилегиях президентской структуры, ее амбициозности и конфликтности.[344] Таким образом, важнейший государственный вопрос - о подготовке и правовом обеспечении указов и решений Президента - оставался не урегулированным ни законодательно, ни административно. Весьма показательно, что о неясности и запутанности процедуры разработки и «прохождения» проектов указов заявляли публично руководитель Администрации С.Филатов и первый помощник Президента В.Илюшин!

Особенностью функционирования Администрации Президента с самого начала ее работы являлось то, что формальный руководитель Администрации не был единственным ее действительным главой. До лета 1996 г. это учреждение представляло собой административный организм «о трех головах». При этом одна - формально главная - голова несколько раз менялась, а две другие оставались на местах. Речь идет о руководителе президентского секретариата и начальнике президентской охраны. Первый помощник Президента В.Илюшин возглавлял личную канцелярию Президента и расширявшуюся службу помощников (включая референтов и пресс-секретаря), определял распорядок дня Президента, состав и очередность его посетителей. По некоторым оценкам, особенно большое влияние В.Илюшин приобрел осенью 1993 года, когда в ситуации приближающегося решительного столкновения с Верховным Советом именно ему Ельцин доверил готовить указ №1400 (той же осенью проявивший колебания С.Филатов стал терять политический вес).[345] Самым же неформальным, но и самым сильным было влияние начальника Службы безопасности Президента генерал-майора А.Коржакова. Влиятельность генерала, слухи о которой муссировались уже давно, после октября 1993 г стала явной. В критические октябрьские дни Коржаков «курировал» министра обороны, руководил арестом и препровождением в «Лефортово» главных мятежников. А.Казанник, недолго занимавший пост Гене­рального прокурора в конце 1993 г. - начале 1994 г., после отставки рассказывал, что в администрации ему советовали: «Если надо подписать какой-то указ без соответствующей разработки, то это сделает не первый помощник президента. Надо обратиться к начальнику его личной охраны Коржакову - он решит все проблемы»[346]. В декабре 1994 г. разразились сразу два скандала, показавшие действительную сферу интересов и возможностей начальника президентской охраны: силовая акция президентской службы безопасности против ТОО «Группа МОСТ» и письмо Коржакова Предсе­дателю Правительства Черномырдину, в котором осуждались пра­вительственные меры по либерализации экспорта нефти и предлагалось поручить О.Сосковцу провести ревизию этих решений, восстанавливающую режим спецэкспортеров[347]. В 1995 г. в СМИ обсуждалась тема об имеющемся в президентской службе безопасности аналитическом центре, материалы которого рассылаются по узкому кругу высокопоставленных лиц. В публикуемых СМИ рейтингах ведущих политических фигур начальник президентской охраны прочно занял место сразу после Президента и Председателя Правительства.

С деятельностью А.Коржакова и его протеже Н.Егорова связана самая мрачная страница шестилетней истории Российской Федерации - война в Чечне. Н.Егоров, назначенный в декабре 1992 г. губернатором Краснодарского края (где Президент обычно проводит свой отпуск), стал в 1994 г. министром по делам национальностей, а в начале 1996 г. - руководителем президентской администрации. Именно Егоров на каком-то этапе стал координатором политики в отношении Чечни.[348] По свидетельству экспертов Ана­литического управления президентской администрации Э.Паина и А.Попова, «большая часть аппарата президента была отсечена от какой-либо экспертизы «военно-чеченских» планов, последние не обсуждались даже внутри ведомств, представленных в Совете безопасности. В Министерстве обороны решения принимались без участия его коллегии и вопреки мнению ряда заместителей министра. Егоров, глава всей операции, не посвящал в секретные планы коллегию своего Миннаца...»[349] Летом 1995 г. по требованию Государственной Думы Президент принял отставку Егорова, однако через некоторое время назначил его помощником по национальным вопросам, а после - и руководителем администрации. Возглавив Администрацию, Егоров затеял ее реорганизацию «под себя», которая затянулась не на один месяц, - и это во время президентской избирательной кампании! Экспертами отмечалось большое влияние, которое приобрел Н.Егоров в тесном союзе с президентской служ­бой безопасности. С отставкой А.Коржакова был предрешен и уход Н.Егорова.

Правительство

Российское Правительство под председательством В.Черномырдина быстро приобрело привычный по советским временам вид собрания высших отраслевых представителей. Возглавляющие административно-хозяйственные комплексы отраслевые министры и председатели госкомитетов, в свою очередь, имеют главных кураторов-представителей в лице соответствующих заместителей Председателя Правительства. Противостоящий «отраслевикам», так называемый «экономический блок», курируемый в разное время вице-премье­рами Шохиным, Гайдаром, Чубайсом, Потаниным, в соответствии с логикой развития постсоветской рыночной экономики оказался тесно связанным с интересами нового сектора - финансового капитала. Были в Правительстве и «политические» назначения, но они, как правило, определялись отнюдь не перипетиями политической борьбы «демократов-реформаторов» и «противников реформ». Так, О.Лобов - член свердловской (обкомовской) команды Ельцина стал в 1993 г. министром экономики и вскоре развернул бурную деятельность по фактической реставрации Госплана.[350] Вице-премье­ром, ответственным за оперативное экономическое управление тогда же был назначен бывший министр металлургии СССР О.Сосковец. Наблюдатели сходились во мнении, что последнее назначение (по инициативе главы правительства, как отмечалось в указе) было сделано в качестве противовеса Лобову. Однако Сосковец стал про­тивовесом не только для Лобова: он весьма удачно вписался в круг ближайшего президентского окружения - его имя все чаще стали связывать с А.Коржаковым и называть в качестве возможной замены премьеру. Политическое падение Сосковца произошло одно­временно с падением генералов Коржакова и Барсукова.

При всех кадровых перестановках Правительство сохраняло и сохраняет свой принципиально неполитический характер, характер института административно-хозяйственного корпоративного представительства (при постепенной и относительной политизации функ­циональной роли самого В.Черномырдина). Внутренняя природа определяет особенности правительственной работы: колоссальную энергоемкость, энергозатратность его «внутренней жизни», противоречивость курса и решений, одновременно стабилизационные и стагнационные эффекты.

Еще одной - весьма характерной для постноменклатурной тради­ции - особенностью устройства и функционирования российского Правительства является особая роль аппарата. Именно это гипертрофированное значение правительственного аппарата объясняет остроту не раз поднимавшегося вопроса о его переподчинении руководителю Администрации Президента.[351] Возглавивший аппарат доверенный сотрудник Черномырдина В.Квасов выстроил жесткую административную вертикаль[352] и, контролируя весь документооборот, вполне мог блокировать одни решения и проводить другие даже без ведома тех министров (например, министра финансов!), согласование с которыми по данному решению было обязательным. Конфликт вице-премьеров с руководителем аппарата вызвал даже личное вмешательство Президента. Однако отставка Квасова состоялась позже, когда уже сам Черномырдин вынужден был опасаться настойчивых попыток со стороны влиятельных фигур из ближайшего окружения Президента сменить Председателя Пра­вительства. Новый руководитель аппарата В.Бабичев, известный своими антиельцинскими выступлениями на Съезде народных депутатов РСФСР и не менее решительными пропрезидентскими заявлениями во время курируемой им избирательной кампании НДР, повысил ранг руководителя аппарата до вице-премьерского. Это, естественно, еще более усилило роль аппарата и, соответственно, бюрократизацию деятельности Правительства.

Реформа государственной службы

Следует подчеркнуть, что частые реорганизации в президентских, а также и в правительственных административных структурах проводились в отсутствие закона о государственной службе. Сама судьба этого закона и, шире, реформы госслужбы весьма показательна. Подготовка законопроекта, шедшая ни шатко ни валко, активизировалась в 1993 г., став предметом политической борьбы. Проекты, разрабатываемые в Верховном Совете, предусматривали руководство ВС государственной службой. В ответ Президент в июле 1993 г. издает указ, согласно которому образуется Совет по кадровой политике при Президенте, возглавляемый первым вице-премьером В.Шумейко и руководителем администрации Президента С.Филатовым. В ноябре распоряжением Президента в его администрации создается рабочая группа по разработке положения о федеральной госслужбе, а уже в декабре подписывается указ, который готовился не этой группой, а в аппарате Правительства. Данный указ, в отличие от проекта, готовившегося в президентской администрации, не предусматривал никакой системы управления госслужбой, но содержал поручение Правительству разработать со­ответствующие акты. Однако еще через полтора месяца указом от 12 февраля 1994 г. было образовано Управление федеральной го­сударственной службы при Президенте. В 1995 г. Государственная Дума, наконец, приняла Закон «Об основах государственной службы Российской Федерации» (о нем мы будем говорить подробно). В начале 1996 г. в ходе реорганизации президентской администрации начальником Главного управления по вопросам государственной службы и кадров назначен В.Антипов, работавший до этого в Службе безопасности Президента, но уже в середине 1996 г. Антипов ушел вслед за Коржаковым и Егоровым. Управление занимается текущей кадровой политикой, т.е. ведает назначениями и снятиями федеральных чиновников (исключая те, что подведомственны Правительству), - никакого подразделения, которое занималось бы анализом эффективности госслужбы, определением критериев такой эффективности, планированием административной реформы, в означенном Главном управлении нет.

Военная реформа

Не менее показательна судьба военной реформы. Последняя была отдана на откуп руководству Министерства обороны в обмен на столь нужную политическую лояльность генералитета. Не удивительно, что реформа была спущена на тормозах. В условиях конфронтации с Верховным Советом, а затем и с депутатским большинством Государственной Думы Б.Ельцин совсем не был заинтересован в действенном парламентском контроле за армией. Верховный Совет не смог поставить под контроль ни кадры, ни бюджет вооруженных сил. Но и президентский контроль за армией, по сути, ограничивался контролем за политической лояльностью ее командования. Демонстрируя личную преданность, Грачев получил возможность едва ли не бесконтрольно управлять армейскими делами, кадрами, имуществом и финансами. Финансирование вооруженных сил шло и идет не через федеральное казначейство, а через само министерство и уполномоченные им банки. Идея главного государственного инспектора Ю.Болдырева о создании военной инспекции в Контрольном управлении Президента была встречена в штыки генералами и отклонена Б.Ельциным[353] - вместо этого была создана военная инспекция при Министерстве обороны. Контрольное управление совместно с Генеральной прокуратурой провело в 1992 г. проверку реализации имущества и экономической деятельности в Западной группе войск (командующий М.Бурлаков). Проверка вскрыла многочисленные финансовые нарушения, факты вхождения генералов в руководство совместных коммерческих предприятий и перевода на счета этих предприятий казенных денег, предоставления привилегий фирмам в обмен на личные услуги, монопольного распределения дефицитных товаров. О результатах проверки Ю.Бол­дырев докладывал Президенту, назвав имена высокопоставленных армейских начальников. В итоге наказаны были должностные лица не выше начальника Главного управления торговли Министерства обороны и... упразднена должность Главного государственного инспектора. М.Бурлаков по завершении вывода Западной группы был даже назначен заместителем министра и лишь чрезвычайное возмущение в СМИ заставило его уйти с должности.

Новым испытанием для армии и ее руководства стала неожиданная - и в политическом, и в военном отношении - чеченская война. Министр натолкнулся на открытое сопротивление ряда генералов, выступивших против войны на российской территории или против того, что солдат бросают в бой без всякой подготовки. «Флюгерная» позиция при принятии решения о вводе войск в Чечню, публичные шапкозакидательские заявления и бездарность чеченской кампании сделали П.Грачева самым непопулярным членом Правительства. После террористического захвата заложников в Буденовске Государственная Дума потребовала отправить в отставку силовых министров и министра по национальным проблемам. Президент сменил трех министров, но Грачева оставил. Низкий профессионализм, недалекость ума и все публичные скандалы не перевесили главного качества министра - личной преданности. Уйти его заставил только успех старого знакомого и антагониста - А.Лебедя.

Реформирование органов государственной безопасности

Если реформа в армии была заморожена, то органы государственной безопасности реформировались за последние годы неоднократно. С какими целями и каким образом это делалось?

Вскоре после того как органы госбезопасности из союзных стали российскими[354], была сделана попытка объединить их в единое министерство с органами внутренних дел. Можно понять В.Баран­никова, пожелавшего, оставаясь министром внутренних дел, стать и министром безопасности, однако трудно сказать, зачем это нужно было Б.Ельцину (официально он заявил о необходимости концентрации сил для борьбы с организованной преступностью). Этот президентский указ вызвал негативную реакцию в обществе и стал первым указом, который был признан Конституционным Судом не­соответствующим Конституции. Кроме того, выяснилось, что проект указа Баранников подписал у Президента, минуя ГПУ (между тем именно С.Шахраю пришлось защищать этот указ в Конституцион­ном Суде). Дело закончилось тем, что Баранников оставил МВД своему заместителю В.Ерину. Опасения же, что контрразведку возглавят милиционеры, не подтвердились: никакой чистки Баранников не проводил, испытанные чекистские кадры при нем получили хороший рост.[355]

Следующая реорганизация последовала в декабре 1993 г. Указ о реорганизации МБР в Федеральную службу контрразведки содержал весьма резкие политические формулировки: реорганизация дол­жна была исключить воссоздание «системы политического сыска». Однако можно предположить, что реальные побудительные мотивы очередной перестройки спецслужб отличались от декларированных. Не было сделано даже попытки исправить принципиальные правовые изъяны в Законе о федеральных органах государственной безопасности, который был подготовлен МБР и принят в 1992 г. при поддержке комитета Верховного Совета по обороне и безопасности (председатель комитета С.Степашин получил незадолго до этого чин генерал-лейтенанта госбезопасности). От исполнительной власти не последовало никаких законодательных инициатив, действительно обеспечивающих правовые рамки и гражданский контроль деятельности органов безопасности. Зато последовало никак не связанное с нуждами государственной безопасности кадровое усечение ФСК и передел ресурсов.[356] Как полагают некоторые эксперты, инициатором отстранения Баранникова и последующей реорганизации ФСК был А.Коржаков. При этом отмечается, что интересам начальника Службы безопасности Президента отвечало не воссоздание аналога КГБ на базе какой-либо из выделившихся из него структур, а сохранение нескольких разнопрофильных спецслужб, при том что сама СБП сохранила бы элитный и координирующий статус.[357]

После провала чеченской операции ФСБ (к очевидной радости конкурентов-«силовиков») и отставки С.Степашина Президент назначил директором ФСБ известную, едва ли не знаменитую креатуру Коржакова - генерала М.Барсукова[358]. Только перейдя на новую должность, Барсуков сразу попал в кризисную ситуацию в связи захватом заложников в Кизляре. Спецоперация под руковод­ством М.Барсукова вызвала страшные последствия и уничижительную критику специалистов. Однако его отставка в июле 1996 г., одновременно с А.Коржаковым, была вызвана не очевидной профнепригодностью, а совсем другими обстоятельствами - скандалом на финише президентской избирательной кампании. Полагаю, что главным была не сама акция генералов, предпринятая против конкурентов из избирательного штаба Б.Ельцина, а публичные оправдания и обоснования своих действий, действительно странные для ближайших, да еще специальных сотрудников Президента: они, кажется, забыли, что «топят» не только своих соперников, но и избирательную кампанию своего патрона.

Представители Президента

После августа 1991 г. для контроля за социально-политической ситуацией и за выполнением президентских указов в регионах были назначены представители Президента. В июле 1992 г. времен­ное положение о ПП было заменено постоянным - менее политизированным, нацеленным на более четкое определение ПП в иерархии исполнительной власти и несколько расширяющим его права. В частности, на ПП возлагалась координация деятельности территориальных агентств федеральных исполнительных органов. Предполагалось, что механизмом такой координации станут контрольные коллегии - периодические совещания ПП с руководителями ключевых «реформаторских» служб: Комитета по управлению госимуществом, Комитета по земельной реформе, Антимонопольного комитета и др. Учитывая, что ПП не распоряжались ресурсами, не имели права что-либо приказывать, да и не были профессионалами-управленцами или экономистами, «координация» подразумевала общее наблюдение за интенсивностью реформ. После прозвучавших на VII Съезде народных депутатов требований ликвидировать «не­конституционный институт» в президентской администрации нача­лась подготовка нового указа. Мнения группировались вокруг трех вариантов: 1) развивая координаторскую функцию, сделать представителя Президента также и представителем Правительства; 2) раз­вивая контрольную функцию, теснее связать ПП с Контрольным управлением Президента и в перспективе включить их в единую систему государственного контроля; 3) не превращаться ни в управленцев, ни в контролеров - заниматься политическим представительством, создав в президентской администрации специальное управление, глава которого будет выбран из представителей Президента (за этот вариант выступало большинство самих представителей, и он весьма активно лоббировался). Указ оказался ближе к третьему варианту, но при этом, вопреки своим ожиданиям, представители явно проиграли в статусе и близости Президенту: с созданием нового управления лишь увеличилось число посредников-начальников, сами же представители стали чиновниками администрации Президента. В новом положении был опущен ряд властных полномочий, в том числе такое определявшее их влиятельность полномочие, как согласование с ними назначения и освобождения от должности глав администраций. Свернута была и функция федерального контроля: уже не предусматривались ни организация проверок, ни внесение предложений Президенту об отмене актов региональных администраций, об ответственности региональных ру­ководителей. Представители Президента окончательно превратились в свадебных генералов, да и главные свадьбы играли уже без них.

