Электронные книги по юридическим наукам бесплатно.

Присоединяйтесь к нашей группе ВКонтакте.

 


 

 

Иоффе О. С. Развитие цивилистической мысли в СССР (часть 2). –Ленинград: Из-во Ленинградского ун-та. –1978. –174 с.

 

ЛЕНИНГРАДСКИЙ ОРДЕНА ЛЕНИНА И ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ имени А. А ЖДАНОВА

О.С. ИОФФЕ

РАЗВИТИЕ

ЦИВИЛИСТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ В СССР

(часть If)

Издательство

Ленинградского университета Ленинград 1978


Печатается по постановлению Редакцчонно-издательского совета Ленинградского университета

Книга является продолжением' работы,, первая часть которой опубликована в 1975 г. В ней освещается развитие цивилистических (гражданско-правовых) взглядов в советском правоведении с 1917 г. до наших дней в связи с учением о праве собственности и обязательственном праве. Книга рассчитана на преподавателей, аспирантов и студентов юридических вузов, а также на практических работников органов суда, прокуратуры, нотариата, адвокатуры и хозяйственных органов.

Рецензенты: проф. С. 5. Братусь, проф. 5. Я. Яковлева, доц. А. А. Собчак

И "^оГ069 73-78 © Издатель^0 Ленинградского унятертета^ и/и \u£) "— 78                                       .     ^   . ^^•|


ГЛАВА 1 УЧЕНИЕ О ПРАВЕ СОБСТВЕННОСТИ

§ 1. ПОНЯТИЕ И ВИДЫ ПРАВА СОБСТВЕННОСТИ

Разработка общего понятия права собственности. Общенаучное понятие правового института, всегда предпосылаемое его логическому анализу, отнюдь не обязательно приобретает исходное значение в процессе его исторического осмысления. Вызванный социалистической национализацией коренной переворот в сложившейся системе собственнических. отношений отодвинул вопрос об общем определении права собственности на дальний план. В первые годы после победы Октябрьской революции юридическая доктрина сосредоточивается не столько на правовой общности, диссонировавшей с самим фактом замены частнокапиталистической собственности ее историческим антиподом, сколько на выявлении особенностей, характеризующих специальные меры по созданию нового строя экономических отношений. Носит ли национализация карательный или преобразовательный характер, является ли она обобщенной категорией по отношению к конфискации, реквизиции, монополизации, секвестру или выступает в качестве однопорядкового с ними самостоятельного способа приобретения права государственной собственности — вот что волновало прежде всего и главным образом теорию и практику непосредственно послереволюционного периода.'

Общее определение права собственности впервые формулируется в легальных, а не научно-литературных источниках, и в том виде, как оно отражено ст. 58 ГК РСФСР 1922 г., это определение гласило: «Собственнику принадлежит в пределах, установленных законом, право владения, пользования и распоряжения имуществом». Что же касается правовой литературы,

' См. подр.: Венедиктов А. В. Организация государственной                             про-
мышленности в СССР. В 2-х т. Л., 1957—1961. Т. 1, с. 221 и ел.

I*                                                                                                                  8


••.:^

то известный интерес к соответствующему абстрактном^! понятию она первоначально только и обнаруживала в виде реак* ции на приведенную легальную формулу, обычно расценивая ее ,,,.« как традиционное юридическое правило, не заключающее какого-либо специфического социального смысла. Именно так ее интерпретировал, например, И. Б. Новицкий в комментарии, специально относящемся к законодательству о праве собственности.2 Предпринимались, однако, и единичные попытки даже в границах охарактеризованной ' всеобщности обнаружить своеобразную сугубо пролетарскую устремленность, в том якобы и проявившуюся, что привычную триаду, соединенную владением, пользованием и распоряжением, новый законодательный акт сопроводил словами — «в пределах, установленных законом».3 Но подобным попыткам трудно было рассчитывать на широкий положительный резонанс, так как, опираясь на использованные в ней предшествующие гносеологические источники, ст. 58 не могла притязать, естественно, ни на законо-творческую новизну, ни тем более на концептуальную оригинальность. И нет ничего неоправданного в том, что такой непревзойденный глашатай классового своеобразия' советского гражданского закона, каким был П. И. Стучка, отыскивал его не в закрепленном ГК РСФСР общем понятии права собственности, а в новом общественном содержании, приобретенном каждым из элементов этого права в условиях утвердившейся пролетарской диктатуры. -

Он обращал внимание в первую очередь на обновленность права владения, учитывая, что, согласно ст. 21 ГК РСФСР, владение землей осуществимо не иначе, как на праве пользования, и значит, это право становится «единственным основанием частного обладания землей». Тем самым, полагал П. И. Стучка, свершилась «победа пользования» над подчинившимся ему владением. Но эта победа ознаменовалась также коренным преобразованием самого права пользования в связи с введением «лишь трудового пользования по отношению к земле», распостранением аналогичного принципа «на пользование небольшими домовладениями в лице трудящихся, заключающееся в использовании домовладения для жительства, а не в целях извлечения прибыли или получения дохода», признанием пользования «не только правом (не неограниченным), но и обязанностью», не говоря уже об «отсутствии у нас^ права злоупотребления пользованием или просто бесцельного уничтожения общественно необходимой или полезной собственности» К общему процессу юридико-социальных изменений присоеди-

1 Новицкий И. Б. Право собственности, комментарий к ст.ст. 52—65 Гражданского кодекса. М., 1925, с. 24 и ел.

* Александровский С. В. Очерки по гражданскому праву. М., 1924, с. 48.                  \


нилось и решающее, с точки зрения П. И. Стучки, правомочие собственника — право распоряжения, которое уже потому не могло сохраниться в неприкосновенности, что сравнительно с прежним своим объемом оказалось «более сужено не только в отношении объектов прав, но и цели отчуждения (см., например, . о целях спекуляции под угрозой даже ст. 107 УК)»4.

А поскольку сквозь призму общих о нем представлений должны преломляться любые претерпеваемые правом собственности сущностные преобразования, то тем самым конкретные проприетарные конструкции обнаруживают практическую неотторжимость от обобщенно выражающего их абстрактного понятия. Методологически подобным образом построенный научно-поняАйный инструментарий безупречен при всех обстоятельствах. И если он был пока еще далек от всеобщего восприятия, то лишь вследствие непреодоленности противостоящих ему двух взаимоисключаемых теоретических установок.          '-

Первая из них восходила к истокам меновой концепции. Ее .сторонники вполне осознавали масштабы социальных сдвигов, обусловливаемых переворотом в- отношениях собственности. Они расценивали также как не вызывающую сомнений диаметральную противоположность социалистической собственности всем остальным известным человеческой истории типам собственнических отношений. Однако право собственности получало на почве той же концепции совершенно иную обрисовку. Признавая всякое право продуктом товарного обмена, необходимым способом его опосредствования, обязательным орудием его закрепления, нужно было и на право собственности распространить аналогичное истолкование. Оно и представляло собой, по воззрениям Е. Б. Пашуканиса, не более, чем «личину», благодаря которой меновые отношения становятся возможными.5 А пока сохраняется обмен товарами, та же самая «личина» продолжает действовать во всей своей принципиальной неизменяемости. Можно поэтому говорить о разных типах собственности, но отнюдь не права собственности. Лишенное какой бы то ни было мобильности, оно несовместимо с частноистори-ческими понятиями. Единственно научное — это всегда лишь общее понятие о праве собственности как важнейшем условии товарного обмена, как решающей предпосылке участия в меновых отношениях.

Другая, прямо противоположная, теоретическая установка порождена пришедшим на смену меновой концепции учением о . едином Хозяйственном праве. В то время, как меновая кон-: цепция, отстаивая трактовку права собственности в самом отвлеченном виде, не допускала образования частноисторических

4'С тучка П. И. Курс советского гражданского права. В 3-х т. М.—Л„ 1927—1931. Т. 3, с. 21—24.

'Пашуканис Е. Б. Общая теория права-и марксизм. М., 1927, с. 87.


проприетарных понятий, теория единого хозяйственного права, наоборот, только такими понятиями и оперировала, не обращаясь вовсе при исследовании юридического института собственности к абстрактно сконструированным научным категориям. Хотя, например, в Курсе хозяйственного права и был выделен написанный Г. Н. Амфитеатровым специальный параграф о понятии права собственности, при ознакомлении с ним выясняется, что там определено не это, а совершенно иное понятие, обращенное не к юридическим отношениям, а к собственности как экономическому явлению.6 Но, уклонившись от определения права собственности вообще, Г. Н. Амфитеатров формулировал по крайней мере общее понятие права частной собственности. 7 В отличие от этого, Л. Я. Гинцбург, опираясь всецело на правило ст. 52 ГК РСФСР о видах собственности в совет-. ском обществе и обойдя молчанием общую формулу ст. 58 ГК, в очевидном противоречии с нею утверждал, будто «уже гражданское законодательство первых лет НЭПа отказалось от единого понятия права собственности».8 Не получая достаточного подкрепления в действовавшем тогда советском законе, этот вывод вместе с тем не расходился ни в малейшей степени с содержанием подготовившей его хозяйственно-правовой концепции того времени. Раз хозяйственное право не знало исторического аналога в прошлом и при многоукладности советской экономики цементируется лишь благодаря единству государственного руководства ею, то, следовательно, оно несет на себе не столько следы общности, сколько печать противопоставления. Там же, где нет общности, возможны только частные и полностью исключены общенаучные понятия.

Отрицание возможности образования таких понятий изредка встречалось и на более поздних этапах истории советского правоведения. Но если ориентироваться не на отдельные эпизоды, а на магистральную линию его развития, то можно без всякого преувеличения утверждать, что как только восторжествовала концепция единого гражданского права, так сразу же преодолевается характерное для хозяйственно-правовой концепции нигилистическое отношение к абстрактным понятиям. Уже в учебнике по гражданскому праву 1938 г. появляется общее определение права собственности, в том или ином варианте формулируемое также во всей последующей связанной с соответствующей тематикой учебной и монографической литературе. При этом явственно обнаруживаются стремления к его эконо-мизации в одних случаях и юридизации в других.

Так, в одной и той же главе учебника 1938 г. М. С. Липец-кер писал, что «правом собственности в объективном смысле

"Курс советского хозяйственного права. Под                   ред. Л. Гинцбурга и

Е. Пашуканиса (1 т.), М. Доценко (2 т.) В 2-х т. М.,        1935, т. 1, с. 134.

7 Там же, с. 136.

8 Там же, с. 161.


,. называется вся система мероприятий, проведенных господствую-

t щим классом для закрепления и охраны существующей формы общественного присвоения предметов природы»,-тогда как «правом собственности в субъективном смысле называются правомочия отдельных членов общества в области владения, пользо-

; вания и распоряжения имуществом, вытекающие из объективных правовых норм».9 Нередко и в других публикациях"при сосредоточении внимания на праве собственности в объектив-

' ном смысле избирается преимущественно путь его экономиза-ции. Таково, например, предложенное Д. М. Генкиным определение правового института собственности в качестве системы норм, «закрепляющих общественные отношения по распределению средств производства и обусловленные ими общественные отношения по распределению предметов потребления».10 Когда же центр тяжести переносится на субъективное право собственности, обычно довольствуются указанием, на правомочия пользования, владения и распоряжения, иногда сопровождая его для оснащения должным общественным колоритом ссылкой на сложившуюся систему классовых отношений. Таково, например, определение В. А. Рясенцева, Соединившего перечень трех принадлежащих собственнику правомочий со специально подчеркнутой необходимостью осуществлять их «в со-

. ответствии с классовой структурой общества» ".

Первый в истории советской цивилистики опыт образования общего понятия Права собственности, основанного на увяз-

^ ке юридического его содержания с выражаемыми им базисными явлениями, относится к середине 40-х годов, найдя свое воплощение в работах А. В. Бенедиктова, непосредственно посвященных праву государственной собственности в СССР.12 А. В. Венедиктов исходил из того, что традиционное, исчер-

9 Гражданское право. Коллектив ВИЮН. В 2-х т. М., 1938, т. 1, с. 161.

10 Гражданское право. Под ред. М. М. Агаркова и Д. М. Генкина. В 2-х т. М„ 1944, т. 1, с. 220.

" Советское гражданское право. Под ред. В. А. Рясенцева. В 2-х т. М„ 1965, т. 1, с. 239.

12 Вслед за двумя небольшими статьями — «Право государственной социалистической собственности»—(в кн.: В о п р о с ы советского гражданского права. М.—Л., 1945, с. 74—113), «Государственная социалистическая собственность и органы управления ею» (Вести. Ленингр. ун-та, 1946, № 4—5, с. 180—185)—выходит его удостоенный Государственной премии капитальный труд  «Государственная  социалистическая  собственность»   (Венедиктов А. В. Государственная социалистическая собственность. М.—Л., 1948), где соответствующее общее понятие нашло развернутое объяснение и обоснование. В дальнейшем автор неоднократно возвращался вновь к той же проблематике, дополнительно аргументируя, а иногда и уточняя свои позиции (см.: Венедиктов А. В. О государственной собственности в СССР и органах управления ею.—«Советское государство и право», 1951, № 2, с. 42—52. См. также его публикацию в «Известиях АН СССР. Отделение экономики и права», 1951, № 2, с. 89—107),


   t

пывающееся триадой правомочии, определение должно    быть
усовершенствовано ' в трех существенных направлениях.

Во-первых, в нем необхоД111"" отразить тот «участок» экономического базиса, который юридически опосредствуется именно правом собственности, а не каким-либо иным правовым образованием. Реальные очертания этого «участка» выявляются с достаточной четкостью благодаря использованию Марксова понятия присвоения. Учитывая, однако, что присвоение в широком смысле равнозначно у Маркса базису в целом как совокупности производственных отношение нужно опираться на его же понятие присвоения в узком смысле, равнозначного отношению индивида или коллектива к средствам и продуктам производства «как к своим», «как к своим собственным». Присвоение в таком его понимании и образует экономическую сущность права собственности.                 '

Во-вторых, не отличается требуемой точностью и сводимая к одной лишь триаде правомочий характеристика юридического содержания права собственности. Что названные'правомочия служат средством осуществления этого права — не подлежит никакому сомнению.'Однако целиком заполнить его объем они не в состоянии ни порознь, ни даже в совокупности, о чем свидетельствует, например, случаи наложения ареста на имущество, когда все три правомочия отпадают, но право собственности тем не менее сохраняется. А при таких обстоятельствах рациональнее вместо привычной триады привлечь превосходящее ее по смысловому масштабу едва ли не всеобъемлющее понятие «использование», являющееся гораздо более предпочтительным еще и по той-причине, что самим своим звучанием ориентирует на соединение права собственности как юридической категории с экономической сущностью собственности как присвоения.