Между тем институт представителей мог сыграть совсем иную роль. Все представители Президента с первых же дней своей работы столкнулись с мощным потоком жалоб и жалобщиков. Население увидело в них заступников от бюрократического произвола, то есть то, что очень хотело увидеть. Многие посетители говорили[359], что при коммунистах мелкие начальники хоть кого-то боялись, - теперь они никого не боятся, и жаловаться на них некому. Развал нормативно-контрольной системы оставил беззащитными людей, не обладающих какими-либо ресурсами власти. В этой ситуации правозащитная и контрольная функции должны были стать основной в деятельности ПП. К сожалению, реальных шагов в этом направлении сделано не было. Вместо этого должность ПП превратилась в синекуру, предоставляемую за некие «заслуги перед Президентом», - не то кадровый резерв, не то кадровый отстойник. Население же осталось равнодушным к политическим баталиям вокруг данного института: людям нужны не агитаторы за рынок и демократию, а действительные защитники их прав.

Конституция

В известном смысле, конфликтная политическая ситуация в России начала 90-х годов определялась юридической фикцией - фикцией советской власти. Многие из российских депутатов призыва 1990 г. шли на выборы под лозунгом: «Вся власть - Советам!». То было время игры ума и слова: таким образом, не без иронии фикцию «советской демократии» общественность оборачивала против номенклатурной организации, которую эта фикция прикрывала. Пожалуй, никто не предполагал, что данный лозунг может реализоваться буквально. С развалом КПСС и СССР советский мнимый конституционализм неожиданно стал действительностью, отнюдь не обретя от этого действительно правового содержания. В соответствии с советской Конституцией Съезд народных депутатов мог принимать к рассмотрению и законодательно регулировать любой вопрос, включая конституционные поправки. Такое положение противоречило сущностным принципам правового государства: разделения властей и ограничения их полномочий Законом. В 1991 г. в России был избран Президент, имеющий право формировать Правительство и издавать указы, не только в развитие уже принятых законов, но и регулирующие те вопросы, по которым закон еще не принят. Таким образом, сложилось враждебное двоевластие: режим ассамблеи[360], с одной стороны, и президентский режим - с другой, стремились не столько к выработке нормального разделения и взаимодействия властей, сколько к устранению противовесов и монополизации власти.

В то время как Президент поддержал либеральных реформаторов, Советы стали центрами притяжения и реализации политических интересов значительной части прежней номенклатуры. При этом в Верховном Совете, где фракция «коммунисты России» не обладала монопольным влиянием, сложился альянс представителей старой номенклатуры и новых политиков, придерживавшихся раз­личных, но не либеральных взглядов, а главное - невостребованных исполнительной властью. Характерным феноменом этого своеобраз­ного политического объединения было председательство Р.Хасбу­латова с его ревнивыми претензиями, а затем противостоянием Б.Ельцину. Играя на межгрупповых противоречиях депутатов, рас­пределяя между ними квартиры и загранкомандировки, контролируя аппарат ВС и лоббистскую активность, Хасбулатов успешно практиковал свой парламентский бонапартизм. Депутатское большинство, расходясь по многим вопросам, было объединено есте­ственным корпоративным интересом - сосредоточить в своих руках контроль за исполнительной властью и перераспределением колоссальных экономических ресурсов. Логика борьбы за власть, уход части реформистски настроенных депутатов в исполнительные структуры вели к растущей консолидации депутатского большинства, а необходимое число голосов означало возможность принять любое решение. Как говорил Хасбулатов, закон - наше единственное оружие, а закон на нашей стороне.

Проект новой Конституции, позволяющий урегулировать проблему организации власти, был создан еще в 1990 г. Следует напомнить, что председателем Конституционной комиссии изначально был Б.Ельцин, оставаясь им и после того как стал Президентом. Ответственным секретарем комиссии был социал-демократ О.Ру­мянцев, а в руководимую им рабочую группу входили видные пред­ставители реформистской части депутатского корпуса: Л.Волков, Б.Золотухин, С.Ковалев, П.Медведев, В.Шейнис, Ф.Шелов-Кове­дяев. С комиссией сотрудничали высококвалифицированные эксперты. В части организации федеральной государственной власти мнения разработчиков разделились, поэтому первоначальный конституционный проект содержал два варианта для обсуждения на съезде: вариант президентской республики, когда президент является и главой государства, и главой исполнительной власти (аме­риканская модель), и вариант полупрезидентской республики со смешанной формой правления (европейская модель). Особенно активно модель президентской республики пропагандировал и лоббировал в руководстве ВС В.Зорькин, возглавлявший группу экспертов Конституционной комиссии.[361]

В 1991 г. Зорькин стал председателем Конституционного Суда. В условиях нараставшего политического кризиса в 1993 г. председатель Суда занял позицию «строгого соблюдения действующей Конституции», как бы не замечая содержавшегося в ней отрицания принципа разделения властей и не вспоминая об общепринятых нормах международного права. За сентенциями, обильно оснащавшими публичные выступления Зорькина, все более проглядывали личные амбиции[362]. Впрочем, избранная Зорькиным позиция как раз не обеспечивала его ролью верховного арбитра: ведь если Съезд народных депутатов мог принять любое, в том числе конституционное, решение, то председатель Конституционного Суда должен был любое решение Съезда защищать. Это стало очевидным во время определения вопросов и условий подведения итогов референдума о доверии Президенту.

Когда выяснилось, что в условиях законодательного беспредела даже убедительная победа Президента на референдуме не дает разрешения политического кризиса, Б.Ельцин активизировал усилия, направленные на принятие Конституции. При этом, однако, его внимание оказалось сосредоточенным не на многократно отшлифованном проекте Конституционной комиссии, а на проекте, который быстро подготовили и предложили близкие к Президенту С.Алексеев и А.Собчак. Так появились проект «президентский», который заслужил отрицательные оценки специалистов по конституционному праву (каковыми не являлись, кстати, его авторы), и проект «парламентский», который не принимал и не собирался принимать Съезд народных депутатов. Для обсуждения президентского проекта и для придания импульса конституционному процессу в Кремле было собрано Конституционное совещание с участием представителей федеральных органов власти, органов власти субъектов РФ, общественных объединений, ассоциаций органов местного самоуправления, союзов предпринимателей и товаропроизводителей. Благодаря довольно широкому привлечению специалистов (в том числе некоторых членов и экспертов Конституционной комиссии) и обстоятельному обсуждению на секциях, проект удалось во многом переработать и улучшить. Содержательность и организация дискуссии, например, в относительно небольшой секции местного самоуправления могли бы составить честь любому парламенту. Но Конституционное совещание не было ни парламентом, ни предпарламентом: оно не имело законных полномочий и определенной процедуры; характер мандата и политический вес его участников сильно различались. Голосование в подобном собрании если и имело смысл, то только по куриям, представлявшим определенные организованные социальные интересы, при последующем согласовании позиций разных курий. Между тем никаких межсекционных встреч и переговоров не проводилось, а выработанные на секциях поправки и предложения отдавались на усмотрение рабочей группы, которую возглавлял руководитель администрации Президента (!) С.Филатов. Проект был формально одобрен большинством голосов, несмотря на резкие возражения представителей субъектов Федерации. Хотя представители республик и областей отстаивали прямо противоположные позиции, игнорирование их мнений вызвало крайне негативную реакцию и у тех и у других. В результате была сведена к минимуму возможность принятия одобренного Конституционным совещанием проекта, а тем более - сделать это в обход Съезда и Верховного Совета. Когда в августе администрация Президента предприняла попытку организовать обсуждение проекта на региональных конституционных совещаниях, большинство региональных руководителей и законодательной, и исполнительной ветвей власти, во-первых, не проявляли энтузиазма, а во-вторых, решили обсуждать и президентский, и парламентский проекты.

К тому времени проект Конституционной комиссии под воздействием приобретшего к нему политический интерес руководства ВС претерпел определенные изменения - прежде всего в части организации государственной власти.[363] Но самое главное: к проекту были присоединены Переходные положения, сохранявшие Съезд, Президиум Верховного Совета и должность Председателя Верховного Совета! Вместе с тем, за исключением (которое легко можно было осуществить) переходных предложений, это был прежний либеральный правовой проект Конституционной комиссии, сохранявший целый ряд концептуальных и технико-юридических преимуществ.[364] И до, и (тем более) после роспуска ВС разработчики президентского проекта в принципе вполне могли бы использовать проект Конституционной комиссии. Вместо этого на октябрьском заседании общественной палаты Конституционного совещания А.Соб­чак и В.Шумейко заговорили о том, что в изменившейся ситуации не следует заботиться о кворуме и об учете всех рекомендаций, а С.Филатов, собрав рабочую группу, и вовсе предложил задуматься: так ли уж необходимо, в условиях победившей демократии (sic!), сохранять в Конституции принцип разделения властей и положение об импичменте президента.[365] Следует отдать должное членам рабочей группы, которые не разделили демократического энтузиазма главы президентской администрации.

12 декабря 1993 г. на референдуме была принята Конституция Российской Федерации. Конституция вызывала и вызывает самые противоречивые суждения экспертов и оценки политических деятелей. В части организации государственной власти замечания конструктивные, т.е. исходящие из самих конституционных принципов, сводятся главным образом к следующим.

Наиболее уязвимым для критики положением является право Президента распускать Государственную Думу после третьего отказа назначить Председателя Правительства в соответствии с предложениями Президента, а также в случае подтвержденного вотума недоверия Правительству. Данное положение, представляя собой весьма своеобычное и не лучшее сочетание элементов президентской и парламентской систем правления, объективно ставит любой парламент в двусмысленное положение. Само право роспуска парламента превращается из способа преодоления правительственного кризиса в кризисогенный фактор. Ведь если в парламенте получит большинство одна партия, а президентом станет представитель другой партии или внепартийный лидер, то последний получает возможность «распустить» своих политических противников (или чересчур независимых соратников) и тем самым аннулировать ре­зультаты народного голосования. Следует, однако, отметить, что практика пока не подтвердила худших опасений по этому поводу.

Если возможности парламента формировать исполнительную власть ограничены (что в принципе вполне естественно для президентской или полупрезидентской моделей), то тем более важны его контрольные полномочия. Между тем Конституция излишне лаконична на этот счет.[366] Надо полагать, что формирование в соответствии с Конституцией Счетной палаты Федерального Собрания должно улучшить ситуацию с парламентским контролем.

Предусмотренный Конституцией статус президентских указов создает ситуацию конкурентного законодательства. При наличии нормы об обязательном соответствии указов федеральным законам такое положение вполне приемлемо. Вызывает недоумение другое: почему при законодательной силе указов отсутствует конституцион­ное регулирование процедуры их подготовки и принятия.

Столь же важны опущенные в Конституции вопросы общей организации Правительства и его взаимоотношений с Президентом, которые не исчерпываются формированием и отставкой (например, вопрос о силовых министрах и их неясном особом статусе).

Серьезным пробелом является отсутствие конституционного регулирования вопросов, связанных с договорами между Российской Федерацией и ее субъектами о разграничении вопросов ведения и полномочий.

Отмеченные и другие недостатки можно устранить или в известной мере компенсировать разработкой и принятием федеральных конституционных законов[367], а также с помощью толкования Конституции Конституционным Судом. Следует прислушаться и к мудрому замечанию эксперта, одного из основных разработчиков проекта Конституционной комиссии - Б.А.Страшуна: «Можно... согласиться с тем, что баланс властных полномочий перекошен в Конституции в пользу Президента. Но из этого не вытекает, что каждый Президент должен пользоваться этими полномочиями, что называется, на всю катушку. Во Франции тоже полномочия Президента чрезмерно велики, но французские президенты пользуются ими очень осторожно, и такой перекос никем серьезно не ощущается. Дело здесь в политической культуре».[368]

Нельзя отрицать того, что в результате принятия Конституции в Российской Федерации утвердились необходимо нужные элементы современной государственности: парламент с палатой профессионального законодательства и палатой федеративного представительства, Конституционный Суд, местное самоуправление, многопартийные выборы, свободные СМИ, - испытаны конституционные механизмы разделения властей: после пристрастного отбора из представляемых Президентом кандидатур Совет Федерации утвердил судей Конституционного Суда и Генерального прокурора, а Государственная Дума - председателя Центрального банка; согласно конституционной процедуре разрешен правительственный кризис; создан прецедент выражения Думой недоверия отдельным федеральным министрам. Действительную возможность правового развития доказывает и та «тихая революция», которая сегодня происходит на наших глазах. Речь идет о волне судебных исков, поднявшейся в 1996 г., по поводу решений региональных легислатур (они избраны на 2 года по «переходным» положениям и на 1/3 - 1/2 состоят из чиновников администраций) о продлении своих полномочий до конца 1997 г. - в соответствии с октябрьским 1995 г. указом Президента. Суды решают дело на основе Конституции, признавая решения областных законодателей, а стало быть и неправовой указ, на который они ссылаются, не имеющими силы. Конституционный Суд принял важные, реализующие дух Конституции решения относительно разделения и баланса властей в субъектах РФ. В 1996 г. прошли выборы глав государственной власти в российских регионах и глав местного самоуправления. Но Российская Федерация с местным самоуправлением, с государственными властями республик, краев и областей, которые избраны населением и руководители которых составляют Совет Федерации, - это уже другая президентская республика. Такая республика с необходимостью требует сильной федеральной президентской власти. Закон оказался умнее своих создателей. Президентство обретает новое основание в живом развитии политийных сил нации, а не за счет их номенклатурной подмены. Это и есть живой конституционализм в противоположность мертвящему отчуждению номенклатуры.

Сформулирую предварительный, возможно спорный, вывод: коренная ущербность российской демократии и главное препятствие ее развитию лежат не в институциональной сфере. Сразу укажу, что из этого тезиса не следует. Во-первых, из сказанного вовсе не следует, что отечественные политические институты совершенны или что наша общественно-политическая жизнь достаточно институционализирована. Во-вторых, из представленного утверждения не следует, что автор разделяет распространенный сегодня нигилистический скептицизм (в какие бы идеологические тона он не окрашивался) в отношении демократических институтов. Как правило, за глубокомысленными ссылками на еще ту «стать» и не тот «аршин» стоит не серьезная работа мысли, но приземистый властный интерес либо просто лень ума и политическая безответственность. Теперь о том, что, собственно, утверждается и что следует из утверждаемого.

Представленный в настоящей главе эмпирический материал по­казывает, что в становлении и функционировании новых государственных учреждений излишне большую, а зачастую и определяющую роль играют личные отношения, персональные и групповые неофициальные связи. Значение этих факторов столь велико, что они наложили свою печать не только, скажем, на деятельность парламента, президентской администрации и правительства, которые уже принято рассматривать как естественную арену закулисного торга, но даже на процесс, конституирующий государство как Республику: разработку и принятие Конституции. В этих условиях не стоит уповать на то, что те или иные изменения структуры государственной власти обеспечат действенность и устойчивость российской демократии. Кто, например, кроме очень заинтересованных лиц, готов сегодня утверждать, что российское Правительство, формируемое не Президентом, а лидерами преобладающих в Государственной Думе фракций, будет более работоспособным и честным?

Институциональные реформы, безусловно, нужны. Однако любой реформаторский проект для того, чтобы быть эффективным, должен не только сравнивать и выбирать лучшие политические формы, но соразмерять их с практическими обычаями политического поведения граждан. Опыт показывает, что спонтанно воспроизводимые практические обычаи могут преобразовать самый «про­грессивный» институт в демократический «фасад». Здесь мы стал­киваемся со сложной - и практически, и теоретически - проблемой соотношения институциональной структуры и социального действия. Подчеркивание преобразовательных, в том числе коррумпирующих, потенций практических стереотипов социального взаимодействия не означает, конечно, «пассивности», пустой формальности институтов. Демократические институты, утверждаясь в общественной жизни россиян (которые, конечно, к ним не привычны, но не более, чем граждане Турции, Индии или Ливана), задавая и уточняя определенные правила политической жизни, структурируют социальное взаимодействие, практику политического общения. Структурация деятельности посредством институтов, подчеркну, не сводится только к внешнему оформлению и дисциплинированию социального взаимодействия (хотя и эти моменты весьма важны), но обогащает его новыми политийными смыслами, то есть предполагает переосмысление индивидами своей социальной деятельности.

Резюмирую. (а) Неукорененность российской демократии, коренная причина неудач многих реформаторских начинаний кроются в устойчивых, спонтанно воспроизводимых образцах социального поведения российских граждан. (б) Осмысление характера и результатов функционирования новых политических институтов, поиск путей их совершенствования требуют исследования обычной практики и концептуализации стереотипов политического поведения. Уже в сугубо теоретическом плане из этого следует (в) необ­ходимость обогащения традиционного для нашей политической науки структурно-функционального анализа, оперирующего категориями «институт», «организация», «социальная группа» («класс»), анализом «стратегий» взаимодействующих индивидов, практических обычаев социального взаимодействия, структурации социального взаимодействия в ближних связях и микрогруппах. Именно в такой интегративной системе координат: «институты - социальное взаимодействие индивидов» будут рассматриваться в последующих главах проблемы становления современной российской государ­ственности.

Глава 2.   Власть в российских регионах

Из всего многообразия сюжетов, связанных с трансформацией пост­номенклатурной власти в российских регионах, в настоящей главе выделены четыре важнейшие проблемы, которые во многом определяют формы властвования и воспроизводства региональных правящих групп: 1) отношения с Федеральным центром; 2) регулиро­вание экономики, переходящее в административное предпринимательство; 3) разделение властей; 4) местное самоуправление.

Отношения с Федеральным центром

Нормальный процесс правового разделения вопросов ведения и полномочий между органами федеральной власти и органами власти российских регионов был изначально осложнен «асимметрич­ностью» РСФСР: «государственный» статус республик формально отличал их от краев и областей. Идеологическим обоснованием данного различия служил титульно-этнический фактор, в большинстве случаев утративший реальное содержание. «В таких условиях лидеры этнических республик вместо того, чтобы опираться на этнические и националистические движения, сконцентрировали свои усилия на сохранении республик как привилегированного класса субнациональных акторов. <...> Иными словами, этнические требования стали тем координационным механизмом, который объединил различные этнические республики, отграничив их от русских регионов. Любое предложение, направленное на ликвидацию отличий между регионами и республиками, немедленно расценивалось каждой из республик как прямая угроза ее собственным интересам».[369] Вспомним, что еще летом 1991 г. в Ново-Огарево в проводимых М.Горбачевым переговорах о заключении союзного договора Б.Ельцин участвовал практически на равных с руководителями Татарии, Башкирии, Якутии и других автономных республик, заявлявших о своем суверенитете и намеревавшихся подписать союзный договор не в составе РСФСР, а в качестве самостоятельных субъектов. После августа 1991 г. Президент России на­значил глав администраций и своих представителей в краях и областях, но не в республиках. Впрочем, позже представители Прези­дента были назначены и в некоторые республики: Адыгею, Дагестан, Кабардино-Балкарию, Калмыкию, Карачаево-Черкесскую республику, Мордовию, Чувашию. Такая конфигурация президентского представительства, не имеющая никаких рациональных оснований (кроме вполне житейского: представители сидят там, куда их пу­скают), свидетельствует о сложной неформальной градации самостоятельности субъектов Федерации.

Дабы завершить «парад суверенитетов», было инициировано подписание Федеративного договора, который отчасти снял остроту вопроса. Однако Договор не подписали Татария и Чечня. Многие субъекты Федерации подписали Договор со специальными приложениями и особыми протоколами. К тому же фактически подписан был не один Договор, а три - отдельно тремя группами субъектов Федерации, обладавшими различным статусом. Ослабив угрозу суверенизации, Кремль вскоре столкнулся с настойчивым требованием равноправия со стороны «русских» регионов. Весьма характерна та форма, в которой представляли свои интересы две группы субъектов Федерации, точнее две группы государственных руководителей: Совет глав республик под председательством Президента РФ (его работу организационно обеспечивал аппарат Совета безопасности, возглавляемый Ю.Скоковым) и Совет губернаторов при Президенте.

В этих условиях в разных субъектах Федерации были весьма различны не только темпы экономических преобразований, но и реальные возможности правящих элит контролировать экономические ресурсы. По-разному шло разделение собственности Федерации и субъектов Федерации, по-разному проходила приватизация, по-разному распределялись собранные налоги. Следует подчеркнуть, что региональные власти активно использовали в своих интересах противостояние президентской и законодательной ветвей федеральной власти. В результате политического торга, официальных и неофициальных договоров раздавались различного рода налоговые льготы и прямые субсидии, причем раздачей занимались одновременно и Президент с Правительством, и Верховный Совет. Нередко Москва просто молча соглашалась с самовольными решениями регионов о перераспределении доходов. «Лидеры «парада суверенитетов» успешно осваивали опыт бывших союзных республик по остановке платежей в федеральный бюджет, внедрению «одно­канальной» модели межбюджетных отношений и т.п. Более законопослушные регионы по-прежнему полагались на «выбивание» у фе­дерального центра льготных нормативов, дотаций и субвенций».[370] Конвертирование республиканскими правящими группами своей «национальной государственности» в экономические привилегии (за счет остальных российских налогоплательщиков, естественно) вызвало растущее раздражение руководителей краев и областей - реальной стала перспектива объединения «русских» регионов для политического давления на федеральную власть. Жесткое противостояние республиканских и областных лидеров блокировало все по­пытки - как Верховного Совета, так и президентского конституционного совещания - подготовить согласованный проект Конституции.

Конституция, принятая на референдуме в декабре 1993 г., закрепила принцип равноправия субъектов Федерации; при этом в п.4 статьи 5 специально подчеркивается: «Во взаимоотношениях с федеральными органами государственной власти все субъекты Российской Федерации между собой равны». Данное уточнение весьма характерно и очень важно: являясь отражением наболевшей проблемы, оно утверждает общий подход к ее разрешению. Однако действительность пока далека от конституционного принципа. В феврале 1994 г. был заключен двусторонний договор о разграничении полномочий с Татарией, за ним последовал договор с Башкирией - договоры предусматривают особый статус и особые права этих республик. Далее договоры пошли волной: сначала только с республиками (но не со всеми), а потом и с некоторыми областями. Подписание подобных договоров объясняется не столько стремлением субъектов Федерации утвердить особый политический статус в составе России - такой курс характерен лишь для Татарии и отчасти Башкирии - сколько отсутствием ясного правового механизма регулирования предметов совместного ведения Федерации и субъектов Федерации.[371] Между тем практика двусторонних договоров порождает новые противоречия и запутывает ситуацию. В некоторых договорах ряд вопросов, отнесенных Конституцией к ведению Федерации, закрепляется в качестве предметов совместного ведения или даже ведения субъекта Федерации. Следовательно, как отмечает начальник отдела по правовым вопросам федерализма аппарата Совета Федерации Л.Ф.Болтенкова, «по какому-то вопросу для какой-то республики после подписания договора федеральный закон - не закон»[372]. По отношению к другим российским регионам «договорные» субъекты Федерации оказываются в привилегированном положении. По оценке консультанта аналитического управления президентской администрации А.М.Лаврова, множащиеся договоры о распределении полномочий зачастую служат лишь юридическим оформлением конкретных соглашений и протоколов - последние фигурируют в качестве приложений к декларативным договорам, но находятся отнюдь не в открытом доступе. Неудивительно поэтому, что, несмотря на серьезные шаги, предпринятые Правительством в 1994 г. по реформированию меж­бюджетных отношений, до сих пор не удалось добиться реального уравнивания положения субъектов Федерации в бюджетной си­стеме.[373] Остался особый налогово-бюджетный режим для Башкирии, Татарии, Якутии (до 1995 г. он действовал и для Карелии); отдельной строкой в федеральном бюджете 1994 г. выделялось финансирование программы развития республики Коми, норма о специальном федеральном финансировании включена и в договор о распределении полномочий, подписанный Президентом РФ и Главой республики Коми; появилась так называемая «зона экономического благоприятствования Ингушетия». Кроме официальных соглашений между центральными и региональными органами власти, действуют «неформальные» каналы распределения федеральных ассигнований и налоговых льгот. Привилегии, границы власти и действительные возможности тех или иных региональных лидеров зачастую не имеют вообще никаких юридических обоснований, являясь выражением их индивидуальной политической влиятельности, особых личных - «межпрезидентских» или губернатора с Президентом - отношений.

Административное предпринимательство

Шок от свободы ценообразования испытали не только производители и потребители, но и региональные власти. Автономизация хозяйствующих субъектов (еще до и помимо акционирования), с одной стороны, и ответственность за общественную жизнь в регионе - с другой, поставили региональных руководителей в весьма жесткие условия. Они не могли ждать, покуда «войдут в рынок» государственные предприятия, изменится под воздействием монетаристского импульса экономическое поведение, вырастут цивилизованные частные предприниматели - отвечать перед населением им нужно было здесь и сейчас. Для большинства руководителей «на местах», по российскому обыкновению, реформы оказались не столько сознательным выбором, сколько стихийным бедствием. По­мимо прочего, такая шаткость положения, смутность социальных и личных перспектив, естественно, усиливали стремление «обеспечить тылы», капитализировать нынешнюю административную ренту.

Неудивительно, что местные власти всеми силами старались удержать контроль над экономикой, то есть над хозяйствующими (производящими, торгующими и т.п.) субъектами. Несмотря на все нарекания и причитания региональных руководителей, в их руках имеется более чем широкий набор рычагов формального и - подчеркнем особо - неформального административного регулирования: право регулировать цены на ряд товаров и услуг, ограничивать уровень рентабельности предприятий; в их распоряжении - налоговая полиция, санитарный и экологический контроль, шестое управление УВД, а как правило, и прокуратура, таможня, управление ФСК; к этому нужно прибавить зависимость нищенствующих народных и арбитражных судов, и, наконец, - «старую школу», старые и новые личные зависимости в местных верхах. Довольно быстро были освоены монетарные и квази-рыночные средства воздействия: лицензии, квоты, ставки налогов, кредиты и дотации, право аренды и арендная плата, организация приватизационных конкурсов и аукционов, участие в акционировании (определение условий и контроль за приватизацией - предмет острейшего противоборства целого ряда органов власти и групп интересов). Впрочем, и на новых инструментах можно с успехом играть старую музыку: все, как справедливо заметил К.Маркс, зависит от ансамбля отношений, в данном случае - отношений административного монополизма. Сами по себе монетарные способы регулирования (да еще и в комбинации с административным принуждением) вовсе не обеспечивают переход от административного торга к конкурентному и правовому рынку.

Пожалуй, наиболее ярким феноменом нашего бюрократического капитализма стало административное предпринимательство. Практически во всех регионах и крупных городах администрации создали внебюджетные финансовые и товарные фонды, для управления которыми обычно учреждались специальные конторы, называемые региональными корпорациями, торговыми домами и т.д. В фонды по цене ниже рыночной поступает определенный процент продукции предприятий, расположенных на подведомственной территории, формально - в обмен на услуги. Эта практика была узаконена специальным постановлением Верховного Совета - была такая советская разновидность законодательства. Реальное содержание подобного регионального госзаказа может быть весьма различным: от взаимовыгодного контракта до традиционного оброка. Например, по оценке члена президентского совета Л.Смирнягина, в Ульяновске глава областной администрации Ю.Горячев берет с УАЗа более пяти тысяч автомобилей - больше чем тогда, когда тот же Ю.Го­рячев возглавлял обком КПСС.[374] Администрации активно включились в коммерцию, освоили бартер, искали поставщиков и потребителей, торговались друг с другом, формировали межрегиональные пулы, заключали сделки с иностранными фирмами. Продавали казенную «незавершенку», занимались и капитальными вложениями из бюджета, однако с малым успехом: и средств не хватает, и эффективность низка.

Нужно признать, что предпринимательство местных администраций сыграло значительную роль в переходе России к рынку; оценить эту роль еще предстоит историкам Второй российской реформы. В условиях развала системы централизованного снабжения, разлада между бывшими смежниками, галопа цен и кризиса неплатежей администрации и их коммерческие агенты взяли на себя труд по налаживанию новых цепей обменов. Тем более важны были усилия местных властей сохранить и наладить кооперационные связи с новым, «ближним» зарубежьем, так как в этом случае особенно высок экономический риск, связанный с расползанием и деградацией правового пространства. К примеру, в работе Союза городов Юга России с самого начала приняли участие мэры ряда городов восточной Украины и северного Казахстана; администрация Оренбургской области активно сотрудничает с властями соседних казахстанских областей: договариваются о поставках, о перспективной кооперации, о взаимной помощи техникой в уборочную страду.

В ситуации, когда не было ни частно-торговой сети, ни специализированных товарных бирж, ни развитого рынка информационных услуг, администрации, осваивая оптовую торговлю, старались создать какой ни на есть товарный щит для подопечного населения; при этом они, в отличие от прочих коммерсантов, должны были озаботиться не только торговой прибылью, но и товарным обеспечением жителей с невысокими доходами.

Для поиска зарубежных инвесторов, формирования пакета пред­ложений по перспективным капиталовложениям, доведения этих предложений до уровня пригодных для серьезных переговоров бизнес-планов, для проведения самих переговоров во многих региональных администрациях созданы управления по внешнеэкономическим связям. Следующим шагом было объединение усилий и координация местных властей в рамках межрегиональных ассоциаций, которые представляют собой реальную интеграцию «снизу» - и в плане горизонтальных связей, и как поиск альтернативы традиционным автономно-вертикальным отношениям центра с каждым регионом по отдельности. С формированием межрегиональных пулов возникают интересные кооперационные возможности использования региональных экспортных квот, объединения капитальных вложений и т.д.

Нельзя не заметить и того, что административное предпринимательство способствовало научению регионального корпуса государственной службы действовать в быстро меняющихся социально-политических условиях, усвоению чиновниками языка рынка, изменению управленческого стиля и ритуалов.[375] Региональные руководители осваивали новые роли: публичных политиков, менеджеров. Некоторым администрациям удалось стать настоящими очагами модернизации - эта задача стоит сегодня перед всей российской бюрократией. Обновленческая мимикрия и более содержательная эволюция местного чиновничества способствовали трансформации региональной элиты в целом, сближению между ее традиционными и новыми фракциями.

Коли речь зашла о духе капитализма, нельзя не вспомнить В.Зомбарта, который в своих исследованиях истории духовного развития современного экономического человека особо подчеркивал роль, сыгранную государством. Европейское государство было одним из первых капиталистических предпринимателей и всегда оставалось одним из крупнейших. «Но еще большее влияние на развитие капиталистического духа государство приобретает, естественно, обходными путями: строением своей хозяйственной политики».[376] Однако, как предупреждает Зомбарт, государство может и погубить ростки капитализма преувеличенным фискализмом, неправильной экономической и непомерной социальной политикой.[377]

Государство - лишь один из участников «игр обмена», но этот участник обладает самыми широкими возможностями переиначивать правила и играть краплеными картами, если его ничто не ограничивает. Поэтому очень опасно, когда государства становится (или остается) слишком много: его тень может стать не защитным зонтиком, а пагубой для частного предпринимательства и общественной инициативы. Кроме того, монополизированный бюрократический капитализм предрасположен к коррупции и формирует систему отношений, которую итальянский социолог М.Ченторино очень точно назвал «порочной экономикой»[378]. Именно эти соображения заставляют настороженно отнестись к модернизаторскому проекту президента Калмыкии К.Илюмжинова, который доводит административное предпринимательство до логического завершения - до тождества, выражаясь философически. Это тождество воплощено в корпорации «Калмыкия», которая призвана охватить всю республику и превратить всех граждан в своих акционеров.

Власти российских регионов сегодня стоят перед сложной (и объективно, и субъективно) проблемой: как совместить противоречивые функции попечительства, контроля и в то же время расширения возможностей частной хозяйственной инициативы. Ведь развитие частного сектора влечет сужение сферы влияния самой администрации - в экономике, в обществе, в региональных элитах. Для того, чтобы государственная власть смогла выполнить свою модернизаторскую миссию и выработать цивилизованные формы взаимодействия со всеми хозяйствующими субъектами, сама государственная власть должна быть организована в соответствии с известными правилами и демократическими нормами.