В-третьих, традиционная триада недостаточна еще и потому, что она не обеспечивает отграничения права собственности от. других субъективных прав, сочетающих одноименные правомочия. Хотя, например, отдельным государственным организациям не может принадлежать право собственности, ст. 5 принятого в 1927 г. Положения 6 государственных промышленных трестах 13 признавала за ними права владения, пользования и распоряжения выделенным им государственным имуществом. В то время, однако, как в пределах, обозначенных законом, собственник действует своей властью и в своем интересе, любой другой обладатель одноименных правомочий ограничен властью, Исходящей -от собственника, и обязан сообразовываться с его:

интересами не в меньшей степени, чем со своими собственными^ Отразить отмеченное качество способно лишь такое опре^^д ление, которое в числе других существенных признаков пр^йц;|

13 СЗ СССР, 1927, № 39, ст. 392.


собственности упоминает также защищаемые законом власть и интерес самого собственника.

Следуя изложенным соображениям, А. В.-Венедиктов приходил к выводу, что перевод Марксова понятия присвоения в смысле отношения к условиям производства как к своим на язык права позволяет определить «право собственности как право индивида или коллектива использовать средства и продукты производства своей властью и в своих интересах на основе существующей в данном обществе системы классовых отношений и в соответствии с нею».14

Вошедшие в эту формулу составные ее элементы встретили со стороны научной критики неодинаковое к себе отношение.

Замена предоставленных собственнику конкретных правомочий общей категорией использования оказалась отвергнутой советской цивилистической доктриной с неумолимой последовательностью и полным единодушием. Но в этом не было ничего неожиданного. Как ни существенно обнаружение экономической основы права собственности, юридическим институтом оно становится лишь благодаря правовому своему содержанию. Свойственное же этому содержанию многообразие раскрывается не путем перехода от легально закрепленного к доктринально формулированному обобщению (от права собственности к праву использования), а посредством вычленения заложенных в нем различных законом охраняемых возможностей (владения, пользования, распоряжения). Отказ от такого вычленения не внес бы желаемой ясности и в подобные аресту имущества особые правовые ситуации, когда определенный «сгусток» собственности сохраняется, но, по признанию самого А. В. Ве-недиктова, его гальванизирует не право «использования», а остающийся у собственника юридически защищенный интерес в арестованном имуществе."15 В связи с этим практическая бес-почвенность^замены «триады» «использованием» заявляет о себе с не меньшей силой, чем неоспоримая научная ее уязвимость.16

Но раскрывают ли содержание права собственности через «триаду», «использование» или иную аналогичную категорию,

"Венедиктов А. В. Государственная социалистическая собственность, с. 34.

15 Там же, с. 16.

16 Сведение содержания права собственности к единству трех правомочий собственника явилось также объектом критики со стороны представителей науки земельного права, которые в связи со спецификой государственной земельной собственности добавляют к ним право управления (см., например:

Аксененок Г. А. Право государственной собственности на землю в СССР. М., 1950, с. 196) или также право земельного контроля (см. например: Т у р у-б и н е р М. А. Право государственной собственности на землю в Советском Союзе. М., 1958, с. 140). Но если право управления в сущности поглощается надлежаще трактуемым правом распоряжения, то земельный контроль относится в социалистических странах к сфере государственной деятельности независимо от того, кому принадлежит конкретныи земельный массив, становящийся объектом контроля,-


замеченная А. В. Бенедиктовым недостаточность любой из них для отграничения этого института от смежных правовых образований подчеркивается в последовавших затем других литературных выступлениях почти с таким же единодушием,17 с каким отвергается попытка вывести за пределы общенаучного понятия конкретные правомочия собственника. Правда, восполнение выявленной недостаточности путем ссылки вслед за А. В. Бенедиктовым на власть и интерес собственника встречается лишь в единичных случаях. Обычно критерий «своего интереса» отклоняют либо как не отражающий специфики одного только права собственности, либо как выходящий за пределы всякого права элемент его цели, но не содержания. Что же касается критерия «своей власти», то, вместо него, зачастую прибегают к равнозначному по смыслу указанию ня «собственную волю», «собственное усмотрение» и т. п. Однако сама по себе научная непригодность понятия права собственности, лишенного упомянутых или однопорядковых с ними других дополнительных признаков, едва ли может теперь вызывать существенные сомнения. И слова «в пределах, установленных законом», перенесенные из прежних ГК в действующие, воспринимаются отныне уже не в качестве закрепленного нашим правом своеобразного «социального индикатора», а как прямое законодательное отражение особой позиции собственника сравнительно с положением, занимаемым залогодержателем, нанимателем или любым другим носителем одноименных с собственническими вещных правомочий.

А чтобы такая особая правовая позиция подкреплялась экономически, нужно было отыскать ее коренящиеся в базисных явлениях специфические материальные истоки. В связи с этим и переносится на юридическую почву экономическое понятие присвоения, вызвавшее научную дискуссию такой остроты, которая с неослабевающей силой продолжает ощущаться на протяжении вот уже более трех десятилетий.

Среди ее участников к воззрениям А. В. Бенедиктова вплотную приблизились лишь авторы, которые вслед за ним возводят присвоение в ранг экономической сущности права собственности. Но, в отличие от А. В. Бенедиктова, его последователи ориентируются на присвоение в смысле базиса, а не просто отношения к условиям производства как ,к своим, подчеркивая, что базис, хотя и включает присвоение, полностью им отнюдь не исчерпывается. В границах, не совпадающих с присвоением, базисные отношения юридически опосредствуются самыми разнообразными правовыми институтами, а там, где совпадение между ними существует, ни в чем другом, кроме права собственности, эти отношения и не могли бы юридически проя-

17 Знающим сравнительно редкие отступления. См., например: Ерошен-ко А. А. Личная собственность советских граждан. Краснодар, 1970, с. 13.

Ю


виться.18 К тому же присвоение—сложный многостадийный процесс, начинающийся отвоеванием материальных благ у природы и завершающийся полным их исчерпанием на службе человеку. Тем самым и право собственности предстает как право присвоения в каком угодно из объединяемых им правомочий, будь то владение, пользование или распоряжение.

Предложенный вариант теоретического сочетания права собственности с присвоением, отраженный в ряде научных публикаций,19 был воспринят в правовой литературе критически. При этом отмечалось, что присвоение и собственность не тождественные понятия и что если бы даже их связывало тождество, то лишь входящее в состав правомочий собственника право пользования корреспондирует присвоению, тогда как правом владения закрепляется уже осуществленное присвоение, а посредством права распоряжения скорее отчуждается присвоенное, нежели присваивается отчуждаемое. Вместе с тем уже независимо от конкретного варианта изложенной теории ей противопоставляются многочисленные иные возражения.

Первая их группа принадлежит тем, кто не обнаруживает элементов присвоения в собственности не только как правовом, но и как экономическом явлении. С. Н. Братусь, например, соединяя собственность со способом производства лишь в статическом,.но не в динамическом состоянии, видел в ней результат, а не процесс присвоения, обозначив этот результат метким наименованием фактически достигнутой присвоенности. Отсюда с логической неизбежностью следовала также приуроченность к статике производства права собственности в отличие от обязательственного права, сферой применения которого объявляется динамика производства.20 Как, однако, такая конструкция

18 В этом смысле объявляется неприемлемым стремление отыскать обусловливающий право собственности строго обособленный «участок» базиса, поскольку любые надстроечные явления, включая правовые институты, «не распределены между отдельными участками базиса, а каждый из них порождается всем базисом и воздействует на него в целом, хотя и не в полном объеме» (Еремеев Д. Ф. Право личной собственности в СССР. М., 1958, с. 8).

19 И оф фе О. С. 1) Советское гражданское право. В 3-х т. Л., 1958— 1965. Т. 1, с. 270—275; 2) Советское гражданское право. М., 1967, с. 357—363.

20 Братусь С. Н. 1) Рецензия на книгу А. В. Бенедиктова «Государственная социалистическая собственность». — «Советское государство и право», 1949, № 4, с. 54; 2) Глава в учебнике «Советское гражданское право». Под ред. С. Н. Братуся. М., 1950, с. 169; 3) Имущественные и организационные отношения и их правовое регулирование в СССР. — В кн.: Вопросы общей теории права. М., 1961, с. 82; 4) Предмет и система советского гражданского права. М., 1963, с. 21—26. Взгляды, защищаемые С. Н. Братусем, встречаются и в других источниках, хотя и не во всех случаях проводятся с такой же последовательностью. В. Ф. Маслов, например, выступает решительно против трактовки собственности как присвоения (М а с л о в В, Ф. Основные проблемы права' личной собственности ,в период строительсгва коммунизма в СССР. Харьков, 1968, с. 32 и ел.). Но он, с одной стороны, отмечает, что право собственности имеет дело со статикой имущественных Отношений,

11


согласуется с тем, что, помимо статичного владения, к праву собственности относятся безусловно динамичные пользова-, нйе и распоряжение, которые несомненно выходят за рамки простого состояния присвоенности и в то же время остаются собственническими правомочиями даже при осуществлении их в форме актов обязательственного права (например, при распоряжении вещью посредством продажи)? А если право собственности не только статично, но и динамично, то каким образом ему удается ограничить рамки своего действия-одной лишь статикой собственности в экономическом смысле? На эти и другие подобные вопросы пока никаких ответов со стороны приверженцев указанной конструкции не последовало.

Вторая группа возражений исходит тот тех, кто, констатируя известную взаимопересекаемость собственности и присвоения, не сомневается также в объемной их несоизмеримости. Ю. К. Толстой, например, раскрывая собственность посредством экономических категорий владения. Пользования и распоряжения, утверждает, что если пользование и частично совпадающее с ним распоряжение (в смысле потребления объекта • собственности) равнозначны присвоению, то ни владение, ни распоряжение в оставшейся части (в смысле реализации объекта собственности) никакого касательства к присвоению не имеют. Перейдя же к одноименным юридическим правомочиям собственника, он к присвоению больше не возвращается и привлекает эти правомочия только для того, чтобы в сочетании с другими признаками образовать общее понятие права собственности.21 Очевидно, однако, что весь предшествующий выдвинутому общему понятию теоретический анализ обрел бы требуемую научную завершенность при условии, что было бы разъяснено, во-первых, откуда проистекает параллельность владения, пользования и распоряжения как экономических и правовых категорий, если те и другие возникают и осуществляются по воле людей, во-вторых, в чем смысл такого раздвоения, если в обоих случаях имеются в виду тождественные общественные отношения, но один раз как фактические, а другой — как юридически закрепленные; в-третьих, почему при тождестве лежащих в их „основе общественных отношений пользование и отчасти распоряжение, включаемые в собственность, сопрягаются с присвоением, а, став юридическими правомочиями, объединенными

отличаясь от обязательственного права, регулирующего процесс присвоения материальных благ (там же, с. 16), а с другой стороны, указывает, что «общественные отношения, в которых выражается присвоение... опосредствуются... не только правом собственности, но и другими институтами гражданского права и, в частности, обязательственным правом» (там же, с. 39—40).

21 Толстой Ю. К., 1) Содержание и гражданско-правовая защита права собственности в СССР. Л., 1955, с. 3—15, 49—59; 2) Понятие права собственности. — В кн.: Проблемы гражданского и административного права. Л., 1962, с. 136—213.

12


правом собственности, утрачивают такую сопряженность? Эти и другие подобные вопросы также продолжают ожидать своего разрешения.

^ Третья группа возражений обязана своим формулированием тем, кто признает соприкасаемость права собственности с присвоением, но всецело к нему не сводит экономическую сущность этого права.

-   Д. М. Генкин, например, рассматривая собственность в динамике как процесс присвоения и в статике как определенное состояние, не являющееся таким процессом,22 склонялся к мысли, что «правомочия собственника выявляют как статику, так и динамику собственности»,23 а стало быть, одновременно и опосредствуют присвоение и не связаны с ним. Но если, несмотря на это, он все же считал, что «присвоение^ не может быть специфическим признаком права собственности», поскольку знаменующие динамику собственности общественные отношения «в большинстве случаев оформляются не правом собственности, а другими правовыми институтами»,'24 то в ' работах С. М. Корнеева та же проблема находила более.лоследователь-ную интерпретацию.

Развиваемые им взгляды построены на предположении, что содержание собственности раскрывается через присвоение, но что в самом присвоении нужно различать процесс (процесс обращения предметов природы в свою пользу) и состояние (состояние принадлежности этих предметов индивиду или коллективу). Когда понятие собственности опирается ьа присвоение в единстве свойственных ему процесса и состояния, оно выходит далеко за пределы действия права собственности. Собственность же в смысле состояния принадлежности опосред^ ствуется правом собственности и только им одним. Но, помимо присвоения—принадлежности, право собственности закрепляет способы приобретения имущества в собственность, порядок его использования и способы его защиты. Это и дает основание утверждать, что присвоение отражается в праве собствен-

• нести, однако по кругу регулируемых отношений право собственности шире присвоения.25

Но если принадлежность имущества собственнику — присвоение, то почему за его рамки выводятся способы приобретения имущества в собственность, раз само присвоение не ^только состояние, а в первую очередь определенный процесс? В чем смысл отделения способов охраны состояния принадлежности

22 Генкин Д. М. Право собственности в    СССР. М., 1961, с. 14—15.

28 Там же, с. 56.                                      , i

24 Там же, с. 53—54.

25 К о р н е е в С. М. Право государственной социалистической собственности в СССР. М., 1964, с. 5—20,

13


от самого этого состояния, учитывая особенно, что тем самым конкретные элементы несомненного фактического единства рассредоточиваются между разными экономическими сферами? Правильно ли считать присвоение завершенным одновременно с утверждающейся имущественной принадлежностью, если только благодаря использованию и могут быть ассимилированы полностью заключенные в имуществе естественные и общественные полезные свойства?

Дело, однако, не в перечислении возникающих в связи с изложенной концепцией неразрешимых вопросов: эта концепция порождает их отнюдь не в большем количестве, чем отличные от нее другие теоретические построения. Примечательней тот по достоинству еще не оцененный, а подчас остающийся и вовсе незамеченным факт,, что научные разногласия, выявившиеся в изучаемой области, куда более близки к достижению теоретического единства, нежели к разочаровывающей непримиримости.