Разделение властей

Конституция устанавливает, что субъекты Российской Федерации определяют систему своих государственных органов самостоятельно в соответствии с основами конституционного строя и общими принципами организации представительных и исполнительных органов государственной власти, установленными федеральным законом. После роспуска Верховного и большинства региональных советов общие нормы организации государственной власти в регионах были закреплены указами Президента. На одну из этих норм, перекочевавшую затем из президентского указа в нормативные акты глав региональных администраций, следует обратить особое внимание. Речь идет об ограничении количества депутатов региональных законодательных собраний, работающих на штатной оплачиваемой основе, - это количество не должно было превышать двух пятых от общего числа избранных депутатов. Таким образом руководители предприятий и чиновники получили возможность без отрыва от своих должностных кресел по совместительству и законодатель­ствовать. Поэтому и запрет на совмещение депутатского статуса с государственной должностью и предпринимательской деятельностью во всех региональных нормативных актах был распространен только на представителей, работающих на штатной основе. Как будто проблема не в монополизации власти и неограниченном лоббизме, а лишь в том, чтобы кто-то не получал две зарплаты!

Нужно иметь в виду и то, что ограничение количества представителей, профессионально занимающихся законодательной работой, проводилось именно тогда, когда новым представительным органам предстояло впервые в российской истории создавать законодательство краев и областей, реформировать их систему государственной власти и местного самоуправления. Такую работу невозможно выполнить на общественных началах, наездами. Следовательно, предполагалось, что реально работу эту возьмет на себя администрация, а законодатели-совместители, вместо профессионального законотворчества, сосредоточатся на решении своих производственных, корпоративных и личных проблем. При таком положении можно быть уверенным, что самый правильный закон, регламентирующий лоббистскую деятельность - даже если его все-таки напишут - станет фиговым листом на мощном организме государственно организованного лоббизма. Система номенклатурной власти, функционирующая через ведомственный торг, благополучно пережила десоветизацию и была узаконена уже под новой «реформированной» вывеской.

Воспользовавшись временным отсутствием или ослаблением политических конкурентов, главы региональных администраций поспешили закрепить свою властную монополию. Изданные ими положения о государственных органах зачастую явно противоречили принципам разделения и самостоятельности ветвей власти. Чтобы превратить установления «переходного периода» в постоянные, их стали включать в проекты Уставов, которые региональные администрации наскоро составили, чтобы успеть вынести на референдум еще до того, как сформируются и соберутся новые легислатуры. Так в проектах Уставов Вологодской, Волгоградской, Саратовской областей прямо указывалось, что все полномочия областного собственника принадлежат администрации. (Особенно замечателен был проект Устава, рожденный в недрах Саратовской областной администрации, - по содержанию и по стилю этот памятник бюрократической мысли заслуживал того, чтобы издать его в качестве приложения к щедринской «Истории одного города».) Однако референдумы были отменены Президентом в силу несоответствия их федеральной Конституции, которая устанавливает, что Конституции (Уставы) субъектов РФ принимаются законодательными со­браниями.

Наиболее радикально и последовательно монополизация власти была проведена в Калмыкии, где в обход действующего Парламента на Конституционном Собрании 5.04.94 принято Степное Уложение (Основной Закон) Республики Калмыкия. Степное Уложение устанавливает, что институт президентства незыблем; Президент назначает и освобождает не только руководителей органов государственного управления, но всех руководителей государственных предприятий, организаций и учреждений, - Президент самостоятельно, без вмешательства парламента, образует и упраздняет министерства, департаменты, государственные и другие ведомства, а парламенту он «вправе представить кандидатуру» его председателя. В случае, если Народный Хурал трижды отклонит президентский законопроект, Президент может распустить парламент и сам издавать указы нормативного характера, а новые парламентские выборы назначит по своему усмотрению.

Отрадно, что есть в России примеры иного подхода к становлению новой государственности на региональном уровне. В ряде региональных нормативных актов был предложен сбалансированный механизм взаимодействия исполнительной и законодательной власти. Помимо права главы администрации на отлагательное вето, такой механизм может предусматривать: взаимное право законодательного органа и правительства на запросы, официальные пожелания, представления об изменении или отмене правовых актов; предоставление законопроектов главе администрации, чье заключение рассматривается законодательным собранием в обязательном порядке; первоочередность рассмотрения законопроектов, внесенных главой администрации; решение споров через согласительные комиссии, а в случае недостижения согласия - в суде. В некоторых проектах для выхода из возможного политического кризиса (и в качестве противовеса безответственному обострению такого кризиса) предполагалось установить право губернатора вынести на референдум вопрос о досрочном прекращении полномочий законодательного собрания и право законодательного собрания вынести на референдум вопрос о досрочном прекращении полномочий губернатора, причем, если предложение на референдуме не принимается, то выдвинувшая его сторона складывает полномочия.

Чрезвычайно важно сегодня заложить правовые основы для эффективного выполнения новыми представительными органами своей контрольной функции. Весьма обстоятельно контрольная деятельность представительного органа рассмотрена в законопроекте «Об основах непосредственного народовластия и организации государственной власти в Красноярском крае», который предусматривал обязательность представления информации, процедуру внеочередного отчета Губернатора и других должностных лиц администрации, депутатского запроса и интерпелляции, депутатского расследования. Наиболее полным выражением контрольной и правозащитной функции законодательного собрания является право отрешить от должности или выразить недоверие главе исполнитель­ной власти, нарушающему конституционный порядок. Так Закон «О Государственном Совете Чувашской Республики» устанавливает, что Государственный Совет отрешает от должности Президента в связи с нарушением Президентом Конституции и законов Чувашской Республики, Конституции и законов Российской Федерации на основании заключения Комитета конституционного надзора. Не меньшее значение имеет распространение процедуры «импичмента» и на других руководящих должностных лиц исполнительной власти. Важной формой контроля является согласование с законодательным собранием определенных правительственных назначений, между тем такая практика, обычная для республик в составе РФ, пока не применяется в краях и областях.

Бросается в глаза различное решение вопроса о полномочиях председателя законодательного собрания, которое зависит от расклада сил и интересов в региональных властных верхах. В некоторых региональных нормативных документах содержится обширный список весьма значительных прерогатив председателя. Характерен (но совсем не уникален) в этом отношении проект Устава Волгоградской области, предусматривающий, что Председатель Думы ру­ководит аппаратом, назначая и увольняя его сотрудников, дает поручения «постоянным депутатам» во исполнение решений Думы, обеспечивает депутатов необходимой информацией, обеспечивает организацию референдумов, организует прием граждан и рассмотрение их обращений, открывает и закрывает расчетные и текущие счета Думы в банках и является распорядителем по этим счетам. Перенесение в новые представительные органы «председатель­ского» опыта из советов при сохранении советского же разделения на «постоянных» и «непостоянных» депутатов не может не настораживать.

Сформированные законодательные собрания, естественно, поста­рались (в разных регионах - с разной активностью) перехватить инициативу уставного творчества. К сожалению, нередко уставы вновь превратились в юридическую форму политической войны ветвей власти, только теперь уже «тянуть одеяло на себя» стали представительные собрания. Наконец, в начале 1996 г. дело дошло до Конституционного Суда: один за другим были рассмотрены запросы глав администрации Алтайского края и Читинской области. Суд принял чрезвычайно важные решения, исходящие из буквы и духа Конституции и направленные на реализацию принципа разделения властей.

Местное самоуправление

Характерной чертой очередного «переходного периода», объявленного в октябре 1993 г., стала ребюрократизация местного самоуправления. Из Указов Президента от 26 октября 1993 г. «О реформе местного самоуправления в Российской Федерации» и от 22 декабря 1993 г. «О гарантиях местного самоуправления в Российской Федерации» следовало, что действующие главы администраций становятся главами местного самоуправления - они созывают и руководят работой представительного органа, подписывают его решения и даже единолично дают согласие на увольнение депутата с работы. Кроме того, предусматривалось, что не только глава, но и другие должностные лица местной администрации могут быть членами соответствующего представительного органа. Самому представительному органу оставлен минимум полномочий: принять местный устав (но глава администрации вправе, минуя собрание, вынести проект устава на местный референдум); утвердить программу развития; по представлению главы установить местные налоги, утвердить бюджет, а потом отчет о его исполнении. Таким образом, представительный орган собирается главой администрации для оформления своих решений и состоит из зависимых от него, а то и прямо подчиненных ему лиц. Ни о каком реальном контроле за администрацией в таком случае не может быть и речи - главы местных администраций, сосредоточившие всю местную власть, не отвечают ни перед населением, ни перед его представителями.

Не удивительно, что заложенная в президентских Указах возможность не избирать, а назначать глав администраций превратилась в большинстве региональных нормативных актов в однозначную норму о назначении местных глав вышестоящим главой местного самоуправления, а в районах и городах - главой государственной власти субъекта РФ. Ульяновский и Саратовский губернаторы пожелали сами назначать даже глав администраций в районах городов. Восстановление административной вертикали в условиях конфликтного раздела собственности и налогов вело к блокированию едва начавшегося вычленения местного самоуправления из региональных административных систем и наказыванию излишне самостоятельных местных руководителей - чаще всего мэров городов. Кризисы власти во Владивостоке и Нижнем Новгороде были лишь самыми громкими из длинной череды подобных конфликтов.

Во многих регионах стали формировать представительные собрания в районе и сельсовете из назначенных сельских и поселковых глав местного самоуправления - это уже не представительный орган, а административная коллегия при главе администрации. В Ульяновской области этим не удовлетворились и установили, что, кроме того, во все собрания представителей входят без всяких выборов, по должности не только глава соответствующей администрации, но и его заместители. В Вологодской же области вообще оставались лишь два выборных органа местного самоуправления на всю область - городские Думы в Вологде и Череповце, местное представительство было упразднено в старинных русских городах Тотьма, Белозерск, Великий Устюг, Кириллов, Устюжна, где оно существовало испокон веку. В миллионном Волгограде два года не было представительной власти; только осенью 1995 г., вопреки противодействию областной администрации и благодаря настойчивости мэра, прошли здесь городские выборы.

Подготовка федерального закона об общих принципах местного самоуправления и его принятие вызывала явное и скрытое противодействие со стороны региональных властей и их представителей в Совете Федерации. При этом выдвигался серьезный юридический аргумент: федеральная власть не должна вмешиваться в дела субъектов Федерации[379]. Можно было бы признать правоту и искренность защитников конституционных прав регионов (т.е., надо полагать, прав не только региональных органов власти, но самих граждан субъектов РФ, объединенных в местные сообщества), если бы они сами споро (а федеральный закон готовился-принимался в Государственной Думе 2 года) взялись за организацию и правовое обеспечение местного самоуправления. Другим негативным фактором, сказавшемся и на качестве Закона, стала традиционная борьба проектов: «депутатского» и исполнительной власти. Самым, пожалуй, спорным остается вопрос о статусе органов власти в районах: должны ли они остаться территориальными органами государствен­ной власти (делящими вопросы ведения и полномочия с самоуправлением населенных пунктов) или иметь статус органов местного самоуправления? Как бы то ни было Закон, закрепивший общие принципы местного самоуправления, принят. Тем самым сделан важный шаг на пути решения насущной задачи: местные общества сами оценят деятельность местных руководителей, которые будут отвечать теперь в первую очередь именно перед населением.

Подведем некоторые итоги. Процессы последних лет - развал партийно-государственной системы, приватизация госпредприятий, известное кадровое обновление представительных и исполнительных органов власти, институционализация местного самоуправления - привели к глубоким расколам и конфликтам внутри региональной номенклатуры. Некогда целостная (но не монолитная), она стала разделяться на конкурирующие, а порой и открыто конфликтующие центры власти: советы и администрации; региональные органы власти и муниципалитеты крупных городов; бюрократия и директорат промышленных предприятий, банкиры, руководители структур АПК. К этим расходящимся ветвям постноменклатурной региональной власти нужно добавить выросший предпринимательский слой, а также организованную преступность, являющуюся, впрочем, не отдельным локализованным центром, а разветвленным паразитарным образованием, пронизывающим управленческие и экономические структуры.

Однако, несмотря на означенный «развод» различных фракций бывшей региональной номенклатуры, они остаются корпоративно связанными: а) общим происхождением и личными связями; б) ин­ституционально - через организационную форму представительства. Очередной властный передел под флагом десоветизации, прошедший после октября 1993 года, не изменил главного - нормативная, административная и экономическая власть концентрируется в одном корпоративно связанном слое, то есть по-прежнему речь идет о гипермонополии социальной мощи. Более того, период конфликтного номенклатурного плюрализма во многих регионах сменился собиранием городов и весей, «предметов ведения» и ведающих их контор под руку главы региональной государственной власти (а в некоторых регионах они из-под этой руки никуда и не уходили). В 1993-1995 годах наблюдалась ребюрократизация местного самоуправления - принятие закона о местном самоуправлении положило предел свертыванию его самостоятельности, но пока не изменило положения дел кардинально.

Конфликты между различными фракциями и группировками ре­гиональных «верхов» за немногочисленными исключениями имели и имеют отнюдь не идейно-политический характер: все борются за власть и привилегии для себя, но почти никто - за демонополизацию и институциональное ограничение власти. Та или иная монопо­лия и связанная с ней рента остаются традиционным содержанием социально-групповых интересов. Широкое административное регулирование экономических процессов и административное предпринимательство обусловили «рыночную» эволюцию местного чиновничества и способствовали сближению между традиционными и новыми господствующими группами.

Особо следует подчеркнуть по преимуществу неформально-лич­ный характер рекрутирования и функционирования региональных правящих групп, а также их взаимоотношений с федеральной властью. Именно в этом контексте нужно рассматривать так называемую суверенизацию регионов, реальным содержанием которой является, если и не превращение в суверенов, то рост независимости высших региональных олигархов. Формула нашей «несиммет­ричной» федеративности, кроме сепаратных торгов центра с регионами вокруг ресурсов, налогов и бюджета, имеет еще одно важное слагаемое - неформальный (не оформленный ни конституционно, ни договорами о разделении полномочий, но признаваемый на практике) иммунитет региональных правящих групп. На этот «сеньориальный» (в отличие от федеративного) аспект следует обратить особое внимание. Полученное в обмен на политическую лояльность в октябре 1993 г. право на властный передел и внутреннее обустройство региональные руководители использовали сполна: политические режимы в субъектах РФ приобрели сильный авторитарный оттенок. В условиях, когда общественного контроля «снизу» практически нет, а федеральный - в отсутствие системы госконтроля - «включается» лишь в случаях явной нелояльности регионального руководства, коррупция аппарата приобрела угрожающий размах, а чиновный произвол и нарушения прав граждан входят в обычай.

Глава 3.   Выборы: анализ электорального поведения

Есть надежда, что свободные демократические выборы приживутся в России и станут несущей опорой ее новой государственности. С большей уверенностью об этом можно будет говорить по прошествии трех-четырех парламентских и президентских выборов. Но уже сегодня граждане России приобрели известный электоральный опыт. Можно констатировать, что выборы становятся важным механизмом легитимации власти, пополнения и внутреннего структурирования центральных и местных правящих групп, а также их взаимоотношений.

Прошедшие в 1993-1996 гг. федеральные и региональные выборы отличались разнообразием избирательной практики. Членов Совета Федерации в 1993 г. избирали по мажоритарной системе в один тур в двухмандатных округах, на выборах в Государственную Думу была опробована смешанная мажоритарно-пропорциональная система. Выборы законодательных органов в субъектах Федерации проводились, как правило, по мажоритарной системе, причем в 20 субъектах Федерации образовывались многомандатные округа (в Ингушетии, Калмыкии, Ненецком АО - общерегиональные многомандатные округа), а в Республике Марий Эл, Туве и Саратовской области применялась смешанная система. Кроме того, в ряде регио­нов мажоритарные выборы проходили отдельно по территориальным и административно-территориальным (совпадающим с административными районами) округам.