Так, если статика производства, привлеченная С. Н. Брату-сем в виде антипода присвоения, в действительности, как показал С. М. Корнеев, знаменует лишь определенное состояние последнего, то одно правомочие собственника — право владения — уже во всяком случае получает обоснование в духе теории присвоения даже со стороны ее критиков. Другое правомочие—право пользования, не относимое к присвоению Д. М. Генкиным из-за того, что используются уже принадлежащие собственнику, а следовательно, присвоенные им вещи,26 толкуется всецело в плоскости присвоения Ю. К. Толстым, который хотя и оперирует пользованием как экономической категорией, но на самом деле не остав-ляет места для каких бы то ни было различий между нею и одноименной юридической категорией. Третье правомочие — право распоряжения соединяется с присвоением только у Ю. К. Толстого, да и то лишь в границах сходства с правом пользования и при непременном условии преобразования его из юридической в экономическую категорию. Все остальные обращавшиеся к тому же вопросу . противники теории присвоения никакой общности между ним и распоряжением не обнаруживали. Стоит, однако, вспомнить, что распоряжение — не просто отчуждение, но одновременно завершающий акт в едином процессе натуральной и стоимостной ассимиляции имущества, как из противостоящего присвоению оно тотчас же превратится в образующее вместе с ним слитное единство. А в таком случае зиждущееся на сочетании экономической сущности и юридического содержания общее понятие права собственности, к образованию которого по сути де-

26 Г е н к и н Д. М. Право собственности в СССР, с. 53.


ла стремятся все современные его исследователи,27 обретет ту же силу научной достоверности, какая уже сейчас сообщена многим из используемых в его определении конкретным логическим признакам.28

Единство и дифференциация права собственности Начиная с времен первой кодификации советского гражданского законодательства, а затем после второй его кодификации, воплощенной в действующих Основах и .кодексах, право собственности конституируется с опорой на соответствующее ему законодательно закрепленное общее понятие. Подводимые под это понятие научные конструкции непрерывно обновлялись. Но, как свидетельствует сопоставление ст. 58 ГК РСФСР 1922 г. со ст. 19 Основ гражданского1 законодательства 1961 г., легальное его формулирование оставалось неизменным. Оно не менялось, несмотря на то, что, вместо многоукладной, в стране создается единая социалистическая экономика, а одновременно с ликвидацией одних типов собственности безоговорочно утверждаются другие. И хотя такая ситуация оставляет впечатление внешней противоречивости, она безусловно оправдывается, неумолимой внутренней логикой. Если нельзя обойтись без общего понятия права собственности, применимого к разным формациям, то тем более неоспорима потребность обобщенного выражения разных видов этого права, сопутствующих одному и тому же обществу,

27 О чем свидетельствуют и определения права собственности, приводимые в учебной литературе последнего времени. См., в частности: Советское гражданское право. Под ред. П. Е. Орловского и С. М. Корнеева. В 2-х т. М., 1969—1970, т. 1, с. 270; Советское гражданское право. Под ред. О. А. Красавчикова. В 2-х т. М„ 1972—1973. Т. 1, с. 236; Советское гражданское право. Под ред. В. А. Рясенцева. В 2-х т. М., 1975—1976. Т. 1, с. 270.

28 Научная дискуссия о понятии права собственности; наряду с общей проблематикой, затрагивает и некоторые сравнительно частные вопросы. В их числе особый интерес представляет вопрос о структуре правоотношений собственности. Обычно эта структура характеризуется по модели абсолютного правоотношения управомоченного с противостоящими ему всеми третьими обязанными к воздержанию лицами (см. подробнее: Р а и х е р В. К. Абсолютные и относительные права. — В кн.: Известия экономического факультета Ленинградского политехнического института, 1928, вып. 1, с. 273—306.— Названная работа содержит самое интересное в нашей литературе освещение упоминаемых в ее заглавии понятий). Предпринимались малорезультативные попытки выявить для правоотношений собственности на' средства производства одновременно с пассивными также активных субъектов, относя к их числу лиц, прилагающих свой труд к чужим средствам производства (А с к н а-з и и С. И. Основные вопросы теории социалистического гражданского права. Автореф. докт. дис. Вести. Ленингр. ун-та, 1947, № 12, с. 95—100). Некоторые ' цивилисты вслед за отдельными специалистами в области общей теории права объявляют право собственности таким субъективным правом, которое вообще пребывает вне правоотношения (см., например: Г е н к и н Д. М. Право собственности в СССР, с. 32—47). Наиболее развернутую критику этой концепции см.: Флейшиц Е. А. «Абсолютная» природа права собственности.— В кн.:-Проблемы гражданского и административного права. М., 1962, с. 220 и ел.

»5


а следовательно, проистекающих из единого государственно-волевого источника. Что же касается обеспечиваемого подобным образом практического эффекта, то достаточно сослаться, на содержащееся в законе общее разрешение таких связанных с правом собственности вопросов, которые, как, например, вопрос о моменте перехода этого права или о некоторых способах его защиты, при всей разнохарактерности реальных собственнических правоотношений вполне допускают единообразное их урегулирование.

Но одновременно с единством законодательное формирование права собственности может быть охарактеризовано и как непрекращающийся процесс его дифференциации. Оставляя в стороне многочисленные частности и не выходя за пределы классифицирования видов права собственности по типологиче-. скому принципу, следует выделить четыре наиболее знаменательных для этого процесса стадии.

Первая стадия совпадает с проведением первой кодификации советского гражданского законодательства, в которой различалась собственность государственная, кооперативная и частная (ст. 52 ГК РСФСР 1922 г.). Аналогичная классификация проводилась и в юридической литературе 20-х годов.29 Отступления от нее допускали лишь те авторы, которые, выявляя специфические признаки кооперативной собственности, все же не находили коренных ее отличий от собственности частной либо в полном объеме, либо в границах образуемого кооперативными организациями паевого фонда.30

Вторая стадия открывается принятием Конституции СССР 1936 г., ст. ст. 5, 7, 9 и 10 которой провозгласили существование в нашей стране социалистической собственности в двух формах (государственной и кооперативно-колхозной), личной собственности колхозного двора и отдельного гражданина, собственности мелких частных хозяйств единоличных крестьян и кустарей. Такое же разграничение было применено и в появившихся вслед за Конституцией научных публикациях и учебных материалах. 31 Известную модификацию в эту схему внесли лишь отдельные попытки, отправляясь от сходства предметов личной и мелкой частной собственности, доказать их однопорядковость также с социально-правовой точки зрения.32

Третья стадия начинается с момента издания Основ гражданского законодательства, воспроизведших перечень тех же

29 См., например: Аскназии С. И. Очерки хозяйственного права СССР. Л., 1926, с. 40—41; В а вин Н. Г. Право собственности. Комментарий к ст. 52—70" Гражданского кодекса. М., 1923, с. 3—5.

30 См., например: Терехов А. Советское кооперативное право. Харьков, 1924, с. 88—89.

31 См., например: Гражданское право. Коллектив ВИЮН, т.1, с. 163—167.      .                                             -

32 См., например: Мажитова Р. Ф. Основные проблемы права личной собственности в СССР. Автореф. канд. дис. М., 1949, с. 8.

16


видов собственности, которые фигурируют в Конституции СССР 1936 г., но разграничивающих уже не две, а три формы социалистической собственности, выделив в особую форму, наряду с государственной и кооперативно-колхозной, также собственность профсоюзов и других общественных организаций (ст. 20, 24). Отдельные научные предвестники этого законодательно закрепленного новшества появлялись и ранее33, как не обошлось и без критического отношения к нему в некоторых последовавших затем научных выступлениях.34 Но в целом советская цивилистическая доктрина такую градацию восприняла.

Четвертая стадия обусловлена принятием Конституции-СССР 1977 г. Она также относит к социалистической собственности имущество профсоюзов и других общественных организаций, подчеркивая, однако, что «основу экономической системы СССР составляет социалистическая собственность на средства производства, в форме государственной (общенародной) и колхозно-кооперативной собственности» (ст. 10). Не упоминается в ней собственность мелких частных хозяйств единоличных крестьян и кустарей, а речь идет лишь о допущении .индивидуальной трудовой деятельности в сфере кустарно-ремесленных промыслов, сельского хозяйства,-бытового обслуживания населения и др. (ст. 17).

Дальнейшее изложение поэтому и может быть сосредоточено на социалистической собственности в двух ее формах, составляющих основу экономической системы СССР, и производной от нее личной собственности.

:        § 2. СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ СОБСТВЕННОСТЬ

Право государственной собственности. Создание государственной социалистической собственности, разработка методов управления ею, формирование особых средств ее юридической защиты знаменовали невиданный по размаху процесс широкого развертывания новых общественно-правовых явлений, нуждавшихся в тщательном изучении и глубоком осмыслении. При этом уже со времени перехода к новой экономической политике на первый план выдвигаются никогда с тех пор не терявшие актуальности две фундаментальные проблемы: о сущности,

33 Например, во всех случаях, когда в общую характеристику юридической личности профсоюзов и других общественных организаций вкрапливался анализ их имущественной обособленности с выделением признаков, значительно-отличающихся от тех, ' которыми обычно сопровождают освещение имущественной самостоятельности кооперативно-колхозных организаций (см.: Гражданское право. Коллектив ВИЮН, т. 1, с. 108—116 и все последующие учебники по гражданскому праву до 1961 г. включительно).

34 См. в частности: Вопросы истории и теории общественных организаций. Под ред. Ц. Ямпольской. М., 1971, с. 146.

\7


государственной собственности в СССР и о правах госорганов (трестов и иных самостоятельных организаций) на закрепленные за ними части государственного имущества. Та и другая проблема находилась в центре внимания как внутри страны, так и в зарубежных откликах на складывавшийся у нас новый строй экономико-правовых отношений

Если в стадии проведения революционной национализации со страниц зарубежной печати не сходили сетования на ломку всяческой собственности в советских республиках, то с переходом к нэпу некоторые иностранные и едва ли не все белоэмигрантские юристы сменовеховского толка, трактуя впервые тогда вводившийся хозрасчет с реставраторских позиций, объявляли единственными и притом именно частными собственниками переданного им имущества экономически обособившиеся от государства отдельные его самостоятельные органы

Сходная концепция приобрела известную распространенность и в некоторых внутрисоветских публикациях35 Здесь она строилась на предположении, что закрепленное ст. 58 ГК РСФСР общее понятие права собственности на самом деле воплощает определение права частной собственности. А поскольку в отношении имущества, не изъятого из оборота с их участием,  госорганы  обладают всеми  предусмотренными ст. 58 ГК правомочиями, они и должны признаваться частными" собственниками такого имущества. В отличие от этого, имущество, изъятое из оборота, получало со стороны приверженце» тех же взглядов двоякую оценку Согласно одной из них, вследствие закрепления его за государственными трестами без права распоряжения оно вылилось в некий государственный майо-. рат и предстает» как нечто вроде созданного государством заповедного имущества. Согласно другой, даже изъятые из обо» рота объекты поступают в частную собственность по мере допу-стимого их включения в товарный оборот. Когда же подобная"' возможность не возникает или, возникнув, не реализуется, то, ввиду «полного» технического использования объектов такого рода госорган, хотя и лишен права частной собственности, становится тем не мене,е их публичным собственником. Но в обоих случаях собственность государства исчезает, заменяясь собственностью госорганов, с подразделением сообразно правовой дифференциации ее материальных объектов на публичную и частную под эгидой единого понятия «собственность обособленно хозяйствующих субъектов».

Если, однако, в изложенных суждениях государственная собственность рассматривается как частная со стороны имуще-

35 См, например Виноградов Л А,ШретерВ Н Акционирование Вопросы промышленного права. М, 1926, с. 94 и ел.; ШреТер В. Н.:

1) Государственное предприятие и частно правовой оборот — «Советское право», 1922, № 3, с 113—128, 2) Проект общесоюзного декрета о трестах.— «Советское право», 1926, № 4, с 108—12)


йТвенных правомочий госорганов, то в меновой концепции она получала- такую же квалификацию, но уже со стороны правомочий самого государства. Соответственно общему взгляду на правоотношение как юридическую форму, сопутствующую лишь товарной стихии, сторонники этой концепции расценивали и право собственности всего только в качестве «отражения безграничной циркуляции товаров» независимо от его классовой природы и порождающих его конкретно-исторических условий. Отсюда и вывод, что, поскольку государственное имущество включается 'в сферу циркуляции товаров, оно принадлежит государству на таком же праве собственности, как и любому частному лицу. И наоборот, в той мере, в какой государственное имущество находится вне товарной сферы, оно вообще перестает быть предметом собственности, всецело подчиняясь «методу технических содержательных указаний» Иными словами, в пределах сохранения у нас товарных отношений государство является собственником товара, ничем не отличаясь от всякого другого частного собственника. Но вследствие того, что сфера товарного обращения постепенно сокращается, начинает «выветриваться» и право государственной собственности, заменяясь сперва в определенных масштабах, а в перспективе и целиком техникой организации производства Итак, либо право частной собственности, либо вообще никакого права — таково конечное основанное на меновой концепции умозаключение, полностью согласующееся с ее отношением к общей проблеме отмирания государства и права.36

Защита подобных воззрений, даже когда меновая концепция заняла на какой-то отрезок времени господствующие позиции в советском правоведении, разумеется, не упраздняла исследования государственной собственности как специфически социалистической, а не абстрактно-товарной категории. И когда в первой половине 30-х годов развернулась достаточно острая дискуссия вокруг составленного П И Стучкой и Г. Н. Амфитеатровым проекта Основных начал гражданского законодательства, то одно зафиксированное в нем положение никаких споров не вызывало Это положение гласило: «Государственная собственность пролетарского государства является социалистической собственностью, в противоположность праву частной собственности, и служит основой для построения социализма и уничтожения эксплуатации человека человеком»37 Понятно также, что историческая новизна государственной собственности в СССР, полная несовместимость укоренившихся представлений с собственностью такого типа, которая, составляя

зв См. подробнее ПашуканисЕ Б 1) Общая теория права и марксизм, с. 65—72, 2) Марксистско-ленинская теория и строительство социализма.—«Революция права», 1927, № 3, с 7—11

37 См Основные начала гражданского законодательства Союза ССР. Проект. Под ред П. И Стучки. М., 1931, с. 14.

19


всенародное достояние, управляется на началах демократического централизма, требовали образования в ходе ее исследования "Новых понятий, разработки адекватных ей специальных юридических конструкций. Между тем отдельные юристы-пытались и в этом вопросе идти традиционными путями, стремясь преломить общественно-правовые образования эпохи диктатуры пролетариата сквозь призму уходящих в прошлое юридических доктрин.