Анализ поведения российских избирателей нужно начать с наиболее общих его характеристик, уже отраженных в политологической и социологической литературе. Как показывают социологические опросы и результаты выборов, у большинства россиян отсутствуют ясные и устойчивые партийно-политические ориентации. Более того, налицо явная отчужденность от идеологических дискуссий, партий и вообще «политики». По данным ВЦИОМ (1994 г.), только 29% респондентов считают, что многопартийные выборы принесли России «больше пользы», при этом 33% ответили: «больше вреда»[380]. За несколько месяцев до вторых парламентских выборов, летом 1995 г., большинство граждан (54%) по-прежнему не ис­пытывали доверия ни к каким партиям, движениям и течениям.[381] Такое отношение к политическим партиям вполне адекватно их неразвитому состоянию - карикатурная многопартийность и «беспар­тийность» масс являются двумя сторонами одной медали: слабой гражданственности, неразвитой политической культуры. В результате голосование по общефедеральным партийным спискам и в 1993, и в 1995 гг. оказалось чрезвычайно раздробленным, невнятным, а в значительной части - случайным, представляя собой на деле уклонение от действительного политического выбора. Рокировка лидеров (и их результатов) первых и вторых парламентских выборов - ЛДПР и КПРФ - показывает, что даже голосование за ведущие политические партии представляет собой в значительной степени не голосование за определенную политическую программу, а выражение общей неудовлетворенности и раздражения. Неудивительно, что на парламентских выборах в мажоритарных округах большинство кандидатов баллотируются в качестве «независимых». На местных выборах, за отдельными исключениями, партийная мотивация крайне слаба; соответственно, невелика доля партийных депутатов в региональных законодательных собраниях, к тому же почти все они - члены одной партии - КПРФ. На прошедших в 1996 г. выборах глав исполнительной власти в регионах персональный выбор явно преобладал над идеологическими соображениями.

В то же время, анализ социологических опросов, итогов выборов в Государственную Думу в декабре 1995 г. и сравнение их с результатами парламентских выборов 1993 г. показывает: кое-что в нашем «текучем» электорате уже устоялось и поддается определению. Правда, речь при этом приходится вести не о партийных ориентациях в строгом смысле, а, скорее, об общей «жизненной позиции». Картина в грубых мазках выглядит следующим образом. Около 30% всех избирателей не имеют определенного мнения и вообще не желают задумываться о политических проблемах. На выборы они не ходят. Остаются 70% избирателей, так или иначе выражающих свою волю. Около 25% всех избирателей отдают свои голоса тем или иным «красным» объединениям и лидерам. Еще около 15% всех избирателей голосуют не за «красных», но против власти - большинство из них на парламентских выборах отдавали свои голоса за ЛДПР. Судя по социологическим данным, эти люди оценивают в мрачных тонах не только свое сегодняшнее положение, но заметно хуже, чем другие избиратели (особенно избиратели КПРФ!), оценивают материальное положение своих семей до 1991 г. Именно это обстоятельство, а не приверженность «русской идее», представляется мне главной отличительной особенностью данной совокупности избирателей. На противоположном фланге - около 15% всех избирателей, которые последовательно выступают за продолжение реформ, поддерживая различные демократические и центристско-реформистские объединения. Наконец, еще около 15% всех избирателей, не имея определенных политических пристрастий, считают, что реформы проводятся неправильно, но при этом не поддерживают «красных», «национал-патриотов» и вообще радикалов. Такая неустойчивая устойчивость объясняется тем, что «центристы», в отличие от участников голосования протеста, лучше адаптировались к переменам, более терпеливы и, ругая правительство, все же не склонны оценивать развитие России после 1991 г. как катастрофу или путь в никуда. Именно с такой, как ни странно, довольно устойчивой структурой массового «политиче­ского чувства» имели дело кандидаты на прошедших президентских выборах.

Изучение обстоятельств и итогов выборов, прошедших в России на федеральном и региональном уровнях, позволяет зафиксировать, наряду с неразвитостью партийно-политической мотивации, не менее важную характерную особенность массового электорального поведения - широко распространенное отношение к выборам, как к торгу с начальством.

Еще советские выборы без выбора, утеряв для рядовых избирателей идеологическую значимость, в послесталинский период стали приобретать утилитарный характер. Этому, при переориентации административно-командной системы на бюрократический торг, способствовала институционализация наказов избирателей и депутатского запроса. Утилитаризм усилился в условиях системного кризиса, когда номенклатурные начальники, видя, что их могут прокатить на выборах, стали активнее «прикармливать» своих избирателей. Нынешняя нестабильность, негарантированность общественных условий индивидуального существования заставляют рядовых граждан искать защиты у обладающих ресурсами власти и влияния «больших людей». Острая нужда в патронаже, который могут предоставить конкретные местные начальники, вернула им голоса избирателей, при этом голосование из идеологизированного и «почтительного» стало «заинтересованным», более прагматичным. Этим, очевидно, объясняется уверенный успех региональных руководителей на выборах 1993 г. в Совет Федерации[382] и почти повсеместная победа «партий власти» на выборах в региональные законодательные собрания. На выборах глав исполнительной власти, прошедших осенью 1996 и в январе 1997 гг. в 50 субъектах Федерации, в 25 регионах были переизбраны действующие главы администраций, в 5 - новыми губернаторами стали председатели представительных собраний, в 7 - депутаты Государственной Думы. Причем среди последних: двое - бывшие руководители регионов, и только двое - А.Руцкой в Курской области и Е.Михай­лов в Псковской области - не входили ранее в номенклатуру соответствующего обкома или крайкома КПСС. Большинство остальных победителей - директора крупных предприятий.

Тезис о том, что местное начальство «освоило выборы» и обеспечивает себе поддержку избирателей, конечно, носит чересчур общий характер и нуждается в конкретизации. Ниже представлена авторская версия типологии поведения российских избирателей на выборах.

В «национальных» республиках с относительно невысокой урбанизацией и лучше сохранившимся традиционным укладом можно наблюдать «патриархальный» тип электорального поведения. Наиболее четко выражен он, пожалуй, на Северном Кавказе и в Сибири. Сохранившееся уважение к руководителям, традиционная система связей и соподчинения обеспечивают весьма высокий мобилизационный потенциал правящей элиты. «Патриархальный» тип отличают высокая явка на выборы и невычлененность собственно политических ориентаций электората: избиратели выбирают своих патронов, а по политическим вопросам голосуют так, как советуют руководители. В результате становятся возможными такие казусы, когда вдруг в Ингушетии в 1993 г. 71% голосов были отданы за список ДПР, а в Туве 48% - за список ПРЕС; в 1995 г. Тува стала единственным регионом в России, где был осуществлен задуманный и уже забытый в Кремле замысел: первое место - НДР (28%), второе место - блок И.Рыбкина (13%). При «патриархальном» типе электорального поведения партийный список может выступать эмблемой, опосредованной формой персоналистского выбора избирателей.[383] Например, в 1993 г. в Ненецком АО, от которого в Думу был избран президент Ассоциации полярников и член «Граж­данского союза» А.Н.Чилингаров, ГС собрал аж 8% голосов (в среднем по России - 1,9%); в 1995 г. Чилингаров баллотировался и был переизбран, будучи членом «Блока Ивана Рыбкина», - при этом БИР получил в округе 10,5% (в среднем по России - 1,1%).

Однако, собственно традиционные институты, на которых основывается описанное «патриархальное» поведение, в сегодняшней России - скорее экзотика: в советский период они были основательно разрушены. Новая историческая общность - советский народ сверху представлял собой преимущественно номенклатуру, а снизу - преимущественно массовую госклиентелу. Прямым продолжением социальной практики, основанной на своеобразном «социальном контракте» между номенклатурой и госклиентелой, выступает широко представленный «советский» тип электорального поведения. О его некогда латентном, а ныне открытом утилитаризме уже сказано. Вполне естественно, что указанный тип доминирует сегодня на селе: дело не просто в консерватизме сельских жителей, но в том, что здесь отношения между управляющими и управляемыми, как правило, тесны и непосредственны, «очеловечены» связями личной зависимости и покровительства, а обмен, лежащий в основе выборов, носит более конкретный характер. Именно село обеспечило правящим номенклатурным группам победу на региональных выборах. В то время как в городах выборы зачастую срывались из-за низкой явки избирателей, голосование в сельских районах определяло состав и социальное лицо региональных законодательных собраний. Во многих регионах представительные органы превратились в форму агрократии. Это нередко провоцирует их острые конфликты с региональной администрацией, промышленниками, городскими руководителями. Но независимо от соотношения сил и интересов внутри региональных правящих групп, любое республиканское, краевое, областное руководство в целях успешного проведения выборов вынуждено делать ставку на сельские районы. Широкое распространение в связи с этим получила практика нарез­ки избирательных округов, закрепляющая преимущество сельских районов и недопредставленность городского населения. Например, выборы в Тульскую областную Думу проходили по 29 одномандатным округам, совпадающим с административными районами: 5 в г.Туле и 24 в области; при этом списки избирателей, скажем, в Арсеньевском, Дубенском, Одоевском районах насчитывали примерно по 12 тыс. человек, в районах же Тулы - от 72 до 135 тыс. В республиках подобная нарезка округов имеет особый смысл - таким образом закрепляется привилегированное положение правящей группы «титульной» национальности. Так, в Республике Марий Эл в девяти одномандатных округах с преобладанием русского населения оказалось сосредоточено 51,8% всех избирателей, а в 13 одномандатных округах с преобладанием марийцев - 48,2% избирателей.

Определить электоральное поведение большинства городского населения (а горожане в России составляют 74% населения, причем 46% приходится на города с населением свыше 100 тыс. жителей) трудно из-за его аморфности и неустойчивости. Пытаясь это поведе­ние охарактеризовать, приходится использовать преимущественно негативные определения: несоветское и негражданское, непатриархальное и непартийное. Действительным содержанием «после­советского» - назовем его так - типа электорального поведения и является негативизм, в т.ч. негативная мобилизация внимания и мнения, которую отмечает Ю.А.Левада[384]. Очевидно, например, что массовая поддержка партии Жириновского в декабре 1993 г. была голосованием не «за», а «против». В 1995 г. голосование протеста стало более «красным». Голосование «нет» и неголосование - это взаимосвязанные и взаимозаменяемые формы электорального негативизма, в котором проявляется охватившее общество отчуждение. Разрыв социальных связей и смыслов (в городах он очевиднее и острее переживается) обусловливает резко негативную реакцию при обсуждении общеполитических проблем, а ответ на вопрос - «кого вы поддерживаете?» - зависит от игры случайных, нередко просто эмоциональных, персоналистских предпочтений. Отсюда - значимость демонстративного поведения, политики жеста[385], не столько даже имиджа, сколько именно видеоряда (фотоплакат, рекламный клип) и, соответственно, средств, такой видеоряд обеспечивающих. Персоналистские предпочтения - порою их даже нельзя назвать симпатиями - нередко отдаются наиболее радикальным и эффектным «контргероям», разного калибра «харизматикам».

Появление на избирательной сцене больших денег и людей, делающих деньги, придало электоральному поведению «послесовет­ского» типа новую, рыночную оснастку: финансирование кандидатов бизнес-структурами в обмен на будущие услуги; покупка (и даже перепродажа) подписей избирателей, необходимых для официальной регистрации кандидата; дорогая рекламная кампания, навязывающая политический «товар»; различного рода подарки и лотереи, организация развлечений для избирателей. Классический (чтобы не сказать: клинический) пример - шумная и зрелищная избирательная кампания С.П.Мавроди, прошедшая под лозунгом возобновления азартной игры «МММ». Похоже, часть избирателей относится к своему избирательному праву примерно так же, как к ваучеру: не видя лучшего ему применения, они могут предпочесть «водку Жириновского».

Осталось сказать о партийном типе электорального поведения. Таковой тип в собственном смысле слова - как наличие устойчивых идейно-политических ориентаций, мотивирующих электоральное самоопределение и участие, - распространен еще менее, чем можно судить, скажем, по результатам голосования на первых и вторых выборах в Государственную Думу. Пропорциональная система, примененная для замещения половины мест в Думе, искусственно представила сторонниками конкретных партий многих избирателей, у которых политические представления весьма смутны, а то и просто отсутствуют. Тем не менее, партийное поведение на выборах в России, безусловно, существует. Учитывая неустойчивость большинства наличных партий, целесообразнее рассматривать не столько структуру политического предложения, сколько структуру политического спроса, т.е. размежевание среди политически опреде­лившихся избирателей. Тогда можно выделить три «партии электората», которые обычно обозначаются как «коммунисты», «патрио­ты», «демократы». Эти «партии» избирателей наличествуют почти во всех регионах, а в некоторых из них партийный тип голосования выражен вполне отчетливо. Скажем, в Ростове-на-Дону равно присутствуют «демократическая» и «коммунистическая» электоральные ориентации, а в Ярославской области - «демократическая» и «патриотическая». В приграничных регионах, регионах с осложненными проблемами межнационального общения (Псковская область, Приморский, Ставропольский, Краснодарский края) устойчивый партийный оттенок приобрело голосование за ЛДПР.[386] В отношении Москвы и Петербурга можно с уверенностью говорить уже не только о «демократической» ориентации избирателей, но собственно о партийном электоральном поведении. У значительной части избирателей существует устойчивая коммунистическая (имен­но партийная, а не вообще консервативная) ориентация. Следует отметить, что мы имеем дело не только с остаточными явлениями, но и с реидеологизацией. Парадоксальным образом разрушение социалистической системы отношений, а с нею и условий воспроизводства госклиентелы как таковой побудило носителей этих отношений к осознанию своего именно социального, корпоративного (если угодно - «классового») интереса. Таким образом, выборы, уже (и только) перестав быть псевдовыборами по-советски, приобрели для «человека советского» идеологическую актуальность.

Представленная типология электорального поведения, помимо прочего, помогает понять, почему победа так называемых «партий власти» на местных выборах отнюдь не означает возможности контролировать электорат на выборах Президента РФ или выборах в Государственную Думу по общефедеральным спискам. На местах выбирают «здешних», более или менее знакомых «уважаемых людей», которые обещают «решить вопросы» избирателей. Мы наблюдаем здесь не понурое послушание и голосование по команде, но обмен электоральной поддержки на обязательства кандидата использовать открывающиеся ему властные возможности для удовлетворения потребительских интересов своих избирателей. Иное дело - президентские или «списочные» федеральные выборы: связь кандидатов с избирателями на этом уровне весьма абстрактна, как и разговор об «общественных интересах». Соответственно, и выбор избирателей определяется общими представлениями, предубеждениями и настроениями, причем весьма изменчивыми. Партии в России, в отличие от западных демократий, ни идеологически, ни технологически не играют пока определяющей роли на выборах. В то же время в России в качестве объекта модернизации выступают отнюдь не традиционные структуры, как, скажем, на Востоке, где именно синтез традиционного и современного является актуальной задачей. У нас не действуют в общенациональном масштабе «полу­традиционные» механизмы интеграции, характерные для восточных политий, где «отдельные внутрь себя ориентированные сообщества образуют как бы сходящиеся к центру круги, точки которых сгруппированы в пирамиды иерархических патронатов»[387]. Специфика нашей посттоталитарной переходности проявляется, в частности, в социо-логическом разрыве между федеральными и местными выборами.

В этот «разрыв» провалилась в 1995 г. избирательная кампания НДР. Самонадеянность руководителей кампании НДР в центре и на местах основывалась на той ложной предпосылке, что победы региональных «партий власти» на местных выборах свидетель­ствуют о возможности «управлять электоратом» и на выборах федеральных.[388] В результате, в одномандатных округах, где, как предполагалось, позиции «партии власти» особенно прочны, НДР провел только 10 депутатов, что нельзя назвать иначе как провалом. Не менее характерно и то обстоятельство, что главы администраций Астраханской, Саратовской, Читинской, Ульяновской об­ластей добились переизбрания на губернаторский пост, но не смогли обеспечить в своих областях победы на президентских выборах Б.Ельцину, хотя прилагали к этому все усилия.

Особо следует подчеркнуть неадекватность описанному выше массовому электоральному поведению пропорциональной избирательной системы, применяемой для замещения половины мест в Государственной Думе. Как известно, цель ее введения заключалась в том, чтобы способствовать становлению политических партий, - идея «ввести» многопартийность через выборы по спискам была давнишней мечтой многих демократов. При подготовке положения о выборах в Государственную Думу в 1993 г. ряд демократических политиков рекомендовал Президенту в качестве «сбалансированного варианта» смешанную мажоритарно-пропорциональную систему.

Доказывая годность и эффективность смешанной избирательной системы, обычно ссылаются на опыт Германии, где такая система способствовала становлению устойчивого демократического режима. Но при этом не следует забывать, что смешанную избирательную систему в послевоенной ФРГ ввели взамен пропорциональной си­стемы, при которой вся страна рассматривалась как один округ. Так что, если немцы уходили от Веймарской политической системы, то мы как раз пошли в противоположном направлении.

В условиях переходного состояния общества и маргинализированного массового сознания, при недоверии большинства населения к любым политическим партиям, голосование по общефедеральным партийным спискам стало голосованием главным образом за более или менее популярных лидеров, наиболее ярко артикулирующих общественное раздражение. Пропорциональная система расширила возможности наиболее агрессивных политиков, сделавших популистскую демагогию своей профессией. Например, поклонники Жириновского превратились в серьезную политическую силу, выражающую и культивирующую фашизоидные тенденции в обществе. Таким образом, если при мажоритарной избирательной системе можно было бы надеяться на формирование умеренно-консервативного и прагматично ориентированного парламентского большинства, то наполовину пропорциональная система сделала его идеологизированно реакционным.

Теперь о многопартийности. Вместо создания крупных, с разветвленной региональной структурой партий (таковой сегодня является лишь КПРФ) пропорциональная система скорее содействовала формированию личных фракций вокруг более или менее популярных политиков. Причем голосование по спискам содействует именно не объединению, а расколам и склокам, выпячиванию идейной особости, - оно делает партии не более стабильными, а более зависимыми от должностей или популярности лидеров. Все это усугубляется и тем вариантом пропорциональной системы, который у нас применен. Как правило, в странах, где действует пропорциональная избирательная система, голосование происходит по региональным многомандатным округам: по землям в ФРГ, по автономным областям в Италии и т.д. Схема «одна страна - один округ» применяется лишь в небольших странах: в Израиле, в Голландии и... в России.

Дестабилизирующий эффект принятой системы выборов стал очевидным уже в 1993 г. Однако солидарными усилиями представ­ленных в Государственной Думе партий смешанная избирательная система была сохранена. Политическая заинтересованность ЛДПР и КПРФ в таком порядке выборов вполне ясна. Но и депутаты, публично заботившиеся о стабильности и даже толковавшие о своей ответственности за демократию, на деле во главу угла поставили персональный комфорт: не баллотироваться в округе, а получить депутатский мандат «по списку». Многопартийные деятели пошли дальше: накануне декабрьских 1995 г. выборов они потребовали от­менить предусмотренное законом пороговое условие для прохождения политического объединения в Думу («пятипроцентный барьер»), так как при данном ограничении большинство голосов избирателей может пропасть зря, не получив парламентского представительства. Почти что так и получилось. Однако виноват в этом не пятипроцентный барьер, необходимо нужный при пропорциональной си­стеме выборов, а искусственность и ненужность в наших обстоятельствах самой пропорциональной системы.

Рассматривая концептуализированные в данной главе электоральные феномены в более общем социокультурном плане, можно прийти к следующим выводам.

Политическая культура (культура общежития) россиян принципиально нецелостна: она не мозаична, а именно расколота. Электоральное поведение как раз и обнаруживает эти разрывы между частями социального пространства. Речь идет не только о степени политической поляризации и разнице политических температур, но о качественно различных культурных типах и обусловленных ими разных социо-логиках политического поведения. Явное преобладание специфически «советского» и «послесоветского» электорального поведения обнаруживает дефицит не только исторически «запад­ных», гражданских форм общественной жизни, но и собственно традиционных структур, образующих социальную целостность - традиционный социум, который при «нормальном» историческом переходе выступает субъектом-объектом модернизации (Запад), участником диалога культур и социального синтеза (Восток). Отсутствие стойкого интереса к политике и гражданского активизма (культуры участия) у нас усугубляется почти полной утратой не то что сакрального авторитета, а хоть какого-то уважения к официаль­ной власти, ее носителям, не говоря уж о тонких традиционных формах взаимной ответственности управляющих и управляемых: апелляции к Абсолюту, стремлении к общественной гармонии, к наилучшему следованию каждого члена сообщества своему социаль­ному предназначению и т.п.[389]

Другими словами, в условиях социальной дезинтеграции и массовой маргинализации мы остро ощущаем недостаток как современных, так и традиционных форм общественности: не выручают пока ни парламентаризм и многопартийность, ни церковь и «любовь к отеческим гробам». В ситуации, когда уходят из-под ног «основы», когда почти не на что опереться, мы должны сами, «из себя», взаимодействуя, создать свои государственные формы общежития. Но уже сказанное об электоральном и шире - о политическом - поведении показывает как раз трудность самого социального взаимодействия - главную трудность, связанную не столько с объективными недостатками структур, сколько с недостаточностью социального субъекта, вернее, субъектов социальности. Поэтому поиск исто­рической связи, форм социальной интеграции - это прежде всего поиск языка общения, созидание собственной политической культуры.

Глава 4.   Российское чиновничество: государев двор или гражданская служба?

Бюрократия выступает необходимой формой управленческой деятельности в любом современном (индустриальном) или модернизирующемся обществе, а также в замещающих их тоталитарных социумах. Даже самые радикальные формы «восстания масс» - коммунизм и национал-социализм - отнюдь не означали отказа от аппаратной техники управления. Отрицавшие государство большевики очень скоро занялись расширенным воспроизводством бюрократии, куда менее культурной, чем дореволюционная (которая то­же, как известно, не была образцом ума и умения). При этом дело не сводилось к «бюрократической диктатуре», о которой многие предупреждали до большевистской революции, и очень многие говорили после нее. Бюрократия стала «современной»[390] организационной формой, которую приняло новое социальное образование - коммунистическая номенклатура. Бюрократизация всех легальных сфер социального управления и самоуправления была важной составляющей тоталитарной контрмодернизации. Именно потому, что бюрократия являлась действительной организационной формой номенклатуры, именование ее в идеологическом социуме «победив­шего» и «развитого» социализма было табуировано (надлежало говорить только о «проявлениях бюрократизма»). Неудивительно поэтому, что «бюрократия» стала первым словом гласности и первым именем, которым мы пытались выразить характер Системы.

Во всех бюрократически организованных социумах возникает проблема годности управленческого аппарата. Борьба с бюрократизмом (то есть борьба за эффективность бюрократии) - знамение Нового времени. При этом речь может идти и о парламентской библиотеке, и об администрации концлагеря. Анализ функций или дисфункций бюрократии сам по себе не выводит нас к верному пониманию, скажем, «демократии» в Америке, «нового порядка» в нацистской Германии или «реального социализма» в СССР. Наоборот, социология бюрократии должна быть помещена в более широкий социологический и политологический контекст. Социальный порядок, в котором функционирует и который поддерживает бюрократия, обуславливает: характер социальных целей, которые задаются аппарату; формы социального контроля за аппаратом; стиль взаимоотношений аппарата с гражданами и гражданскими объединениями; и во многом - отношения внутри аппарата (администра­тивную среду).

Бюрократия как гражданская служба

Если вести речь о современных плюралистических демократиях (полиархиях), то основы государственной службы в таких политических системах отнюдь не сводятся к классическому «веберов­скому» набору: подтверждаемая квалификация, служебная специализация, иерархия, твердое жалование, обезличенные рациональные правила служебной деятельности и карьеры. Не меньшее значение для цивилизованной (в контексте евро-атлантической цивилизации конца XX в.) работы госаппарата имеют следующие установления: приоритет прав человека и гражданина; разветвленная, «эшелони­рованная» система публичного контроля - парламентского, финансового, административного, судебного (чаще всего со специализированной административной юстицией), информационного; законодательно закрепленные льготы и ограничения для чиновников; постоянная учеба персонала и целенаправленная подготовка административной элиты; защищенные законом профсоюзные права госслужащих; представительство и участие сотрудников в принятии решений; многообразные процедуры разрешения трудовых споров и конфликтов. Госаппарат не остался в стороне от процессов демократизации общественных структур и отношений, развернувшихся в развитых странах после второй мировой войны. Конвенция Международной организации труда (МОТ) 1958 г. о дискриминации за­крепила принцип равных возможностей и подхода в отношении найма и работы. Объединенный комитет МОТ по государственной службе сосредоточил внимание и усилия на применении этого принципа во всех вопросах, касающихся найма, обучения и служебного роста в госучреждениях, подчеркивая в своих рекомендациях, что государство есть крупнейший работодатель почти во всех странах, и государственная служба должна быть образцом правильной работы с персоналом. На госслужащих распространялась и Конвенция 1948 г. о свободе объединений, в которой было определено, что рабочие и служащие без каких-либо различий имеют право учреждать организации по собственному выбору. В 1949 г. был принят еще один учредительный акт в этой области - Конвенция о правах на создание организаций и проведение переговоров профсоюзов с администрацией с целью заключения коллективного договора; однако эта конвенция не затрагивала положение госслужащих, участвующих в управлении государством. Понадобилась специальная конвенция 1978 г. по трудовым отношениям на государственной службе, чтобы распространить на всех государственных служащих меры защиты от антипрофсоюзной дискриминации, предусмотренные конвенцией 1949 г.

Демократизация административной среды (из логики самодвижения бюрократии невыводимая и потому, кстати, непредусмотренная веберовской концепцией), помимо прочего, обусловлена все более широким привлечением в госаппарат высококвалифицирован­ных специалистов. Уже в 50-х, 60-х годах, как отмечает П.Блау, предметом оживленной дискуссии в социологии управления стал вопрос о соотношении профессионализации и бюрократизации: «По Веберу, эти две тенденции сопутствуют друг другу, однако некоторые его критики указывают на фундаментальное различие между этими двумя путями рационализации социального действия»[391]. По мере развертывания НТР социологи все чаще ставили под сомнение эффективность административной иерархии и связанной с нею централизации информации и ответственности. Ученые не ограничивались выявлением дисфункций бюрократической организации и критикой классического концепта (идеального типа) бюрократии, но вели поиск нового качества управления. Попытка определить это новое качество предпринята, например, в недавней работе К. и Э. Пинчот, выразительно названной «Конец бюрократии и становление интеллектуальной (Intelligent) организации»[392]. Воздав должное бюрократии, значительно поднявшей уровень «разумности» организации, авторы отмечают, что лежащие в ее основе принципы уже не отвечают и даже противоречат вызовам современности. Адекватная современным требованиям организация должна основываться на переходе: от «конвейерного» труда к наукоемкому; от индивидуального труда к работе в командах; от работы по функциям к работе по проектам; от узкой и жесткой специализации к широкопрофильной подготовке; от подотчетности «боссу» к подотчетности «клиентам» (получателям результата); от иерархии к горизонтальной координации работы внутри команд. Центральное правительство, по мнению ученых, должно создавать общенациональные нормы и правила, а в рамках этих правил могут действовать саморегулирующиеся, не имеющие цели прибыли организации, которые сами определяют себе задачи, организационные формы, партнеров, поставщиков.

Концепция «умной», саморегулирующейся организации К. и Э. Пинчот сформулирована в духе влиятельной в современной социологии теории «государственного менеджмента». Данная теория имеет вполне практическое происхождение, представляя собой идеологию административных реформ, начатых в 80-х гг., когда большинство развитых стран столкнулось с острой проблемой бюджетного дефицита. Недаром инициатором модернизации госаппарата стало финансовое, прежде всего налоговое чиновничество. В большинстве стран, начавших подобную модернизацию, у власти стояли консерваторы. Однако и в тех странах, где правительства были сформированы либо находились под влиянием социал-демократов, модернизация шла в том же направлении и с не меньшим размахом[393]. Главными лозунгами реформ стали: «отделение политики от обслу­живания»; «служба, ориентированная на клиента»; «проверка на рынке»; «приватизация и децентрализация». В основе новых подходов лежит сближение методов государственной администрации и частного менеджмента. Подобная «приватизация» предполагает: разделение функций «заказчика» и «поставщика», когда реализация правительственных программ и оказание услуг населению на конкурсно-договорной основе передаются частным фирмам или спе­циальным не получающим прибыль агентствам; перенесение контроля с исполнения на качество результата; подчеркнутое внимание к бухгалтерии и аудиту; расширение контрактной системы найма и «оплаты по результатам». Эти методы имеют своих адептов и своих критиков. Совершенной концепции по-прежнему нет, зато есть государственная служба, реагирующая на общественный спрос и доказывающая свою годность.

Даже беглый перечень атрибутов современной государственной службы показывает, какую огромную работу нам нужно сделать, чтобы отечественный госаппарат соответствовал цивилизованным нормам и задачам. При этом некоторые иностранные дискуссии, которые для нас выглядят как борьба лучшего с хорошим, могут вызвать даже растерянность. Что же нам выбрать? Что главное? С чего нужно начать, а с чем можно повременить? Тут дело не только в том, что на все сразу у нас не хватит сил, времени и средств. Одни и те же меры в разных социальных условиях не всегда дают тот же результат. Вот, кажется, такая полезная вещь - децентрализация. На Западе создаются специальные «независимые» агентства, подразделениям-исполнителям делегируются полномочия по использованию финансовых средств (при жестком бюджетном контроле), по определению кадровой политики: руководитель получает право вводить гибкие графики работы, определять оплату и карьеру служащего не в соответствии с его рангом и стажем, а «по результатам». Между тем служащие уже жалуются, что степень свобод и полномочий «независимых» руководителей подразделений больше напоминает дальнейшую централизацию управления, лишь с перенесением ответственности с одного лица на другое. Можно представить, чем обернулась бы кампания под лозунгом «позвольте управляющим управлять» в наших условиях: в отсутствие развитой нормативно-правовой базы, государственного контроля и аппеляционно-арбитражной системы. То же можно сказать и о расширении контрактного найма. Для успеха административной реформы мало иметь идеальный проект, нужно хорошо знать «почву» - ту административную среду, которую предстоит окультуривать.

Российская бюрократия: правила или связи?

Что же представляет собой нынешнее российское чиновничество? Начнем с очевидной реальности, данной нам в ощущении до всякого анализа. Ее определяют два обстоятельства. Первое - это, конечно, коррупция. Коррупция аппарата есть частный случай социальной порчи - антропологического кризиса, по определению М.К.Мамардашвили. Обсуждение этой макросоциальной (и опять же антропологической) проблемы выходит далеко за рамки нашей темы. Отмечу здесь только, что вопрос не сводится к коррупции организаций и девиативному поведению индивидов: речь идет о мафизации социума, коренящейся в изоморфности мафистской и «нормальной» социальной ткани в условиях нашей посттоталитарной «переходности». Рассматриваемые далее особенности административного процесса, ментальные и психологические установки его участников, конечно, имеют отношение, хотя не всегда прямое и непосредственное, и к проблеме коррупции. В той мере, в коей задача очищения госаппарата решается в рамках самого аппарата, условия эффективной борьбы с коррупцией определены в содержательной статье Н. и И. Карагодиных[394], - с их выводами и предложениями я вполне солидарен.

Еще одна очевидность: отсутствие единого порядка, административное своеволие. Политический раскол чиновничества был преодолен - по крайней мере внешне - после того, как «война ветвей власти» завершилась победой власти исполнительной. Однако восстановление столь любимой в России «властной вертикали» отнюдь не обеспечило целостного правового, в частности административно-правового, пространства. Угроза президентской опалы не может за­менить отсутствующей системы государственного контроля. Привычно демонстрируя лояльность «Верховному», ведомственные и региональные начальники имеют широкие возможности для проведения собственной «государственной политики» во вверенных им областях управления, часто и грубо нарушают законодательство, в том числе президентские же указы. В бурных политических переменах постоянно видоизменяется структура органов власти и управления. Чиновники не успевают усвоить одно «Положение о деятельности», как уже нужно брать к исполнению другое. Вычленяющееся из номенклатуры российское чиновничество только летом 1995 г. получило правовую основу для своей служебной деятельности - Закон «Об основах государственной службы Российской Федерации». Этот закон, закладывающий фундамент отечественного административного права, по необходимости носит общий характер и содержит множество отсылок к федеральным законам и правовым актам субъектов РФ, которые еще нужно разработать и принять. При таком положении дел уместно задаться вопросом, а на­сколько вообще деятельность чиновников в России подчинена рациональным правилам, зафиксированным в законах и инструкциях?

Дальнейшие суждения будут основываться на результатах опроса слушателей Российской академии государственной службы, проведенного мною при содействии Аналитического центра РАГС весной 1995 г.[395] Участникам опроса среди прочих были заданы вопросы: а) насколько четко регламентированы ваши функциональ­ные обязанности? б) насколько установленные правила и нормы определяют рассмотрение и решение вопросов в органах управления? Ответы весьма показательны. Только 20% управленцев полагают, что их обязанности регламентированы четко, в то время как 50% считают свои обязанности плохо регламентированными или меняющимися, а еще 30% отмечают, что часто выполняют функции, не свойственные их должности. Рассмотрение и решение вопросов в органах управления далеко не всегда определяются установленными нормами и правилами - так считают 65% опрошенных, еще 25% и вовсе называют влияние правил незначительным, и только 8% уверены, что официальные нормы практически полностью определяют административную деятельность. При этом прослеживается такая зависимость: чем больше стаж службы чиновников, тем чаще они отмечают, что административный процесс идет не по инструкциям.