В ряду подобных попыток особенно показательно теоретическое построение Б С Мартынова, который для объяснения правовой природы государственной собственности соединил две весьма солидных по возрасту концепции, полностью взаимоисключаемых догматически, но, несмотря на это, спокойно совмещавшихся в одних и тех же публикациях 1924—1927 гг.38 С одной стороны, в качестве образца он привлекает римского фиду-циария и английского trastee, утверждая, что «существо треста заключается в доверительном, управлении государственным имуществом», что поэтому «советский трест в отношении предоставленного ему имущества является подобием римского фиду-циария, к которому близко стоит английский trastee», и что «собственность треста есть только формальный прием для удобнейшего достижения целей и интересов не тем, кто числится собственником имущества, но самого учредителя треста» С другой же стороны, поскольку образующиеся на почве государственной собственности имущественные правомочия зачастую оказывают неодолимую сопротивляемость стремлению втиснуть их в традиционные юридические формы, В. С Мартынов призывает к отказу от римских правовых понятий «для того, чтобы правильно проконструировать формы вещного владения в секторе государственного хозяйства». Однако вслед за этим призывом он обращается к средневековым юридическим категориям, возрождая теорию разделенной собственности на том основании, что «из состава понятия собственности (владение, пользование и распоряжение) одни вещные правомочия закреплены за государством, другие за госпредприятиями как отличными от него субъектами имущественных прав». Для формулирования своих конечных выводов в этом направлении автор прибегает к прямому заимствованию не только идей, но и терминологии постглоссаторов, заявляя, что «можно было бы для краткости право государства называть dominium directum, a право треста — dominium utile».

Но ведь фидуциарная и разделенная собственность — не одно и то же! Фидуциарий вообще не является действительным соб-

38 Мартынов Б. С. 1) Государственные тресты. М, 1924, с 10—16, 2) Отчуждение основного капитала госпредприятий —«Еженедельник советской юстиции», 1924, № 3, с 873—876, 3) Организационные принципы советского государственного предприятия в условиях планирования товарного оборота — «Право и жизнь», 1927, № 3, с 30—47,

20


ственником, чего нельзя сказать об участниках разделенной собственности, особенно если рассматривать их сообща Как же могло произойти ошибочное отождествление несовпадающих догматических понятий при столь совершенном овладении всем арсеналом средств догматической юриспруденции? При-•'чины этой интригующей загадочности слишком серьезны, чтобы относиться к ним с ироническим высокомерием.

Неотделимая от государственной собственности внутренняя ее природа характеризуется тем, что, образуя единый фонд имущества, эта собственность управляется путем закрепления обособленных имущественных комплексов за отдельными госорганами. Указанные объективные свойства не имеют аналога в системе понятий, привычных для научного инструментария, которым в то время пользовался Б. С. Мартынов. Но их неоспоримая реальность, как бы она ни преображалась в индивидуальном сознании, не могла пройти бесследно для проводившегося теоретического анализа. Обратив внимание на оба отмеченных момента, Б. С Мартынов и выдвинул одновременно две теории, каждая из которых казалась ему имеющей право на существование. При этом фидуциарная теория искаженно интерпретировала единство государственной собственности, а порядок управления ею не менее ошибочно отражался в теории разделенной собственности. По существу же несводимые к воспринятым традиционным понятиям логически, они противоречили также сущности общественных отношений, послуживших поводом к их разработке. Это, однако, не помешало им явиться предтечей двух новых построений, которым в истории советской цивилистики была уготована гораздо более заметная роль.

Фидуциарная теория имела своим продолжением выдвинутую в конце 20-х годов А. В. Бенедиктовым теорию товарной собственности государства. Как полагал тогда А. В. Венедиктов, в товарных отношениях могут участвовать лишь собственники товаров, а потому и государство для включения своего имущества в сферу товарного оборота посредством государственных трестов должно признавать за ними по крайней мере формальное право собственности. Он писал, что «в области товарно-денежных (гражданско-правовых) отношений государство как собственник предоставленного тресту имущества выступает в виде особого юридического лица, признаваемого формальным собственником этого имущества». Но очерченной Областью и исчерпывается право собственности треста, ибо вне товарного оборота, в отношениях государства с его органами «юридическая личность треста и формальное/ «приражение» права собственности к нему не находит применения». Поскольку за пределами товарооборота государственное имущество выступает «без своего гражданско-правового покрова», здесь и не .возникает вопрос о том, кто является собственником предостав-

{енного тресту имущества,— таким собственником является

21


государство. Именно поэтому,—заявил А. В. Венедиктоб,— «признание за трестом права собственности ни в какой мере не колеблет ...единства собственности государства».39

Сходство изложенных взглядов с фидуциарной теорией очевидно. Но оно не устраняет и коренных различий между ними. Не говоря о том, что Б. С. Мартынов обосновывал свои выводы методом конструктивно-догматическим, тогда как А. В. Венедиктов шел преимущественно путем раскрытия экономических предпосылок включения государства в сферу товарного оборота, они ориентировались и на существенно различные принципиальные установки. Для фидуциарной теории государство и его органы — противостоящие друг другу самостоятельные субъекты. Для теории товарной собственности госорган — это само государство, лишь формально выступающее в виде обособленного лица с наделением его правами собственника как условия, без которого участие в обмене товарами исключено.

Это обстоятельство -и дало А. В. Бенедиктову основание утверждать, что воззрения, которые он тогда отстаивал, не колеблют ни единства фонда государственной собственности, ни единства государства и его органов. Но как только внимание исследователя переключается на вопрос о том, в чем суть различия внутри этого единства, учитывая одинаковую реальность первого и второго, как тотчас же обнаруживается вся глубина противоречивости теории товарной собственности. Не считаться с фактом такого различия, она, конечно, не могла, но, считаясь с 'НИМ, пыталась свести его к чисто формальному моменту, к своеобразному приему юридической техники, чтобы устранить какую бы то ни было почву для коллизии с принципом единства фонда государственной собственности. И все же этот принцип оказался нарушенным, так как и рассматриваемая теория не обошлась без признания права собственности за госорганами, хотя и с оговоркой о том, что последнее является всего лишь формальным правом. Таким образом, тот же комплекс противоречий, который отражен во взглядах его предшественников, оказался непреодолимым я для А. В. Венедик-това: единство фонда государственной собственности приводило его к отрицанию реальности имущественных прав госорганов, к признанию их правами чисто формальными; различие же внутри этого единства вело к тому, что названные формальные права объявлялись вместе с тем правом собственности, ибо никакого иного права, способного обеспечить участие госорганов в товарообороте, автор тогда еще себе не представлял.

В то время, однако, как фидуциарная теория нашла продолжение в теории товарной собственности, сопутствовавшая ей теория разделенной собственности, сохранив прежнее наимено

"ВенедиктовА. В.                 Правовая природа     государственных предприя-
тий. Л, 1928, с. 68—88.

22


вание, сменила в середине 30-х годов догматический вариант на глубоко отличныйот него вариант социологический. Сторонники этого варианта прямо заявляли о единстве фонда государственных имуществ. Так, Л. Я. Гинцбург писал, что «единство государственной социалистической собственности означает прежде всего единство фонда государственной социалистической собственности. Все государственное имущество, за какими бы государственными учреждениями и хозорганами оно ни было закреплено, составляет единый фонд».40 Он отмечал также, что единство не исключает «многообразия и в порядке управления этой собственностью, и в организации имущественной ответственности, связанной с эксплуатацией государственной собственности отдельными органами».41 Более того, передачу госорганам отдельных частей государственного имущества он рассматривал как такую объективную необходимость, лишь при строжайшем следовании которой становится достижимым максимально возможный при их использовании производственно-хозяйственный эффект. Но, обращаясь к юридическому опосред-ствованию этих организационно-экономических предпосылок, Л. Я. Гинцбург не обнаруживал других путей, кроме признания права собственности как за государством, так и за его органами. А отсюда с неизбежностью следовала трактовка права государственной собственности как поделенного между разными субъектами. При этом сперва отмечается лишь, что «расчлененность государственной собственности между различными государственными органами означает и известное «расщепление» между ними правомочий по распоряжению и эксплуатации государственного имущества». Затем от разделенности имущества между госорганами автор переходит к его разделенности между госорганами и государством: «...одно и то же имуще- -ство оказывается собственностью и государства и отдельного государственного органа». Что же касается итогового вывода, то он сформулирован следующим образом: «Такова своеобразная конструкция права государственной социалистической собственности: единство и одновременно расчленение; имущество принадлежит одному собственнику — пролетарскому государству, и вместе с тем множеству «собственников» — отдельным хозорганам».42

И если Б. С. Мартынов пришел к теории разделенной собственности, рассматривая государственную собственность под углом зрения правомочий, принадлежащих на одно и то же имущество государству и его органам, то Л. Я. Гинцбург, двигаясь противоположным путем — от более или менее правильной

40 Курс советского хозяйственного права. Под ред. Л.                        Гинцбурга
и Е. Пашуканиса, т. 1, с. 180.

41 Там же.

42 Там же, с. 180, 181, 182. \

   83


характеристики экономических форм ведения хозяйства на базе государственной собственности, пришел к тем же неправильным выводам о «расщеплении» права собственности между государством и органами государства. А вследствие этого повисает в воздухе и тезис о единстве фонда государственной собственности- он не только ничем не подкрепляется, а наоборот, нейтрализуется, если не отвергается полностью противопоставленным ему итоговым выводом

Наряду с охарактеризованными теоретическими установками постепенно выкристаллизовывались также взгляды, приведшие впоследствии к созданию такого учения о праве государственной собственности и имущественных правах госорганов, которое, заняв господствующие позиции в науке, получило затем и законодательное признание Первоначальные ростки этого учения обнаруживаются в ряде литературных источников 20-х годов, среди которых на первое место несомненно должны быть поставлены работы С И. Аскназия и А В. Карасса

А. В. Карасе признавал единым и единственным собственником государственных имуществ само Советское государство, в то время как «отдельные хозяйственные ведомства и внутри этих ведомств отдельные органы, учреждения и объединения ^тресты) управляют порученными им частями государственного хозяйства в тех пределах самостоятельности, которые вызываются потребностями хозяйствования в нынешних рыночных условиях и которые определяются сверху, т. е. вышестоящими государственными органами».43 Ту же идею отстаивал С. И Аскназий, специально обращавший внимание на невозможность выявления сущности прав госорганов с точки зрения традиционных представлений об имущественных правах Имущества, «находящиеся в ведении» госорганов,— писал он,— «не принадлежат им на праве собственности; права их на эти имущества не могут быть подведены также и под какое-либо из предусмотренных Гражданским кодексом прав на имущества;

это особые права пользования, а в некоторых случаях и распоряжения государственным имуществом, содержание которых определено особыми законодательными актами».44 К тому же, в отличие от А В Карасса, отрицавшего правовой характер вертикальных отношений между госорганами, а следовательно, сводившего их имущественные права лишь к форме участия в товарообороте с третьими лицами, С. И. Аскназий подчеркивал, что отношения между плановыми органами и подчиненными им хозяйственными организациями являются правовыми отношениями и «строятся по типу отношений административно-правовых. Плановый орган выступает как орган власти, в пределах

43 Карасе А           В Советское промышленное право М —Л, 1925, с 97.

44 А с к н а з и и    С. И Очерки хозяйственного права СССР. Л 1926,
с 100—103


своей компетенции предписывающий подчиненным ему предприятиям определенное поведение»45 К сожалению, однако, эти ценные высказывания, свидетельствующие о проведении вполне оправданных научных поисков уже в условиях многоук-ладности советской экономики, не получили тогда ни должной поддержки, ни широкой распространенности

С упразднением экономической многоукладное™ и утверждением безраздельного господства социалистической собственности ее ведущая форма, государственная собственность, вовлекается в еще более широкий комплекс теоретических исследований. Это отразилось помимо появившихся в предвоенные и послевоенные годы многочисленных журнальных статей и моно графических очерков, в ряде крупных монографий, наиболее заметным явлением среди которых стала опубликованная в 1948 г. книга А. В. Вейедиктова «Государственная социалистическая собственность». Она вызвала широкий "как положительный, так и критический отклик и в советской литературе, и в литературе других социалистических государств. Продолжая исследование той же проблемы с учетом новых фактов и откликаясь на полемические замечания, автор уточнил и подверг дальнейшему обоснованию свои позиции в последующих публикациях. В их числе были не только выступления на страницах периодической правовой литературы, но и монографические произведения, включая известную работу «Гражданско-право-вая охрана социалистической собственности в СССР»,46 где, наряду с выраженной в заглавии основной темой, освещаются относящиеся к праву социалистической, особенно государственной, собственности важные общие положения.

В 40—50-х годах публикуются и многие другие привлекшие к себе внимание правовые исследования, либо целиком сосредоточенные на государственной собственности, либо освещавшие ее лишь под определенным углом зрения, иногда несколько суженным, подчас же и более широким.47 А затем, после

45 Там же,с.103

48 Венедиктов А. В Гражданско-правовая охрана                        социалистической
собственности в СССР Л , 1954.

47 См в частности, такие общие по тематике работы- Карасе А В. Право государственной социалистической собственности М, 1954, Т о л-с т о и Ю К. Содержание и гражданско-правовая защита собственности в СССР. Л., 1955; Арзамасцев А. Н Охрана социалистической собственности по советскому праву Л, 1956 — Крупные монографии посвящались также праву государственной собственности на отдельные экономически наиболее значимые объекты См., например- Аксененок Г. А Право государственной собственности на землю в СССР. М., 1950, ТурубинерА М Право -государственной собственности на землю в Советском Союзе М., 1958, П о-лянская Г. Н. Право государственной собственности на леса в СССР. М, 1959 —Должны быть названы и оставившие заметный след в науке отдельные монографические очерки или статьи, носящие общий характер или обращающиеся к государственной собственности в связи с исследованием конкретной проблематики (см : Черепахин Б. Б. Виндикационные иски в совет-

25


Некоторого перерыва, в 60—70-х годах появился новый цикл работ, относящихся к той же тематике.48

Стоящий, в центре непрерывно продолжаемых исследований основной вопрос обращен, как и прежде, к сущности права государственной собственности и природе прав госорганов на закрепленное за ними имущество. При этом в процессе его дальнейшего изучения меновая концепция со всеми примыкающими к ней теоретическими вариациями сходит со сцены уже в начале 30-х годов, а во второй половине того же десятилетия отвергается и теория разделенной собственности. Последняя, однако, продолжает оказывать на научную мысль известное влияние, не утратив его полностью и поныне.

Действительно, в 1938 г. на Первом совещании научных работников в области права было безоговорочно признано, что-единым и единственным носителем права собственности на государственное имущество является весь советский народ в лице социалистического государства и что это право не принадлежит и не может принадлежать отдельным государственным органам.49 Однако вышедший в том же году учебник по гражданскому праву для юридических вузов провозглашал, что право госорганов на переданное в их управление имущество «консти-

ском праве.—Учен. зап. Свердловского юрид. ин-та, 1945, т. 1; Аскна-э и и С. И. Об основаниях правовых отношений между государственными социалистическими организациями. — Учен. зап. Ленингр. юрид. ин-та. Л., 1947, вып. 4; 3 и мелев а М. В. Война и право собственности.—В кн.: Советское право в период Великой Отечественной войны Ч. 1. М., 1948; Б р а-т у с ь С. И. Формы собственности по Конституции СССР. Труды Военно-юридической академии, т. 9, 1949).

48 Среди работ по общей тематике особое внимание привлекают: Г е н-кин Д. М. Право собственности в СССР. М., 1961; Корнеев С. М. Право государственной социалистической собственности в СССР. М., 1964; Б а-син Ю. Г., Ихсанов У. К., Меерзон С. И., Тулеугалиев Г. И. Советское гражданское право Казахской ССР. Право собственности. Алма-Ата, 1970. Имущественным фондам госорганов посвящены книги- Ц и м е р-м а н Ю. С. Правовой режим основных и оборотных средств государственного промышленного предприятия М., 1967; Заменгоф 3. М. Правовой режим имущества хозяйственных органов. М., 1972. Вопросы права государственной собственности в связи с правом оперативного управления также затрагиваются в некоторых специальных монографиях. См., например: Калмыков Ю. X. Хозяйственный расчет и гражданское право. Саратов. 1969; С о б-ч а к А. А. Внутрихозяйственный расчет в промышленности. М, 1972. Из наиболее интересных относящихся к той же проблематике монографических очерков и статей см.: Толстой Ю. К. Понятие права собственности; Генки н Д. М. Оперативное управление как институт 'советского гражданского права. — «Советская юстиция», 1963, № 9; Беспалова А. И. Право оперативного управления.—Учен. труды Казахского ун-та. Алма-Ата, 1969, вып. 1;

Якушев В. С. Экономическая самостоятельность и право оперативного управления государсгвенных производственных предприятий. — «Правоведение», 1971, № 6; Пушкин А. А., Я к у б Д. Б. Об имущественных правах государственных хозяйственных организаций. — «Советское государство и право», 1974, 3.

"Материалы 1-го совещания научных работников права, М., 1938, с. 56—57.

26


туируется в нашем законодательстве подобно праву собственности» и что передача имущества из управления одного в управление другого госоргана «регулируется, как правило, нормами о праве собственности».50 В 1951 г. к категории права собственности для объяснения и обоснования имущественных прав госорганов обратился Я. Ф. Миколенко. Он писал: «Собственность государства, поскольку она закреплена за определенным государственным органом, принадлежит ему и тем самым — самому государству в лице данного органа. Однако, поскольку диалектическое единство целого и части, общего и отдельного не означает их полного тождества, вполне естественно, что признание государственного органа собственником закрепленного за ним государственного имущества отнюдь не означает, что в данном случае понятие «собственность» употребляется в значении, полностью тождественном тому значению, в котором мы употребляем понятие «собственность» применительно к государству».51

Правда, ни авторы учебника 1938 г., ни Я. Ф. Миколенко не только не заявляли о своей солидарности с теорией разделенной собственности, а наоборот, категорически от нее отмежевывались. Но так как госорганы — самостоятельные субъекты гражданского права, признание' их в каком угодно смысле собственниками государственного имущества с неизбежностью обусловливает расщепленность государственной собственности между государством и его органами. Существо дела нисколько не меняют заявления о том, что «для государственного органа осуществление его права является вместе с тем и обязанностью перед государством» и что «ни у какого государственного органа нет и не может быть никаких прав, которые вместе с тем не были бы правами самого государства».52 Первое заявление несомненно правильно. Но, поскольку лежащая на госоргане обязанность сочетается с признанием за ним права собственности в каком-то отличном значении от одноименного права самого государства, она вполне согласуется с поделенной собственностью, которая как раз и предполагает юридическую связанность ее участников обязанностями в такой же мере, как и правомочиями. Что же касается второго заявления, то оно безусловно ошибочно и вступает в непримиримое противоречие с юридической личностью госорганов, не говоря уже о многочисленных конкретных случаях абсолютной неопровержимости существования у них обособленных от государства прав (например, права на иск), а тем более обязанностей (например, по расчетам со своими кредиторами). Стало быть, невзирая на многочисленные

50 Гражданское право. Коллектив ВИЮН, т. 1, с. 184.

51 Миколенко Я. Ф. Советские цивилисты в долгу перед Родиной. — «Советское государство и право», 1951, № 7, с. 52.

52 Там же, с. 45, 46.                         '

27


оговорки, заглушить полностью четко прослушиваемое созвучие с теорией разделенной собственности их авторы не в состоянии. Такое же созвучие наблюдается и в некоторых других, более поздних литературных источниках как правовых,53 так и в особенности экономических.54

Но если иметь в виду главные тенденции развития советской цивилистической мысли, то в рассматриваемом вопросе они и теперь сохраняют общие контуры, правильно начертанные в правовой литературе конца 40-х—начала 50-х годов. Ставший с того времени господствующим взгляд на вещи таков, что «субъектом права государственной социалистической собственности является само социалистическое общество в целом, весь советский народ — в лице своего социалистического государства». 55 «Из принципа единства фонда и единства субъекта права государственной социалистической собственности с неизбежностью вытекает, что государственным организациям, хозяйственным организациям и другим государственным органам ни при каких условиях не может принадлежать какое бы то ни было имущество на праве собственности».56 «Государственные учреждения и предприятия не являются собственниками отдельных частей государственного имущества — им поручается лишь управление этими частями».57 «Управление государственной социалистической собственностью может осуществляться социалистическим госорганом либо в порядке общего руководства... либо в порядке непосредственного планирования и регулирования определенного круга предприятий... либо в порядке непосредственного оперативного управления (управление, осуществляемое самими госпредприятиями)».58 Содержание оперативного управления состоит в том, что «владение и пользование закрепленными за оперативно-хозяйственными органами частями единого фонда государственной собственности осуществляется ими самими. Без признания за ними права владения на заводские здания, заводское оборудование и т. д., а также пользования (производительного потребления) этим имуществом было бы невозможно осуществление процесса производства, т. е. выполнение плана. Равным образом за оперативными

63 См., например: Кечекьян С. Ф. Правоотношения в социалистическом обществе. М., 1958, с. 110.

84 См., например: Шкредов В. П. Экономика и право. М., 1967, с. 102—105; Медведев В. А. Предприятие в социалистической хозяйственной системе. М., 1969, с. 10—11.

"Венедиктов А. В. Государственная социалистическая собственность, с. 312.

^Карасе А В. Право государственной социалистической собственности, с. 78.

и Генкин Д. М. Право государственной социалистической собственности.—В кн.: Советское гражданское право. М, 1950, т. 1, с. 278.

"Венедиктов А. В. Государственная социалистическая собственность, с. 328—329.

28


* государственными хозорганами в тех же целях должно быть t- признано в известных пределах и право распоряжения закрепив ленным за ними имуществом».59 Несмотря, однако, на то, что t  в содержание оперативного управления входит право владения, пользования и в известных пределах распоряжения, госорган, за которым имущество закреплено, не становится его собственником. Ибо, во-первых, передавая имущество госорганам, право собственности на него полностью сохраняет Советское государство; во-вторых, владение, пользование и распоряжение ^   осуществляются госорганом далеко не в том объеме, в каком эти правомочия принадлежат собственнику и могут быть им реализованы; в-третьих, персонифицированные в лице госорга-j6  на, указанные правомочия составляют одновременно его обя-у  занность перед государством, от которого он имущество полу-f   чил и в соответствии с планами которого должен им владеть, пользоваться и распоряжаться. К сказанному, коротко говоря, и сводится учение о праве государственной собственности и имущественных правах госорганов, которому' было суждено занять ведущее место в советской цивилистической доктрине, а" при проведении новой кодификации советского гражданского ^  законодательства в 1961—1964 гг. получить также легальное 5  признание.60

Но, подобно всякой подлинно научной теории, это учение не Стояло на месте. Оно развивалось дальше в плане как экстенсивном, путем-его распространения на первоначально не учтен-'   ные или лишь позднее появившиеся экономические процессы, так и интенсивном, путем углубленного анализа проблем, которые вовсе не ставились у его истоков или оставались нерешенными и после его создания.

Экстенсивное развитие с особой силой проявилось в том, что » понятие оперативного управления, первоначально выдвинутое I  в связи с анализом имущественных прав госорганов, вышло за-^  тем далеко за пределы государственной собственности, суще-|  ственно расширив масштабы своего практического действия. Сперва носителями права оперативного управления имуще-| ством, составляющим общую собственность образовавших их участников, закон объявляет межколхозные, государственно-колхозные и иные формируемые в качестве юридических лиц смешанные организации.61 Впоследствии под тем же углом зрения начинают практически расцениваться имущественные / права предприятий и учреждений, создаваемых на началах

"Вратусь С. Н Субъекты гражданского права. М., 1950, с. 97—98. »0 См. ст. 21 Основ гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик (в дальнейшем — Основы), а также воспроизводящие ее соответствующие статьи ГК союзных республик.

81 См ч. 2 ст 117 ГК РСФСР. Аналогичные нормы закреплены и в гражданских кодексах всех других союзных республик.

29


гражданско-правовой самостоятельности кооперативными и общественными организациями. Закончился же этот законодательно и практически развивавшийся процесс обоснованием в работах Д. М. Генкина всеобщей значимости для социалистической собственности категории оперативного управления, ставшей с тех пор неотъемлемым элементом научно-понятийного аппарата советской цивилистической теории.62 Не следует лишь упускать из виду, что если для государства как такового непосредственное хозяйствование исключено, и потому без передачи имущества в оперативное управление своим органам оно обойтись не может, то кооперативно-колхозные и общественные организации способны базировать хозяйственную деятельность главным образом на самой собственности, прибегая к оперативному управлению лишь в случаях неустранимой необходимости в имущественно-правовой децентрализации.

Переходя от характеристики экстенсивного к освещению интенсивного развития того же учения, нужно выделить наиболее существенные для его понимания моменты.

Заслуживает прежде всего уяснения вопрос о том, как соотносятся в оперативном управлении его экономическая и право-' вая стороны. Что оно вынуждается экономической потребностью децентрализованного использования имущества на базе единства фонда государственной собственности,—это было с достаточной полнотой показано уже в относящихся к 40-м годам работах А. В. Бенедиктова. Нет оснований также сомневаться в признании А В. Бенедиктовым оперативного управления таким общественным феноменом, экономическая сущность которого сочетается с юридическим содержанием. Иначе нельзя было бы объяснить, почему при определении общего понятия права собственности оно сопоставляется с имущественными правами госорганов, а оперативное управление государственным имуществом исследуется в главе, именуемой «Общий анализ права государственной социалистической собственности».63

Но слово «право» в сочетании с термином «оперативное управление» в работах А. В. Бенедиктова не употреблялось,64 что и послужило поводом к утверждению, будто у него речь шла не о правовом или экономико-правовом, а о чисто экономическом явлении 65 или о находящемся в фактической сфере основании правомочий, которыми госорганы наделяются для над-

62 Г е н к и н Д. М. Оперативное управление как институт гражданского права. — «Советская юстиция», 1963, № 9.

"Венедиктов А. В. Государственная социалистическая собственность, с 5, 309—362.

64 В замеченном некоторыми читателями его работ единственном случае А В Венедиктов говорит о передаче госоргану по завещанию «права управления» имуществом, избегая и здесь словосочетания «право оперативного управления».

65 Беспалова А. И. Право оперативного управления, с. 911.

30


лежащего осуществления сйоей хозяйственной деятельности66 Очевидно, однако, что, если правовые институты не могут быть до конца познаны без установления их экономической сущности, то экономические категории в своем собственном содержании никаких юридических элементов не заключают. А отсюда с непреложностью следует, что, усматривая суть оперативного управления в правомочиях, одноименных собственническим, но не сопровождаемых «своей властью» и одним только «своим интересом», А. В. Венедиктов точно так же должен был подразумевать определенное субъективное право, как его подразумевает ч. 2 ст. 21 Основ, говорящая не о праве, а о самом оперативном управлении, но в смысле владения, пользования,и распоряжения имуществом соответственно целям деятельности его обладателя, установленным плановым заданиям и назначению самого управляемого имущества.

Существенно, далее, определить юридическую природу права оперативного управления как носящего отраслевой или межотраслевой (комплексный) характер.

А. В. Венедиктов видел в этом праве соединение административно-правовых и гражданско-правовых элементов с тем, что первые выражаются в исходящих от руководства госоргана и обращенных к внутренним подразделениям актах «по спуску плановых заданий и лимитов заработной платы», а вторые предполагают «разнообразные гражданско-правовые сделки (договоры купли-продажи и поставки, подряда, поклажи, займа и и т. д.)».67 Но подобный взгляд вступает в непримиримое противоречие с защищаемыми им же гораздо более существенными положениями. В его работах право оперативного управления приурочивается исключительно к органам непосредственного хозяйствования, которые по самому своему существу к совершению каких-либо властных актов неспособны. Такая способность имеется лишь у администрации и реализуется в отношениях с внутренними подразделениями госорганов. Однако право оперативного управления принадлежит госоргану как юридическому лицу, которое персонифицируется А. В. Бенедиктовым не в администрации, а в возглавляемом ею едином организованном коллективе. Когда же администрация отдает какие-либо распоряжения внутри госоргана, она действует не от его, а от собственного имени и, значит, в соответствии с теорией коллектива как носителя права оперативного управления, никаких актов, опирающихся на это право, не совершает. Акты такого рода

»• Пушкин А. А., Я к у б Д. Б. Об имущественных правах государственных хозяйственных организаций.—«Советское государство и право» 1974, № 3, с. 53-54.

67 Венедиктов А. В. Государственная социалистическая собственность, с. 327—328. Такое же межотраслевое сочетание в праве оперативного управления обнаруживали и ^некоторые другие авторы (см., например: Т о л-стой Ю. К. Понятие права собственности, с. 208—213).