Таким образом, в нашем госаппарате слабо выражена важнейшая черта бюрократической организации - обезличенная рациональ­ная процедура. Управленцы практически единогласно в качестве главного условия повышения эффективности государственной службы называют развитие законодательной и нормативной базы (см. приложение №1). Однако привычная работа в отсутствие или в обход официальной процедуры формирует и соответствующее «не­бюрократическое» сознание. Значительное большинство, около 60% опрошенных работников аппарата полагают: соблюдая все правила, работать вообще нельзя, - и только 40% убеждены в обратном. Как видим, отечественные чиновники далеко не «букво­еды». Поэтому, отмечая их стремление к развитию правовой базы, нужно сделать поправку: управленцам, конечно, не нравится неопределенность их служебных обязанностей, а значит и критериев служебного соответствия, но при этом многие из них полагают излишним безусловное следование правилам и делать этого не собираются.

Поверхностность и непоследовательность законничества наших чиновников проявляется в их отношении к такому весьма распространенному утверждению: «больше всех законов и обсуждений на­шей стране нужны несколько опытных и сильных руководителей». Хотя больше половины опрошенных работников государственного аппарата не согласились с этой сентенцией, разрыв между «закон­никами» (55%) и «персоналистами» (45%) оказался небольшим.

Любопытно, что у работающих в аппарате женщин персоналистская ориентация выражена сильнее: соотношение несогласных и согласных с приведенным утверждением у женщин составляет 50 на 50. Доля «законников» выше среди более молодых служащих, - с возрастом эта доля уменьшается, а среди тех, кому за пятьдесят, преобладают уже «персоналисты». Соотнесение ответов со стажем службы несколько усложняет картину. И опытные аппаратчики со стажем более 10 лет, и «новобран­цы», пришедшие на госслужбу за последние три года, примерно поровну делятся на «законников» и «персоналистов», - только среди служащих со стажем от 3 до 10 лет заметно преобладание правовой ориентации. Если это не случайный расклад (объем выборки не позволяет быть вполне уверенным), можно предположить, что правовая ориентация более выражена у чиновников «горбачевского призыва», в то время как у «новых» чиновников, равно как и у аппаратчиков с доперестроечным стажем, сильнее выражена ориентация персоналистская.

Если не инструкциями определяется административный процесс, тогда чем? Критики М.Вебера неоднократно отмечали, что в бюрократии, помимо формальной организации, наличествуют неформальные связи и ценности, оказывающие более или менее сильное воздействие на ход дела. Можно предположить, что у нас в госаппарате влияние таких «теневых» факторов куда более значительно. Участникам опроса было предложено оценить, насколько распространены в управленческой среде следующие неформальные отношения: семейно-родственные связи, земляческие связи, связи однокашников (выпускников одного ВУЗа), отношения личной преданности и покровительства.

Рис.1

Ответы (см. рис.1) показывают, что неформальные связи в аппарате весьма распространены. При этом прослеживается такая особенность: чем больше стаж работы служащих, с тем большей уверенностью и определенностью они говорят о распространенности подобных отношений. Судя по оценкам опрошенных, семейно-род­ственные связи распространены несколько меньше, чаще встречают­ся связи земляков и однокашников. Но самыми распространенными и актуальными являются отношения личной преданности и покровительства, которые прямо-таки пронизывают аппарат.

Мало, однако, указать на распространенность тех или иных неформальных отношений - нужно выяснить, каково их влияние на административную среду. Главный результат деятельности всякого чиновника - это его карьера. Участникам опроса было предложено «взвесить» различные факторы, влияющие на продвижение по службе. В числе таких факторов были названы рациональные критерии: исполнительность, интеллектуальная самостоятельность, профессиональная учеба; неофициальные внутриаппаратные отношения: семейно-родственные и земляческие связи, отношения личной преданности и покровительства; неслужебные обстоятельства и влияния: национальность, идеологические убеждения, поддержка тех или иных экономических структур.

Познакомившись с ответами (см. рис.2), можно убедиться в следующем.

Первое. Влияние учебы и повышения квалификации на карьеру управленца совершенно не соответствует современным задачам государственной службы.

Второе. Служебный рост чиновника зачастую зависит от «внеш­него» воздействия - поддержки той или иной экономической структуры. Это обстоятельство, зафиксированное опросом (а реальные масштабы явления, конечно, еще более значительны), весьма показательно для нынешнего состояния российского чиновного мира. Речь идет о прогрессирующей капитализации постноменклатурного аппарата, формировании в его недрах бюрократической буржуазии.

Третье. Влияние семейно-родственных и земляческих связей на карьеру не столь уж много уступает основополагающему аппаратному критерию - исполнительности. Эти связи имеют примерно тот же «вес», что интеллектуальная самостоятельность и повышение квалификации сотрудника.

Четвертое. Значительная часть госслужащих усматривает зависимость своего служебного продвижения от национальности и идеологических убеждений. Несмотря на все законодательные установления.

Пятое. Связи личной преданности и покровительства выступают сегодня, безусловно, главным фактором успешной (или неудачной) карьеры отечественного чиновника.

1 - Исполнительность

2 - Интеллектуальная самостоятельность

3 - Учеба, повышение квалификации

4 - Семейно-родственные связи

5 - Земляческие связи

6 - Отношения личной преданности и покровительства

7 - Поддержка экономических структур

8 - Идеологические убеждения

9 - Национальность

Рис.2

В ответах прослеживаются следующие зависимости. Женщины больше разочарованы в том, как оценивается их исполнительность: каждая четвертая сотрудница отмечает, что исполнительность практически не влияет на карьеру. В отличие от мужчин, женщины в аппарате чаще усматривают значительное влияние на служебные продвижения семейно-родственных связей; мужчины же гораздо чаще обращают внимание на зависимость карьеры от идеологических убеждений и национальности. Пожалуй, самая показательная зависимость - от стажа административной работы. Опыт службы в аппарате сказывается на оценках «веса» различных факторов: воздействие исполнительности и повышения квалификации уменьшается, а сила связей родства и личного покровительства растет.

Сила клиентарных связей, неразвитость и невостребованность рациональных процедур особенно ярко проявляются в ситуации конфликта. Сотрудник, права которого ущемлены начальником, имеет очень мало шансов добиться справедливости. Только 20% опрошенных верят в то, что, действуя официальным образом, они смогут защитить свои права, в то время как 50% полагают, что защитить свои права им скорее всего не удастся, а еще 30% - убеждены, что шансов защитить свои права практически нет. И что характерно: чем больше опыт работы в аппарате, тем меньше надежд у служащих официально разрешить конфликт в свою пользу. В случае конфликта, вызванного неправомерными действиями руководителя, обращаться в суд считают целесообразным лишь 20%, а подать жалобу вышестоящему руководству - и того меньше, 15% опрошенных. На этом, собственно, все институционализированные формы защиты прав и интересов служащих у нас исчерпываются[396]. Зато у наших чиновников, оказывается, довольно высокий потенциал протеста и солидарности. Около 40% опрошенных госслужащих выразили готовность «коллективно отстаивать свои права» (причем у женщин такая готовность в два раза выше, чем у мужчин - коллективный протест является у них самой популярной реакцией на притеснения со стороны руководства). Но все-таки большинство респондентов (45%) полагает наиболее целесообразным в конфликтной ситуации «договариваться с руководителем в индивидуальном порядке». Таким образом, в отсутствие апелляционно-арбитражной системы в госаппарате и при неэффективности судебной защиты прав и интересов, госслужащие в конфликтной ситуации чаще всего действуют все в том же поле клиентарных отношений, индивидуально договариваясь с патроном, - либо переходят к жесткому противостоянию с ним «всем миром».

Главным показателем укорененности в административной среде неофициальных связей мне представляется их укорененность в умах: в сознании и психологии чиновников. Важно выяснить, вредны или полезны такие связи с точки зрения самих служащих. Ведь именно установки участников административного процесса определяют, с чем мы имеем дело: отклоняющимся (возможно, скрываемым) поведением, - случайным, периферийным явлением, - или социально-групповой нормой, обычаем. Посмотрим, как оценивают участники нашего опроса воздействие неофициальных связей на работу аппарата управления. Им предлагалось выбрать одну из трех позиций: а) не влияют на работу; б) мешают нормальной ра­боте; в) без таких связей аппарат не мог бы нормально работать.

Рис.3

Из данных ответов (см. рис.3) можно заключить следующее. Связи однокашников представляются наиболее безобидными (лишь 15% опрошенных усмотрели в них некий вред для работы) и, так сказать, факультативными. Отношение к земляческим связям довольно неопределенное: 20% респондентов затруднились с ответом, 30% - полагают, что к работе земляческие связи отношения не имеют; однако, половина опрошенных усматривает их влияние на функционирование аппарата, при этом одна четверть считает их вредными, а другая четверть, наоборот, вполне функциональными. Более определенное и более негативное отношение к семейно-род­ственным связям на службе: лишь 16% респондентов полагает, что аппарат без них обойтись не может, и только пятая часть опрошенных заявили, что родственные связи не оказывают влияния на работу аппарата, - половина же служащих считает эти связи вредными.

Вопрос о роли связей личной преданности и покровительства, учитывая их распространенность и важность для карьеры, предполагает большую определенность: необязательно в ответах (хотя ответы, как видим, наиболее определенны), но уж, во всяком случае, в их интерпретации. Тут важно не только то, что 35% опрошенных однозначно указали, что без таких связей аппарат не мог бы нормально работать, но и то, что только 45% считают эти связи вредными. По сути дела, все три варианта ответа, а также отказ от него можно свести к двум позициям: а) связи личной преданности и покровительства есть нарушение нормы, они мешают функционированию аппарата; б) связи личной преданности и покровительства не являются нарушением нормы и не мешают функционированию аппарата. Результат такого «голосования» показывает легитим­ность клиентарных связей в глазах управленцев: большинство рассматривает их как естественное для административного аппарата явление, - хотя число «голосов против» приближается к половине административного корпуса.

Следует заметить, что оценки функциональности/дисфунк­циональности неофициальных связей разнятся в зависимости от пола и служебного стажа респондентов. Мужчины терпимее относятся к семейно-родственным и земляческим связям на службе. Женщины же гораздо чаще (до 50%) признают нормой аппаратной жизни связи личной преданности и покровительства. Чем больше стаж работников аппарата, тем меньше среди них считающих неофициальные связи нормальным (функциональным) явлением. В случае со связями личной преданности и покровительства эта зависимость проявляется особенно сильно (см. табл.1).

Таблица 1

Корреляция оценки клиентарных отношений
со стажем служащих

(в процентах к группе по столбцу)

 

свыше 10 лет

от 3 до 10 лет

до 3 лет

Без них аппарат не мог бы нормально работать

25

35

55

Мешают работе

65

60

30

 

Как видим, «признание» клиентарных связей совершилось в последние годы: за норму их признает большинство именно «новых чиновников». Подчеркну: речь не идет о том, когда в аппарате набрали силу клиентарные связи. Ведь мы уже видели, что о распространенности и «весе» этих связей лучше осведомлены как раз самые опытные работники. Здесь нас интересует именно субъективное отношение, ментально-психологическая установка восприятия. Вот эта-то установка и поменялась: большинство «старых» аппаратчиков относится к клиентарным связям как к чему-то «плохому», а большинство «новых» - как к чему-то естественному.

Итак, важнейшей составляющей сегодняшнего административ­ного процесса в России являются клиентарные связи (отношения личной преданности и покровительства), которые 1) пронизы­вают практически весь аппарат, 2) оказывают решающее влияние на карьеру чиновника, 3) определяют путь разрешения конфликтов, 4) воспринимаются большинством управленцев как нормальные, естественные условия аппаратной деятельности.

Особенности бытия/сознания отечественного чиновничества явно отличают его от рациональной бюрократии, но заставляют вспомнить о другой категории веберовской типологии политического господства, а именно - о «патримониальной бюрократии». У М.Вебера последнее понятие сочетало элементы двух основных типов - «тра­диционного господства» и «легального господства» - и обозначало наличие специального аппарата («штаба») господства, который руководствуется правом, полностью устанавливаемым господином. Патримониальные бюрократии - это штабы с более или менее далеко зашедшим процессом рационализации (бюрократизации) деятельности. Образования такого типа описаны в литературе по социологии переходных, модернизирующихся обществ. Аналогии с нашей политико-административной действительностью очевидны: широкие «государственные» раздачи льгот и привилегий; отсутствие ясных и обязательных процедур: назначения на должность (напри­мер, на должности глав региональных и местных администраций), подготовки указов, распоряжений; фаворитизм, создание управленческих структур «под лицо»; дополнительное денежное жалование и казенное довольствие, зависящие всецело от расположения начальника. Следует, однако, оговориться: понятие «патримониаль­ная бюрократия» указывает на первоначальную связь с традицией (хотя бы и ослабшую со временем, хотя бы и нарушаемую произволом деспота), которая в нашем случае разорвана тоталитарной контрмодернизацией. Учитывая эту особенность генезиса: не преодоление традиции, а распад номенклатуры, - я бы предложил говорить не о патримониальных, но о клиентарных бюрократиях (то есть использовать термин менее исторически нагруженный, акцентированный скорее социологически). Множественное число имеет в виду сильно выраженную тенденцию к «приватизации» государства различного рода аппаратными «партиями» как в центре, так и в регионах.

Задачи административной реформы

Сделанные выводы позволяют и требуют несколько иначе взглянуть на тот факт, что модернизаторские проекты - введение экзаменов на чин, организация административной юстиции - совсем непопулярны в чиновных массах (лишь около 1/4 участников опроса назвали в числе главных условий повышения эффективности госслужбы введение квалификационных экзаменов и меньше 10% - организацию административной юстиции). Это обстоятельство, конечно, огорчает, но задумаемся о его причинах. М.Крозье отметил следующее «нечаянное» последствие административной рационализации: «одни люди обладают властью над другими в той степени, в которой поведение последних ограничено узкими рамками правил, тогда как их собственное - нет. <...> В этом контексте власть А над В основывается на способности А прогнозировать поведение В и на неуверенности В относительно поведения А».[397] То, что Крозье объяснял теоретически, наши аппаратчики хорошо знают из практики. Их незаинтересованность во введении административных судов и должностных экзаменов обусловлена не «низкой сознательностью» или плохой информированностью. О первой не берусь судить, последняя же, конечно, имеет место, - но не это главное. Главное в том, что чиновники примеряют институциональные новшества к аппаратным реалиям: они вполне обоснованно опасаются, что прогрессивные нововведения обернутся не только законными профессиональными требованиями, но прежде всего усилением их личной зависимости от начальства. Русским людям не нужно объяснять, - если в новых правилах не заинтересованы те, кому по ним жить, проку не будет: правила будут сами по себе, а жизнь - сама по себе. Вся история российского чиновничества показывает, что никакие табели о рангах не решают сами по себе проблемы рационализации. Нам бы освоить иной путь: не жизнь от правил (а на самом деле против правил), но правила от жизни.

Чем больше всего озабочены управленцы? Неустойчивостью своего служебного положения и правовой незащищенностью. Один из самых популярных ответов (см. приложение 1) на вопрос о главных условиях повышения эффективности госслужбы таков: «четкое определение прав работников аппарата и процедуры защиты этих прав». Что же касается самого популярного - «развитие законодательной и нормативной базы госслужбы» - то и этот ответ имеет в виду прежде всего необходимость определения статуса и прав государственных служащих. Среди участников опроса неуверенных в устойчивости своего положения (60%) оказалось в полтора раза больше, чем уверенных (40%). А ведь наши респонденты - слушатели РАГС, надо думать, не самые последние и случайные люди на госслужбе. Неуверенностью в завтрашнем дне в России никого не удивишь. Но согласимся, что для чиновничества абсолютное преобладание статусной неустойчивости (60%, повторюсь, - показатель, скорее всего, минимальный) - это состояние противоестественное. Примечательно, к тому же, что чиновники, занимающие руководящие должности (начальник отдела, управления и выше), заметно чаще испытывают неуверенность в устойчивости служебного положения, чем чиновники-исполнители. Неуверенность управленцев в завтрашнем дне является одной из причин коррупции и административного произвола, снижает эффективность управленческой деятельности. Показательна в этой связи зависимость ответов на вопрос: «Чем обычно руководствуются ваши коллеги, решая порученный вопрос?» (см. приложение 2) - от того, уверен или не уверен чиновник в своем положении на службе. Среди «уверенных» 65% называют «собственный анализ ситуации» и 40% указывают на «мнение руководства»; среди «неуверенных» соотно­шение совсем другое: руководствуются «собственным анализом» 50%, «мнением руководства» - 60%. Служебная неустойчивость, следовательно, усугубляет «порочные круги» бюрократической иерархии: картина действительности искажается тем большее, чем «выше» идет информация, утрачивается способность видеть и вовремя исправлять управленческие ошибки. Понятно, что статусная неустойчивость, помимо прочего, выступает питательной почвой для воспроизводства клиентарных отношений внутри аппарата. Характерно, что, оказавшись в конфликтной ситуации, «неуверенные» и «уверенные» обнаруживают разные стратегии поведения: «неуве­ренные» в два раза реже считают нужным обращаться в суд, зато гораздо чаще склонны договариваться с руководителем в индивидуальном порядке.

Из сказанного следует, что главным направлением, ключевой задачей административной реформы должно стать обеспечение устойчивости служебного положения и правовой защищенности сотрудников госаппарата. Во-первых, для того чтобы госслужба выполнила отведенную ей роль в модернизации страны, она сама должна стать носителем и образцом цивилизованных отношений найма и труда. Во-вторых, от решения указанной задачи во многом зависит, заработают ли различного рода законодательные и организационные новшества в аппарате управления.

Теперь посмотрим, далеко ли мы продвинулись в этом направлении с принятием закона «Об основах государственной службы Российской Федерации». Закон закрепляет важные права и гарантии для служащих, а в числе принципов госслужбы называет «стабильность кадров государственных служащих в государственных органах». Лучшим способом обеспечить искомую стабильность был бы переход к карьерной системе - по примеру европейских стран, где чиновники работают на основе пожизненного найма. Но этого не сделано - закон предусматривает трудовой договор, заключаемый на неопределенный срок или на срок не более пяти лет, при этом чиновник может быть уволен в связи с ликвидацией государственного органа или сокращением штата. Всякий, кто знаком с нашей административной действительностью, знает, что «сокра­щение аппарата» сродни пресловутой «перманентной революции»: одна кампания переходит в другую; ликвидация государственного органа - дело тоже вполне обычное, когда, например, при замене руководителя, «старое» учреждение упраздняется и тут же образуется «новое», - каждый раз служащие проходят ритуальное «очи­щение»: выведение за штат в связи с ликвидацией должности, собеседование с руководителем, новое назначение. Согласно принятому закону, в такой ситуации служащему должно быть предложено другое место «с учетом его профессии, квалификации и занимаемой ранее должности», но тут же предусмотрен и случай «непредо­ставления государственному служащему работы в соответствии с его профессией и квалификацией» (тогда еще в течение года он числится в резерве). Формулировка «с учетом» слишком расплывчатая и необязательная; к тому же не ясно, кто и как будет учитывать квалификацию служащего и предлагать ему новую работу, каковы гарантии справедливого и непредвзятого рассмотрения дела? В странах с цивилизованной государственной службой дисциплинарные и кадровые вопросы обязательно рассматриваются в согласительных органах, формируемых из представителей администрации и персонала. Так, в ФРГ с 1974 г. действует закон о представительстве персонала федеральных органов; в федеральных землях имеются собственные законодательства о представи­тельстве аппарата. В Великобритании на гражданскую службу распространяется действие системы паритетных постоянных советов (советов Уитли). Во Франции система представительства и самоуправления работников госаппарата включает Генеральный и территориальные советы государственной службы, паритетные административные комитеты при каждом органе государственного управления, - паритетный комитет обязан выразить свое мнение руководителям при решении вопросов назначения, аттестации, продвижения по службе, дисциплинарных наказаний, перевода на другое место работы и увольнения сотрудников, причем невостребованность такого мнения делает решение руководителя недействительным, - Генеральный совет, состоящий из представителей государственного руководства и представителей трех, наиболее влиятельных среди госслужащих, профсоюзов, служит (помимо других его задач) форумом апелляции. В российском законе ни о каких формах консультации и (или) участия сотрудников в принятии кадровых решений нет речи.

Также ничего не говорится в законе и о согласительных процедурах для решения трудовых (коллективных) споров. Между тем, без разнообразных форм коллективных переговоров, арбитража и посредничества (государственного или частного) трудно себе представить развитую, правовую госслужбу. В США, например, любой договор, заключенный между администрацией и организацией служащих, должен включать систему рассмотрения жалоб и решения споров в связи с его интерпретацией; многочисленные договоры устанавливают трех- или четырехуровневую процедуру разрешения трудовых споров с принятием третьей стороной окончательного решения (при этом трудовые споры, в которые вовлечены федеральные служащие, находятся в юрисдикции Федеральной службы посредничества и примирения). В Швеции действует Управление мировых посредников и расположенные по всей стране согласительные конторы; если же стороны не могут договориться, мировой посредник может посоветовать им обратиться в арбитраж. Конвенция по трудовым отношениям (Государственная служба), которой должно соответствовать отечественное законодательство, предусматривает (Ст.8), что споры при определении условий найма нужно решать «путем переговоров между сторонами или путем обращения к такому не­зависимому и беспристрастному механизму, как посредничество, согласительная процедура и арбитраж».

Наконец, довольно странное впечатление производят положения закона, касающиеся такого важного института как федеральный орган по вопросам государственной службы. Похоже, что законодателей больше волновало как распределить политический контроль за координационно-методическим кадровым центром, а не его профессиональная годность и защищенность от политического вмешательства. Во всяком случае, законом определено, что Совет по вопросам государственной службы при Президенте РФ состоит из равного числа «представителей» (!) Президента, палат Федерального Собрания, Правительства и «высших органов судебной власти». Если речь идет об органе управления, - а перечень функций говорит за то, что это правительственный орган, - то не понятно, почему он формируется из «представителей» Правительства (а не правительственных чиновников) депутатов и даже судей - или имеются в виду чиновники-профессионалы, которые при этом (неужели?!) будут представлять интересы различных органов власти, таковыми назначаться и отзываться? Если же речь идет именно об институте представительства, то возникают другие вопросы. Во-первых, как данная коллегия будет выполнять весьма большую профессиональную работу? Во-вторых, почему в представительском Совете по вопросам государственной службы должны быть представлены палаты Парламента и Суды, а не сами госслужащие, их профессиональные ассоциации?

Таким образом, новый закон об основах госслужбы не дает удо­влетворительного ответа на ряд важнейших вопросов. Между тем, становление цивилизованной гражданской службы в России настоятельно требует решения следующих организационно-правовых задач:

·       гарантии для госслужащих непрерывности и возможности планирования своей карьеры;

·       формирование многоуровневой (центр, регионы, ведомства, учреждения) системы паритетных органов для консультаций и участия персонала в определении кадровой политики;

·       законодательное закрепление процедуры коллективных договоров на госслужбе, порядка разрешения трудовых споров через переговорный (согласительный) процесс, в том числе с участием посредника и арбитра;

·       обеспечение необходимой самостоятельности и защищенности от политического вмешательства федерального органа по вопросам государственной службы, руководитель которого должен быть авторитетным профессионалом и назначаться Президентом по согласованию с Советом Федерации на длительный срок.

В заключение следует подчеркнуть, что реформирование аппарата не только нужно, но и возможно. Чиновничество больно теми же недугами, что и все общество. При этом, однако, мужчины и женщины, работающие на госслужбе, обладают неплохим образованием, их отличает не меньшая, а пожалуй что и большая, чем в других общественных группах, социализация сознания, тяга к правовому порядку, уважение к профессионализму и дисциплине труда. Последнее нужно отметить особо. Вполне согласен с тезисом Б.Г.Капустина и И.М.Клямкина о том, что «зародыши либерального будущего России можно будет найти в тех жизненных укладах прошлого, которые при коммунистическом режиме находились от либерализма дальше всего, или же их вообще не удастся найти. Уважение к профессионализму в некоторых старых элитных слоях - это и есть то немногое, за что можно зацепиться»[398]. Материалы проведенного опроса дают основания утверждать, что в постноменклатурном аппарате идет процесс формирования профессионального бюрократического этоса. Об этом свидетельствует то обстоятельство, что большинство управленцев связывают развитие госслужбы (см. приложение 1) прежде всего с законодательным регулированием административного процесса, постоянным профессиональным обучением, определением прав госслужащих и процедур защиты этих прав. Эти приоритеты куда более популярны, чем патерналистско-дисциплинарные установки. Большинство участников опроса полагает, что при решении управленческих задач их коллеги исходят прежде всего из собственного анализа ситуации, - причем эта мотивация имеет преимущество даже перед мнением руководства (см. приложение 2). Возможно, тут есть некоторое приукрашивание действительности, но важно то, что интеллектуальная самостоятельность специалиста воспринимается большинством управленцев как норматив, как идеальный тип профессионала, которому нужно соответствовать. Значительная, хотя и меньшая часть госслужащих полагает, что, работая в аппарате управления, можно и нужно соблюдать все установленные нормы и правила - это и есть собственно бюрократический (в смысле рациональной и законопослушной бюрократии) подход к делу. Характерно, что среди «бюрократов» заметно больше несогласных с утверждением, что стране нужны не законы, а опытные и сильные руководители, - кроме того, для них характерно более критическое отношение к связям личной преданности и покровительства (и большая расположенность к связям однокашников). Это законническое бюрокра­тическое сознание, кажется, формирует вокруг себя иную действи­тельность. «Бюрократы», например, чаще указывают, что их обя­занности четко определены. Не имея особых иллюзий по поводу возможности в наших условиях защитить свои права при конфликте с начальством, они более склонны решать спор в суде. Наконец, что следует подчеркнуть особо, «бюрократы» гораздо чаще при решении порученных вопросов исходят из собственного анализа ситуации. Важно, чтобы этот профессиональный реформаторский потенциал был задействован, а не пропал зря. Останется ли постноменклатурный чиновный мир совокупностью враждующих «ко­манд», приватизирующих государство, или из его среды выйдет цивилизованная гражданская служба? - ответ на этот вопрос не предопределен и во многом зависит от самих госслужащих. Правовой государственный порядок не может возникнуть помимо усилий российского чиновничества, выстраивающего этот порядок вокруг и внутри себя.

Приложение 1

Распределение ответов на вопрос: «Каковы главные условия повышения эффективности государственной службы?
(можно было отмечать несколько позиций,
поэтому сумма превышает 100%)

Развитие законодательной и нормативной базы госслужбы

93

Система постоянного обучения и повышения квалификации

82

Четкое определение прав работников аппарата и процедуры защиты этих прав

71

Усиление дисциплинарной ответственности в аппарате

45

Личная ответственность каждого руководителя за своих подчиненных

40

Введение квалификационных экзаменов

27

Реальная забота руководителя за своих подчиненных

26

Организация административной юстиции

9

Другое. Дополнительные ответы группируются вокруг двух проблемных узлов:
1) материальное обеспечение и стимулирование;
2) четкое разделение обязанностей и ответственности

13

Приложение 2

Распределение ответов на вопрос: «Чем обычно руководствуются Ваши коллеги, решая порученный вопрос?»

(можно было отмечать несколько позиций,
поэтому сумма превышает 100%)

Собственным анализом ситуации

55

Мнением руководства

48

Прецедентами

35

Своими идеологическими установками

11

Чувством справедливости

8

Чьей-то просьбой, влиянием

6

Другое. Дополнительные ответы оказались двух типов: 1) законами и нормативными документами;
2) личными связями и обстоятельствами

5


Раздел V

ВЛАСТВУЮЩИЕ ГРУППЫ:
ОБРАЗ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Острое переживание разгосударствленности социального существования определяет сегодня умонастроения россиян. Озабоченность «отсутствием государства» стала массовым настроением и общим местом социологических обзоров, эта общероссийская тревога наложила вполне определенный отпечаток на драматургию и результаты президентских выборов, на нее откликнулись - всяк на свой лад - большинство политических объединений. Государственничество вошло в моду: кто ж сегодня не «государственник»? Но способны ли нынешние «верхи» российского общества не на словах, а на деле ответить на социальный запрос? Насколько соответствуют историческому вызову формы бытия-сознания господствующих социальных групп, образ их деятельности?

Глава 1.   Социальный состав и структура властвующего слоя

Исследование социального состава правящих групп и его динамики, проведенное сектором изучения элиты Института социологии РАН, позволило выделить следующие функциональные группы правящих: правительство, парламент, партийная элита, высшее руковод­ство, региональная элита, бизнес-элита[399].

При сравнении «ельцинского призыва» с горбачевской и брежневской когортами номенклатуры, отчетливо видно омоложение правящего слоя (см. табл.1).

Таблица 1

Динамика среднего возраста элиты (лет)

 

Высшее
руковод­ство

Прави­тельство

Регио­нальная элита

В целом

Брежневская когорта

Горбачевская когорта

Ельцинская когорта

61,8

54,0

53,1

61,0

56,2

52,0

59,0

52,0

49,0

56,6

52,2

48,5

Другим значимым социальным изменением в правящем слое является снижение доли выходцев из села (см. табл.2).

Таблица 2

Доля выходцев из села в элите
(в процентах к численности группы по столбцу)

 

Высшее руковод­ство

Прави­тельство

Регио­нальная элита

В целом

Брежневская когорта

Горбачевская когорта

Ельцинская когорта

57,7

48,6

12,5

45,6

нет инф.

22,9

66,7

65,6

33,8

57,3

54,6

22,8

Даже в среде региональных руководителей - традиционно близкой к селу группе - доля сельчан уменьшилась в два раза. В высшем руководстве доля сельских выходцев падает почти в пять раз, а в правящем слое в целом она уменьшилась за последние десять лет в 2,5 раза. «Можно сказать, - отмечает О.В.Крыштановская, - что теперь страной правит группа людей, отличающаяся совершенно другой ментальностью от прежних руководителей прежде всего потому, что их социализация происходила в иных условиях»[400]. Верность такого вывода подтверждает и факт широкой рекрутации в нынешнюю правящую элиту интеллектуалов, высокообразованных специалистов. При этом особое значение имеет резкое снижение традиционно высокого в советской номенклатуре удельного веса лиц, получивших техническое (инженерное, сельскохозяйственное, военно-техническое) образование, за счет роста доли гуманитариев, особенно - экономистов и юристов (хотя и сегодня удельный вес последних - 24% в целом, 26,4% в парламенте, 31,4% в правительстве - вряд ли можно считать достаточным).

Особый интерес, естественно, представляет вопрос о «номенкла­турном происхождении» сегодняшней российской власти. Много ли в составе правящих групп людей с неноменклатурным прошлым? (См. табл.3.)

Таблица 3

Доля лиц, не входивших ранее в номенклатуру
(в процентах к численности группы по столбцу)

Высшее
руководство

Парламент­ская элита

Правитель­ство

Региональ­ная элита

Бизнес-элита

25,0

39,8

25,7

17,7

39,0

Таким образом, относительно меньше связаны с прежней номен­клатурой элита бизнеса, а также депутатский корпус федерального парламента. Наиболее же традиционным путем рекрутировалась региональная элита.

Большинство тех нынешних правящих, которые имеют номенклатурное прошлое, вышли из административно-советских аппаратов, где они работали на вторых и третьих ролях. Это подтверждают данные сравнительного исследования «старой» (образца 1988 г.) и «новой» (образца 1993 г.) элиты, проведенного ВЦИОМ в 1993-1994 гг.[401] Около трети нынешней правящей элиты состояли в номенклатуре ЦК в 1988 г., а две трети пришли с «предномен­клатурных» должностей - заместителей руководителей, начальников подразделений в министерствах, ведомствах, на предприятиях и т.п. (лишь 16% пришли в элиту, не занимая предварительно никаких административных постов). Эти данные позволили авторам определить происходящую смену элиты как «революцию заместителей или вторых лиц»: придя к власти, они, хотя и принесли «но­вый взгляд» на вещи, но вместе с тем в существенной мере способствовали сохранению и воспроизводству номенклатурных связей.

Вопрос о преемственности правящих групп в российских регионах частично освещают данные опроса представителей Президента (ноябрь 1992 г.), опубликованные руководителем Центра политико-географических исследований Н.В.Петровым[402]. Представителя Президента из 50 регионов (без «национальных» республик, Москвы и Петербурга) задавался вопрос о судьбе руководителей, занимавших накануне путча 1991 г. один из трех ключевых постов в регионе - первого секретаря обкома, первого секретаря столичного горкома, председателя облисполкома. Удалось собрать сведения о 50 «первых», 50 председателях и 41 «горкомовце» (см. табл.4).

Весьма примечательно, что более трети оставшихся в своих регионах высших иерархов номенклатуры перешла в частный сектор. Сохранение руководящих постов состоялось почти в четверти случаев (при опросе не учитывались председатели Советов). Следует, однако, подчеркнуть, что в ряде регионов в результате выборов губернаторов и представительных собраний прежнее руководство региональной номенклатуры вернуло себе власть.

Таблица 4

Преемственность политических