31


Осуществимы либо благодаря деятельности всего коллектива по производственно-хозяйственному использованию закрепленного за ним имущества, либо посредством действий администрации в сфере не основанных на Соподчиненности отношений с третьими лицами. Но так как те и другие "целиком обнимаются граж-данско-правовыми нормами, то есть, по-видимому, достаточные основания, при оценке юридической природы оперативного управления полностью относить его к области гражданского права.

С середины 60-х годов именно этот подход начинает с .последовательной настойчивостью пробивать дорогу в советской цивилистической теории, постоянно привлекая к себе все большее число сторонников. Уже в упоминавшейся статье Д. М. Ген-кина говорилось, что право оперативного управления в основном является гражданско-правовым институтом. С. М. Корнеев^ .в работе 1964 г. практически изложил весь комплекс аргументов, приведших его в IWl г. к выводу, что «само субъективное право оперативного управления является гражданским правом», но что им «содержание правоотношения оперативного управления... не исчерпывается», ибо последнее «имеет комплексный характер», поскольку «оно возникает и существует на основе юридических фактов и норм как гражданского, так и административного права».68 Признание в приведенных высказываниях гражданско-правовой сущности расматриваемого права с некоторыми .колебаниями сменяется в работах Ю. X. Калмыкова безоговорочно цивилистической его характеристикой. В книге, опубликованной в 1969 г., он писал: «оперативное управление — это институт гражданского права»;

«когда правовая категория имеет определяющее значение в какой-либо одной отрасли права, ее нужно рассматривать прежде всего в рамках этой отрасли»; «оперативное же управление— свойство, принадлежащее лишь юридическому лицу» и, следовательно, уже потому не может не обладать гражданско-правовой природой, что «категория юридического лица является гражданско-правовой категорией (котя она имеет значение и для других отраслей права)»69. Но чтобы и после столь категорических суждений не оставалось почвы для возврата к идее комплексности оперативного управления, специального истолкования требуют хотя бы важнейшие из укрепляющих ее жизне^ устойчивость обстоятельств.

68 Кор'неев С. М. 1) Право государственной социалистической собственности в СССР. М., 1964, с. 136—154; 2) Основные проблемы права государственной социалистической собственности в СССР. Автореф. докт. дис. М., 1971, с. 36—37.

"Калмыков Ю. X. Хозяйственный расчет и гражданское право, с. 78—79. — Аналогичная позиция отстаивается и во многих других работах. См., например: Советское гражданское право. Право собственности. Под ред. Ю. Г. Васина и М. А. Ваксберга. Алма-Ата, 1970, с. 48—49; Гражданское право БССР. Под ред. В. Ф. Чигира. В 2-х т. Минск, 1975, т. 1, с. 202,

•w


Во-первых, отдельные имущественные комплексы передаются государством в управлении своих органов посредством административных актов, а не гражданско-правовых действий. Однако, подобно тому, как всякий вообще юридический факт, порождая субъективное право, не предрешает вопроса о его отраслевой принадлежности, образование права оперативного управления на основе властного предписания также не способно само по себе сообщить ему, наряду с гражданскр-правовыми, какие-либо административно-правовые элементы.

Во-вторых, будучи субъективным правом в отношениях со всеми третьими лицами, оперативное управление выступает перед государством как обязанность его носителя использовать полученное имущество по назначению, строго сообразуясь с целями своей деятельности и подлежащими реализации плановыми заданиями. Но право, обращенное к одному субъекту, не меняет своей юридической сущности вследствие того, что оно предстает и как обязанность, выполняемая для другого лица. Например, находящееся в чужом незаконном владении имущество госоргана истребуется им как во исполнение предписания государ< ственной дисциплины, так и в порядке осуществления конкретных имущественных правомочий. Тем не менее виндикационный иск, хотя бы и подстегиваемый административной обязанностью его предъявления, не перестает быть гражданско-правовым в такой же мере, в какой сохраняется цивилистическая сущность права оперативного управления, хотя бы и конструируемого как обязанность перед государством.

В-третьих, обладание имуществом на праве оперативного управления обязывает к многочисленным конкретным действиям (по внесению платы за фонды, налоговым отчислениям и т. п.), не укладывающимся в рамки отношений с государством как таковым и не соединимым с оперативным управлением как субъективным гражданским правом. Но и этот факт недостаточен для разработки комплексной конструкции. Никто, например, не стал бы утверждать, что, раз дома граждан подлежат обязательному страхованию, они становятся объектом комплексного субъективного права, обладающего собственническими и обязательственными элементами. А в таком случае и право оперативного управления, вызывая к жизни налоговые и иные правоотношения, не может трактоваться как включающее их в свой состав с преобразованием из отраслевого в комплексное субъективное право.

В-четвертых, даже не отказывая оперативному управлению в гражданско-правовой квалификации, нельзя отрицать его практической значимости для других отраслей права, например, для права административного при определении границ дозволенного вмешательства вышестоящих органов в имущественную сферу нижестоящих. Но здесь уже сказывается специфика гражданско-правовых явлений, в одних, случаях находящихся со

33


смежными иноотраслевыми явлениями в разных плоскостях, а в других соотносящихся с ними как большее с меньшим или, точнее, поглощающее с поглощаемым. Так, юридическое лицо может не быть органом власти, как и орган власти далеко не всегда является юридическим лицом. Но субъектом административного права в смысле возможного адресата властных предписаний организация, наделенная правами юридического лица, становится чисто автоматически, без какого бы то ни было специального признания. Такой же автоматизм характерен для многоотраслевого использования права оперативного управления. И в том объеме, в каком он действует, это право, оставаясь гражданским, обретает практический смысл также в других правовых отраслях.

В-пятых, такое входящее в содержание оперативного управления правомочие, как право пользования, предполагает в первую очередь производственно-хозяйственное использование госорганом своего имущества. А это осуществляется посредством труда его работников на основе трудовых правоотношений с ними, кажущихся тем самым и вовсе неотторжимыми от оперативного управления. На самом же деле в границах трудовых правоотношений работник не входит в состав юридического лица, а противостоит ему как самостоятельный субъект права, и опосредствуют они приложение труда, но не оперативное управление имуществом. Собственно оперативное управление реализуется тем, кому оно принадлежит,— самим юридическим лицом и только им одним. Механизм его деятельности, подчиненный этим целям, должен быть объяснен в соответствии со сложившимися воззрениями на сущность юридической личности государственных организаций. Если она воплощена в директоре или администрации, то оперативное управление исчерпывается передачей имущества работнику. После такой передачи совершаемые действия^ включаются уже в рамки трудовых правоотношений, и, значит, реальное пользование имуществом оказывается для носителя права оперативного управления практически недоступным. В этом один из коренных недостатков теории директора (администрации). При олицетворении гражданской правосубъектности госоргана в возглавляемом администрацией коллективе каждый работник выступает одновременно в двух качествах: и как участник трудовых правоотношений, и как частичка самого правосубъектного коллектива. Именно благодаря такому двуединству неизбежная отторжимость пользования от оперативного управления сменяется принципиальной неотделимостью одного от другого, сопровождаемой к тому же настолько четким размежеванием с трудовыми правоотношениями, что одноотраслевая (гражданско-правовая) характеристика права оперативного управления не только не опорочивается, а наоборот, с еще большей силой утверждается в своей научной и прак-

34


тической справедливости В этом одно из решающих достоинств теории коллектива.

Но, помимо спора о том, является ли оперативное управление многоотраслевым или чисто гражданским субъективным правом (юридическим институтом), начиная со второй половины 60-х годов, возникает новая дискуссия, обусловленная учением о хозяйственном праве как самостоятельной отрасли права, регулирующей хозяйственную деятельность социалистических организаций в области складывающихся с их участием взаимоотношений. Сторонники этого учения обращаются к рассматриваемому институту в ряде работ70. Основное содержание защищаемых ими взглядов сводится к следующему. Оперативное управление имуществом, хотя и включает в свой состав правомочия владения, пользования и распоряжения, не равнозначно сумме указанных правомочий в гражданско-правовой их трактовке. В форму оперативного управления облекается имущественная обособленность любых звеньев экономики — не только участвующих в товарообороте предприятий, объединений и иных организаций, но также внутрихозяйственных подразделений, вступающих лишь в отношения друг с другом, и органов хозяйственного руководства в отношении денежных резервов и иных фондов, аккумулированных у них как у центров хозяйственных систем71. «Предпосылкой права оперативного управления в таком понимании выступает не правоспособность юридического лица, а закрепление в той или иной форме за соответствующим звеном определенного комплекса имущества и наличие у этого звена хозяйственной правосубъектности, достаточной для управления имуществом и осуществления правомочий владения, пользования и распоряжения им в пределах компетенции данного звена и в присущей ему (его деятельности) форме».72

70 Этому посвящены и специальные монографии (см, в частности. 3 а-менгоф 3. М Правовой режим имущества хозяйственных органов. М., 1972), и отдельные журнальные статьи (см, например: Танчук А. И Правовые вопросы хозяйственного расчета в условиях экономической реформы. — Учен. зап ВНИИСЗ, 1967, вып. 10; Годе с А. Б Регулирование внутрихозяйственной деятельности предприятий —«Советское государство и право», 1968, № 9), и работы, затрагивающие более широкую или даже просто попутную проблематику (см особенно' МамутовВ К. Предприятие и вышестоящий хозяйственный орган. М, 1969, Лаптев В В,ЗамойскийИ.Е. Практика внутризаводского хозрасчета. М, 1973: Коняев М. И Звенья народного хозяйства и реформа. Куйбышев, 1973; Организация хозяйственно-правовой работы на предприятии Под ред. В. К. Мамутова. М, 1975;

Теоретические проблемы хозяйственного права. Под ред. В. В Лаптева. М, 1975).

"ЗаменгофЗ М Правовой режим имущества хозяйственных органов, >с 100—102, Теоретические проблемы хозяйственного права, с. 113—114

" Теоретические проблемы хозяйственного права, с. 114.

35


Дело, однако, в том, что действующее право определяет оперативное управление лишь в ст. 21 Основ гражданского законодательства, а потому не мыслит ни его содержания без каких-либо гражданско-правовых элементов, ни его носителя без какой бы то ни было гражданской правосубъектности. Следовательно, легальная база для выдвижения изложенной концепции отсутствует. Несовместимость ее с действующим законом обусловливается также многими другими факторами. В легальном своем виде право оперативного управления воспринимается как способ осуществления права собственности в противовес внутрихозяйственному оперативному управлению, которое могло бы производиться только от оперативного же управления, не лишенного внешнехозяйственной направленности.73 Далее, оно закрепляется законом как такое субъективное право, которое в соответствии с плановыми заданиями государства используется госорганом для обеспечения своей собственной деятельности, в отличие от распорядительных возможностей органов хозяйственного руководства, устремленных не к использованию денежных резервов и иных централизованных фондов для себя, а всецело к их распределению между подчиненными хозяйственными звеньями, т е. к созданию оперативного управления, но не к обладанию им Наконец, по закону госорган выступает в качестве носителя права оперативного управления в имущественных отношениях и с организациями и с гражданами, тогда как признание обязательной предпосылкой этого права не гражданской, а хозяйственной правосубъектности ограничит его действие одними только отношениями между социалистическими организациями в точном соответствии с самим понятием хозяйственного права, разработанным его сторонниками.

Помимо легальной необоснованности, затронутая концепция существенно ослабляется проистекающими из нее многочисленными теоретическими неувязками.

Поскольку владение, пользование и распоряжение воплощают Элементы юридической абсолютности, то, образуя в своем единстве оперативное управление вообще, они не могут входить

73 Предпринимавшиеся отдельными авторами попытки доказать, что право оперативного управления и по закону не обязательно должно произво диться от права собственности, к успеху не привели. Попытки такого рода сопровождаются ссылками только на случаи создания единого имущественного объекта несколькими госорганами в форме долевого участия без образования нового юридического лица Применительно к этим случаям предлагают сформировать аналогично общей собственности институт общего оперативного управления (см: Теоретические проблемы хозяйственного права, с. 149—155). Понятно, что если бы такой институт появился, доля в праве общего оперативного управления должна была бы заменить одноименное индивидуальное право участника, а не существовать одновременно с ним. Но производность права оперативного управления от права собственности, как и внутрихозяйственного от «общехозяйственного» оперативного управления, выражается не в замене первого вторым, а в осуществлении сохраняющегося первого при помощи вновь образуемого второго.

36


в содержание внутрихозяйственного оперативного управления, вводимого только для отношений с другими существующими в рамках того же хозяйства структурными подразделениями, а потому начисто лишенного каких-либо абсолютных признаков. И если, с одной стороны, признается, что «абсолютное право противостоит... неопределенному кругу «третьих» (всех «прочих») лиц»,74 нельзя, по-видимому, утверждать, с другой стороны, что внутрихозяйственное оперативное управление все же абсолютно, так как «сфера деятельности структурных подразделений предприятия замыкается рамками данного предприятия», и «соответственно этими рамками ограничиваются число и круг лиц, которым могут противостоять права такого подразделения».76 Абсолютность субъективного права очерчивается не сферой деятельности управомоченного, а общей системой сложившегося правопорядка. Между тем внутрихозяйственное оперативное управление конструирующие его авторы противопоставляют пассивным функциям не всех даже субъектов хозяйственного права, а только внутренних подразделений хозяйственной единицы, в которой состоит сам управомоченный. Вследствие этого ничего не остается и от свойственного абсолютному правоотношению признака неопределенности обязанных субъектов, заведомо отсутствующего внутри хозяйственной единицы с ее структурными подразделениями, строго ограниченными по численности и известными друг другу наперечет.

Не более благополучно обстоит с взаимной соотносимостью оперативного управления разных видов. Так, если внутрихозяйственное оперативное управление существует в качестве субъективного права наряду с «общехозяйственным», это должно означать расщепленность правомочий владения, пользования и распоряжения между самим предприятием или иной хозяйственной единицей и их внутренними подразделениями. А в таком случае принципиально преодоленная теория разделенной собственности сменилась бы более скромной, но не менее ошибочной теорией разделенного оперативного управления. Чтобы избежать столь неприемлемого вывода, иногда говорят: «Цехи и другие структурные подразделения являются внутренними звеньями предприятия, и их компетенция в различных областях производственно-хозяйственной деятельности — это компетенция самого предприятия, она лишь перераспределяется внутри его. Поэтому закрепление имущества за теми или иными структурными подразделениями и предоставление последним определенных прав по управлению им не приводит к выбытию этого имущества из состава имущества предприятий».76 Но внутрихозяйственное оперативное управление, «привязанное» к перераспределенной

"Теоретические проблемы хозяйственного права, с 124—126. 76 Там же, с 127—128

76 Заменгоф 3 'М Правовой режим имущества хозяйственных органов, с. 102.

^                                                               87


компетенции предприятия как такового, есть всего только другое наименование обычного («внешнехозяйственного») оперативного управления, осуществляемого через соответствующие свои структурные части самим предприятием. Стало быть, либо разделенное право оперативного управления, либо никакого вообще одноименного внутрихозяйственного права — третьего не дано!

Важно также должным образом оценить логические посылки, на которых зиждется общее понятие права оперативного управления, призванного охватить все его выделяемые в хозяйственно-правовой концепции конкретные разновидности. Признак, отраженный в ст. 21 Основ и ориентирующий на произ-водность права оперативного управления от права собственности, не может быть использован в качестве родового потому, что его нет у внутрихозяйственного оперативного управления. Не обеспечивает требуемой общности и анализ содержания этого права в различаемых отдельных его вариантах. Не обеспечивает потому, что органы хозяйственного руководства77 вправе распределять имущество между самостоятельными хозяйственными единицами, но не могут ни участвовать в товарообороте, ни совершать связанные с распределением имущества внутрихозяйственные акты; самостоятельные хозяйственные единицы78 вправе участвовать в товарообороте и совершать внутрихозяйственные акты по распределению имущества, но не могут распределять имущество между другими хозяйственными единицами; внутрихозяйственные подразделения не могут делать ни того, ни другого, ни третьего и должны лишь использовать находящееся у них имущество для установленных целей с соблюдением действующих технических норм. и различных иных правил.79 Остается поэтому апеллировать к общности самих фактов закрепления имущества «в той или иной форме» и «хозяйственной правосубъектности» как всеобщей предпосылке такого закрепления.80 Но, не говоря уже о коренном несовпадении названных форм 81 и об очевидной разнохарактерности

77 Они рассматриваются здесь только в этом своем качестве, отвлекаясь от случаев одновременного выполнения некоторыми из них функций непосредственного хозяйствования, обеспечиваемых обычным правом оперативного управления.

78 Они берутся в этом случае как звенья непосредственного хозяйствования, отвлекаясь от хозяйственных единиц, иногда выполняющих одновременно управленческие функции и в пределах последних относящихся к органам хозяйственного руководства.

79 Предоставленные производственным единицам правомочия на заключение некоторых договоров общей картины в принципе не меняют, ибо, осуществляя такие правомочия, они действую г не от своего имени, а от имени производственного объединения.

80 Теоретические проблемы хозяйственного права, с. 114.

81 Ясно, что порядок закрепления имущества за предприятием не имеет ничего общего с порядком, применяемым к закреплению имущества за цехами или бригадами.

38


образований, объявляемых субъектами хозяйственного права,82 видеть общность субъективных прав не в них самих, а в их закрепительных и правосубъектных предпосылках,— значит признавать эту общность на словах без выявления ее реальности на деле. И если цивилистическая трактовка права оперативного управления выдержала испытание в полемике с межотраслевой его оценкой, то она тем более не может быть поколеблена противопоставленной ей хозяйственно-правовой концепцией.

Наряду с относящимися к государственной собственности фундаментальными проблемами, внимание исследователей привлекают также возникающие на ее почве конкретно-практические вопросы. Среди них на первом плане находится вопрос о правовом режиме имущественных фондов государственных хоз-органов.

В стремлении выразить дифференциацию этого режима при помощи различного сочетания соединяемых оперативным управлением правовых элементов общей значимости научное первенство принадлежит А. В. Карассу. Уточняя содержание права оперативного управления в намеченной плоскости, он подчеркивал в опубликованной в 1954 г. книге, что «на все закрепленные за данным государственным предприятием производственные фонды, как основные, так и оборотные, т. е. на орудия и средства производства, предприятие имеет право владения и пользования», но не распоряжения, а в отношении производимой продукции оно обладает правом владения и распоряжения, но не пользования.83

Оценивая этот обобщенный вывод, нельзя не признать, что некоторые эмпирические данные его не подтверждают. Даже в период, когда он выдвигался, сдача внаем или в безвозмездное пользование временно бездействующего оборудования полностью не была исключена, а в последующие годы, особенно после проведения экономической реформы 1965 г., соответствующие возможности хозорганов расширяются и по кругу объектов, и по характеру допускаемых распорядительных актов (сдача в аренду не только бездействующего оборудования, но и неиспользуемых зданий; реализация в установленном порядке излишков материалов и оборудования). Едва ли также недозволенность пользования распространяется на продукцию, не распределяемую в плановом порядке, когда обойтись без ее использования невозможно вследствие возникшей производствен-

82 Одни из них признаются хозорганами, другие нет; у одних компетенция определяется законом, у других самими хозорганами; одни хозяйствуют, участвуя во «внешних» отношениях, другие действуют лишь внутри хозяйственной единицы, а третьи занимают «промежуточное» положение (см.: Теоретические проблемы хозяйственного права, с. 52—108).

"Карасе А. В. Право государственной социалистической собственности, с. 188—189.

39


ной необходимости. Но решающие тенденции формирования в законе правового режима имущества госорганов охарактеризованы А. В. Карассом правильно. Они обычно кладутся в основу и всех дальнейших исследований той же проблематики. Так, в противоположность А. В. Карассу, некоторые авторы усматривают «главное различие в правовом положении основных и оборотных средств... в том, что первые предоставляются в пользование предприятия, а вторые в его распоряжение».84 Другие же не приемлют подобной градации полностью и идут несколько иным путем. По их мнению, «правовой режим основных и оборотных фондов, в основном, в главном совпадает. И те, и другие фонды предоставляются предприятиям и организациям в пользование, право распоряжения этим имуществом они осуществляют в установленных государством весьма узких границах».85 Но при всех расхождениях сопоставленных позиций они находятся в том же русле, что и позиция А. В. Карасса, основывая проводимое самым общим образом размежевание правовых режимов различных фондов государственного имущества на дифференциации применительно к каждому из них правомочий владения, пользования и распоряжения.

Немалые разногласия вплоть до проведения новой кодификации советского гражданского законодательства вызывали некоторые законодательные правила о гражданско-правовой охране государственной собственности и имущественных прав госорганов. В частности, для обеспечения повышенной их охраны судебная практика долгое время опиралась на систематическое толкование гражданского закона, позволявшее применять презумпцию права государственной собственности к виндикацион-ным спорам госорганов с гражданами, а также с кооперативно-колхозными и общественными организациями.

Некоторые авторы настаивали на том, чтобы из чисто практической области указанная презумпция была перенесена в разряд законодательно закрепленных правоположений. Они отверга-гали при этом взгляд, согласно которому, предъявляя виндика-ционный иск, госорган не обязывается к представлению каких-либо доказательств и может «ограничиться простой ссылкой на презумпцию».86 Если, как подчеркивали те же авторы, рассматривать сущность презумпции права государственной собственности с точки зрения общей значимости презумпций в советском гражданском праве и процессе, определяющих активность сторон при устремленной на выявление объективной истины активности самого суда, становится ясным, что госорган-

84 Котов В. Ф. О правовом режиме средств хозрасчетного предприятия. — «Советское государство и право», 1958, № 5, с. 90.

85 К о р н е е в С. М. Право государственной социалистической собственности в СССР, с 203.

^Венедиктов А. В Защита государственной социалистической собственности.—Учен. зап. юрид фак-та ЛГУ, 1948, вып. 1, с. 192.

40


истец не может ограничиться одной лишь ссылкой на презумпцию и обязан привести веские доказательства в обоснование своих исковых требований. Опираясь на изложенные рассуждения и акцентируя внимание на том, что эта презумпция усиливает интенсивность защиты государственной собственности, целесообразность отказа от нее оспаривали со всей решительностью.87

Однако более убедительными были направленные против приведенных рекомендаций критические аргументы. Если в условиях многоукладности экономики презумпция права государственной собственности содействовала борьбе с противозаконной концентрацией средств производства в частном секторе, то после победы социализма в СССР она могла бы обернуться ущемлением законных интересов граждан в обладании потребительскими предметами. Поэтому предлагалось либо сохранить ее лишь для споров о средствах производства, жилых домах, особо значимых научных, художественных, антикварных ценностях,88 либо вовсе отказаться от презумпции права государственной собственности.89 Последнее предложение и было воспринято при кодификационном обновлении советского гражданского законодательства в первой половине 60-х годов.

Законодательное разрешение получил также непосредственно примыкающий к изложенному другой спорный вопрос. Неограниченная охрана государственной собственности по винди-кационному иску уже и раньше выражалась в многообразии специально установленных условий, включая условие о неприменимости к ней исковой давности Однако это правило не распространялось на случаи, когда госорган становился не только истцом, но и ответчиком по делу. В целях упрочения плановой дисциплины было признано, что при подобном субъектном составе возникшего спора заявленный иск по истечении давности должен отклоняться с дальнейшим определением судьбы спорного имущества планово-регулирующими органами. Но обоснованность такого правила подвергалась сомнению. Вносилось, например, предложение ограничить его действие лишь оборудованием и другими основными средствами с тем, чтобы веерное имущество по истечении исковой давности сохранялось за госорганом-ответчиком w Это предложение законода-

87 См, например- Сорок лет советского права 1917—1957 В 2-х т Под ред. О С Иоффе, М. Д Шаргородского Л , 1957, т 2, с. 178

"Венедиктов А В. Государственная социалистическая собственность, с 541.

89 См , в частности. Гражданское право М , 1938, т. 1, с. 173, Ч е р е-п а х и н Б Б. Приобретение права собственности по давности владения. — «Советское государство и право», 1940, № 4, с 53, Ю дельсон К. С. Проблема доказывания в советском гражданском процессе М, 1951, с 255—258

90 Советское гражданское право Под ред. С. Н. Братуся. М., 1950, С. 189.

41


тель отклонил и поступил безусловно правильно. Внося его, руководствовались лишь тем соображением, что возможность отобрания перечисленных объектов по решению руководящих органов, несмотря на отказ в иске по мотивам пропуска давности, способна нарушить плановую деятельность госоргана-ответчика. Но беспочвенность выраженных здесь опасении очевидна. Как раз оставление госоргану-ответчику спорного имущества только по той причине, что срок исковой давности истек, вызвало бы противоречащее плану перераспределение государственных средств. И, напротив, передача того же вопроса на разрешение планово-регулирующих органов единственно способна определить судьбу погашенного давностью имущественного права в полном соответствии с реальными потребностями дальнейшего укрепления и развития на плановых началах государственной собственности в СССР.91

Право кооперативно-колхозной собственности. Первоначальный теоретический анализ этой собственности, предпринятый уже вскоре после победы Октябрьской революции, к собственности колхозов вовсе не обращался, поскольку она возникала тогда лишь спорадически при отсутствии рассчитанных на нее более или менее отработанных юридических форм. Но кооперация других видов, в частности, потребительская кооперация, существовала и в дореволюционной России. Там она не являлась видом социалистических объединений, а одним только фактом победы пролетарской революции ее содержание преобразовано быть не могло. Ввиду этого социалистическая природа кооперации в первые годы существования Советской власти в достаточной степени не обнаруживалась, и кооперативные предприятия в совокупности с представленными в них отношениями собственности рассматривались как предприятия государственно-капиталистические.

Вместе с тем Коммунистическая партия ставила задачу перевода унаследованной от дореволюционной России кооперации на социалистические рельсы. Программа партии, принятая на VIII съезде, требовала, «...чтобы преобладающее влияние про-

01 Научная разработка как теоретических, так и конкретно-практических проблем права государственной собственности не останавливается на достигнутых результатах. Каждый очередной этап хозяйственного строительства, возвращая к дальнейшему углубленному исследованию изученных проблем выдвигает специфические для него новые вопросы. Не составляет исключения и современный период, привлекший особое внимание к правовому режиму имущества промышленных объединений и входящих в состав производственного объединения производственных единиц (см., например: Васин Ю. Г. Юридические формы хозрасчета системы объединения. — «Советское госу дарство и право», 1972, № 3; Г ур е н М. М., Р у т м а н Л. М. Хозяйственны»' расчет предприятий и объединений угольной промышленности. М., 1973; Р а х-м и лови ч В. А. 1) Правовое положение производственных единиц объединения.—«Советское государство и право», 1975, № 2; 2) П р а в овые формы хозяйственного расчета в промышленном объединении, М., 1977; Теоретические проблемы хозяйственного права, гл. 3 и др^.).

42


летариата на остальные слои трудящихся было постоянно обеспечено и чтобы повсюду испытывались на практике разнообразные меры, облегчающие и осуществляющие переход от мелкобуржуазных кооперативов старого, капиталистического типа к потребительским коммунам, руководимым пролетариями и полупролетариями».92 Вслед за этим IX съезд партии, принимая резолюцию об отношении к кооперации, специально подчеркнул, что он исходит из положений Программы партии, «которая в части, касающейся сельского хозяйства и распределения, совершенно правильно... намечает путь превращения старой мелкобуржуазной кооперации в кооперацию, руководимую пролетариями и полупролетариями».93 Проведение в жизнь намеченных партией мероприятий обеспечило перестройку старой кооперации на социалистических началах. Кооперативные объединения перестают быть государственно-капиталистическими и становятся социалистическими организациями.

Тем не менее в правовой литературе все еще продолжал распространяться взгляд на кооперативную собственность как на один из видов частной собственности. Особенно настойчиво этот взгляд отстаивался сторонниками теории кооперативного права, которые нередко были готовы признать социалистическими сами кооперативные организации, но не собственность, им принадлежавшую. В уже упоминавшейся книге А. Терехова «Советское кооперативное право» (1924) отмечалось, что кооперация выполняет важнейшую роль в социалистическом преобразовании всего общества. Но стоило обратиться к анализу кооперативной собственности, как ничего другого, кроме некоторых особенностей круга относящихся к ней объектов, автор уже обнаружить не мог. А поскольку кооперативные организации пользовались перечисленными в ст. 58 ГК общими правомочиями собственника, этого оказалось достаточным для признания их в той же работе частными собственниками.

Даже П. И. Стучка, сделавший немало для теоретического обоснования социалистической природы кооперации в условиях диктатуры пролетариата, не находил четких ориентиров при проведении анализа кооперативной собственности. Он писал, что «кооперативная собственность, еще основывающаяся на пра-восубъектности, договорности и эквивалентности, есть уже особый вид собственности, который, с одной стороны, в общем пользуется всеми правами частного собственника, но сверх того имеет целый ряд и притом все расширяющийся ряд льгот и преимуществ как в отношении круга объектов собственности, так и в смысле всякого рода преимуществ, скидок и т. д. в торговом обороте».94 И хотя перечисленные преимущества противопо-

92 КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК, т. 2. М., 1970, с. 56.

93 Там же, с. 169.

94 Стучка П. И. Курс советского гражданского права, т. 3, с. 47.

43


ставлены традиционным общим началам, какой-либо социальной характеристики им дано не было Как явствует же из дальнейших высказываний, главный источник частнособственнических проявлений кооперации усматривался в паевом фонде Отсюда глубокая удовлетворенность, не скрываемая при констатации того факта, что «роль паев по мере роста мощи (количественной и имущественной) кооперативов быстро уменьшается, и, естественно, кооперативная собственность все более сближается в силу этого с государственной социалистической собственностью 95

Этот совершенно неправильный взгляд на социальную природу паевого фонда поддерживается чуть ли не единодушно вплоть до начала 30 х годов «Пай,— писал Е Н Штандель,— находясь в распоряжении кооператива, продолжает оставаться собственностью члена-пайщика» 96 То же самое утверждали В. С Малченко,97 Ю Яворский98 и многие другие

Впервые развернутое освещение социалистической сущности права кооперативной собственности прозвучало в полный голос у Г Н Амфитеатрова, следовавшего в этом вопросе за составленным с его же участием проектом Основных начал гражданского законодательства Полемизируя с П И Стучкой, он подчеркивал, что дело не просто в предоставленных кооперации сравнительно с частником различных преимуществах: «самые эти преимущества должны быть объяснены из социалистической сущности советской кооперации, а не наоборот».99 В его рабо тах последовательно отстаивалась также социалистическая однотипность кооперативной и государственной собственности, юридическим выражением которой он объявлял «разветвленное законодательство, относящееся в равной мере и к государственному, и к кооперативному хозяйству» 100 Но уже до выступления Г. Н Амфитеатрова с правильной общей характеристикой классовой природы права кооперативной собственности в СССР были выработаны четкие представления о том, чем является существующий в кооперации паевой фонд и какому субъекту он принадлежит «Паевые и другие взносы, производимые членами промысловой кооперации,— писал в 1930 г Д М Генкин,— поступая в капиталы организации, становятся собственностью

д5СтучкаП И Курс советского гражданского права, т 3, с 47.

ч Штандель Е Н Основы кооперативного права — «Вестник советской юстиции», 1926, № 6, с 241

"Малч^нкоВ С Вопросы кооперативного права. — «Право и жизнь», 1923, № 1, с 34

68 Яворский Ю. Инвалидная кооперация.—«Вестник советской юсти-чии», 1924, № 8, с 227

99 Курс советского хозяйственного права Под ред Л. Я. Гинзбурга и Е Б Пашуканиса, т 1, с. 189.

100 Там же.

44


последней» 101 А так как социалистическая природа советской кооперации под сомнение уже больше не ставилась, исчезли последние, впрочем чисто предрассудочные, препятствия к признанию также кооперативной собственности социалистической во всех ее составных частях

Такое безоговорочное признание, совпавшее по времени с периодом сплошной коллективизации сельского хозяйства, в значительной степени предопределялось победой колхозного строя в нашей стране Так, еще в вышедшем в 1931 г третьем томе Курса гражданского права П И Стучки деление коопера тивной собственности на вообще кооперативную и коллективно-хозяйственную сопровождалось специальным указанием на то, что «это деление — отнюдь не противопоставление одного вида кооперативной собственности другому»,102 и вместе с тем первый вид, хотя с оговорками о предоставленных преимуществах, в целом подводился под рубрику частной собственности. Если появившиеся у кооперативной собственности в лице колхозов неоспоримые социалистические качества отмечались с достаточной прямолинейностью, то лишь когда П И Стучка писал, что «условия передачи колхозам инвентаря и образование в них неделимых обобществленных фондов носят на себе с самого начала особый характер; это отнюдь не простые товарообменные отношения, где в основе лежит еще в первую очередь снабжение населения необходимым для существования товаром . Пока эти отношения еще преобладали — цель их была близка к цели всеобщих гражданских отношений; однако они быстро превращаются из побочного явления в основное социалистическое отношение» 103 Сказанное звучит уже гораздо убедительней, чем то, что говорилось о кооперативной собственности вообще, Но и эти суждения далеки от необходимой последовательности. Должно было пройти еще несколько лет, чтобы вопрос о социалистической сущности кооперативно-колхозной собственности был решен наукой окончательно, и она могла обратиться к другим, менее разработанным, но в изменившихся условиях куда более актуальным проблемам Среди последних занять на длительное время центральное место было суждено проблеме правовой природы собственнических отношений, складывающихся в колхозах и иных видах кооперативных организаций

Когда кооперативно-колхозная собственность сводилась всего лишь к одной из специфических разновидностей частной

101 Генкин Д М Законодательство о промысловой кооперации М, 1930, с. 184 —Тем не менее даже в 50-х годах паевой фонд колхозов оши. бочно квалифицировался некоторыми авторами как долевая собственность' колхозников (см • Колганов М В Собственность в социалистическом об' ществе М, 1953, с 279)

юг Стучка П И. Курс советского гражданского права, т. 3, с 48

103 Там же, с. 49.

4S


собственности, ее под наименованием «групповая собственность» по сути дела отождествляли с общей собственностью по долям в смысле ст. ст. 61—65 ГК РСФСР 1922 г.104 Впоследствии эта концепция подверглась достаточно острой критике в ряде работ и особенно в относящейся к 1938 г. статье Н. Д. Казанцева «Правовые вопросы распределения доходов в сельскохозяйственной артели».105 В опубликованной в том же году первой части учебника по гражданскому праву прямо говорилось:

«Понятие общественной собственности необходимо отграничивать от общей собственности, предусмотренной ст. ст. 61— 65 ГК. Общая собственность, о которой говорит ГК, в основном в настоящее время является формой личной собственности... Кооперативная организация состоит из членов: физических или юридических лиц (кооперативные союзы). Члены кооперативной организации — это ее коллективные хозяева, но они не являются собственниками в кооперативном имуществе, каждый из них не имеет доли в этом имуществе. Субъектом кооперативно-колхозной собственности является, как говорит Конституция СССР (ст. 5), отдельный колхоз, кооперативное объединение как таковое, а потому кооперативная собственность—не общая собственность членов кооперативной организации, а общественная собственность самого кооператива».106 Вслед за этим учебник отмечает, что, в отличие от государственной собственности, составляющей всенародное достояние и представленной в виде единого фонда, кооперативно-колхозная собственность — достояние коллектива каждой конкретной организации, еще не поднявщееся до уровня такого же единства. Приобретая решающее дифференцирующее действие вообще, охарактеризованное различие рассматривается в качестве главной причины несов-' падения правовых режимов, установленных для государственной собственности, с одной стороны, и собственности кооперативно-колхозной, с другой.107

Существенно также, что отсутствие единства фонда у имущества кооперативно-колхозных организаций само проявляется по-разному в тех из них, которые не соединены в единую систему и которые включаются в образование системного порядка. В первом случае дело исчерпывается принадлежностью соответствующего имущества на праве собственности каждой кооперативной ячейке, а во втором возникает вопрос о субъектах права собственности на имущество, составляющее материальную базу кооперативного союза в целом.

104 См., например: Основные проблемы распределения доходов в колхозах. Под ред. А. П. Павлова. М., 1931.

105 Казанцев Н. Д. Правовые вопросы распределения доходов в сельскохозяйственной артели. — В кн.: Проблемы социалистического права. М., 1938, № 4.

108 Гражданское право. Коллектив ВИЮН, т. 1, с. 210—211.

107 Там же, с. 211—215,

46


В поисках ответа на этот вопрос А. В. Венедиктов склонялся к мысли, что собственником имущества союза или иного кооперативного объединения должен признаваться коллектив членов всех объединяемых им звеньев кооперации. В то же время носителем юридической личности кооперативного союза он объявлял и указанный коллектив, и возглавляемый правлением, а также собранием уполномоченных коллектив рабочих и служащих, привлеченных к осуществлению функций союза.108 Но совмещение в единой концепции обоих одновременно выдвинутых тезисов таит в себе непримиримые противоречия. Если юридическая личность кооперативного союза олицетворяется не только членами входящих в него ячеек, но и работниками его руководящих органов, то сам коллективный собственник, оставляющий таких работников за своими пределами, юридическим лицом признан быть не может, а потому и неспособен выступать в качестве субъекта права собственности. Если же коллективный собственник — субъект права, юридическое лицо, его людской субстрат очерчивается уже без учета привлеченных работников, и, значит, его производственно-хозяйственная деятельность базируется не на оперативном управлении имуществом, а всецело на праве собственности.

Однако, выступая на дискуссии о юридических лицах 1954 г.109 против приурочения собственности кооперативного союза к коллективу членов входящих в него ячеек, Д. М. Ген-кин не упоминал о противоречии между таким приурочением и отнесением к правосубъектному коллективу кооперативного союза также работников его центрального аппарата. Главный недостаток он видел в вытекающем отсюда смешении разных форм социалистической собственности, когда, например, «создается единство собственности всей системы потребительской кооперации, наподобие единства государственной собственности, вместо групповой (в смысле «коллективной» — О. Я.) кооперативной собственности».110 Но вопрос о том, кому именно собственность союза принадлежит, он оставлял открытым и не счел необходимым вновь к нему возвратиться даже в 1963 г. при разработке общего понятия оперативного управления, распространяемого на все случаи обособления от собственника отдельных комплексов социалистического имущества, не исключая и тех, которыми управляют вышестоящие звенья кооперативных систем. Между тем этот вопрос нуждается в разрешении, возможном, по-видимому, лишь при условии, если признать, что, раз по закону юридическим лицом объявлен сам кооперативный союз, а не его органы, организованный в форме

108 Венедиктов А. В. Государственная социалистическая собственность, с. 658.

109 Отчет об этой дискуссии опубликован в, журнале «Советское государство и право», 1954, № 8. Там же, с. 113.

47


такого союза коллективный собственник является и субъектом хозяйствования и субъектом права. Он не нуждается, следовательно, в передаче всего своего имущества в чье-либо оперативное управление, не говоря уже об отсутствии в его составе правосубъектных подразделений, которым имущество могло бы быть передано на этих основаниях Для юридического закрепления имущественной базы кооперативного союза никаких особых конструкций не требуется и вполне достаточно самого права кооперативной собственности.

Иные свойства обнаруживает имущество, закрепляемое за межколхозными, колхозно-кооперативными и другими наделенными правами юридического лица смешанными организациями Соприкасающиеся с таким имуществом экономико-правовые процессы, которые в прошлом почти не встречались, обрели в начале 50-х годов широкий размах и породили обширную юридическую литературу. Обусловленные ими новые имущественные отношения с самого начала преломлялись подавляющим большинством авторов через призму гражданско-правового института общей долевой собственности,'" а после того, как вопрос был соответственно решен в новых гражданских кодексах союзных республик, цивилистическая доктрина поддержала применение к имущественным правам межколхозных и других подобных организаций института оперативного управления.112 Особняком стоит лишь позиция А. Б. Годеса, полагающего, что при образовании единой межколхозной организации она же, а не создавшие ее участники, становится единственным собственником перешедшего к ней или приобретенного ею имущества.113 Законодательная практика не пошла, однако, по этому пути. Да и едва ли следует допускать, чтобы колхозы или иные организации, внесшие имущество для создания нужной им новой организации, утрачивали право на свое имущество, как только процесс ее образования будет завершен. Не право собственности этой организации, а право оперативного управления, производное от общей собственности ее участников — вот путь, избранный законом и нашедший едва ли не единодушное одобрение в теории.

Еще одним крупным толчком к расширению границ практического использования на почве кооперативно-колхозной собственности института оперативного управления явились центра-

111 Веткин С. К. Правовое положение межколхозной электростанции.— Учен зап. Харьковского юрид ин-та, 1954, вып 5, с 136, Павлов И. В, Баховкина Л. Н. Право колхозной собственности в СССР. М., 1957, с. 141—147; Беляева 3. С. 1) Правовое положение межколхозных организаций М, 1958, с. 37—55, 2) Правовое положение межколхозных объединений. М„ 1962, с 46—53.

112 П и д о п р и г о р а 3. А. Гражданско-правовые проблемы межколхозного сотрудничества М , 1972.

113 Годе с А. Б Формы межколхозных производственных связей. М„ 1962, с. 161—172.

48


лизованные имущественные фонды, создаваемые начиная с 60-х годов колхозами и иными кооперативными организациями во все возрастающих масштабах. В одних случаях эти фонды формируются внутри кооперативной системы (например, фонд подготовки кадров или фонд регулирования оборотных средств в системе потребительской кооперации), а в других при ее отсутствии, но с разным пространственным действием (например, местные семенные и фуражные централизованные фонды колхозов в пределах района, области, республики или общесоюзный централизованный фонд социального обеспечения членов колхоза). Их сущность с достаточной степенью глубины пока еще не исследована. Но выявляющие ее общие теоретические контуры намечены рядом ученых"4 правильно. Ориентируют они на то, что идет ли речь о кооперации, объединяемой в систему или же не имеющей ее, поскольку централизованные фонды образуются для обслуживания своих нужд несколькими организациями сообща, все такие организации должны признаваться общими собственниками этих фондов. Что же касается управления ими, то, в зависимости от структуры кооперации каждого вида и специфики отдельных централизованных фондов, оно может быть поручено центральным кооперативным органам   (например, для потребительской кооперации — Центросоюзу) или соответствующим иным организациям (например, для колхозов—Союзному совету колхозов и ВЦСПС).

Переходя от имущественных фондов к защите кооперативно-колхозной собственности, нелишне напомнить, что в первой кодификации советского гражданского законодательства она строилась так же, как и в отношении собственности индивидуальной. И пока оставалась непреодоленной распространенность взглядов на кооперативную собственность как одну из вариаций частной собственности, подобная установка охранявших ее гражданско-правовых норм воспринималась как нечто само собой разумеющееся. По странной силе инерции цивилистическая доктрина проходила долгое время мимо нее и после безоговорочного признания кооперативно-колхозной собственности одной из форм собственности социалистической. Серьезное внимание к ней со стороны теории пробудила судебная практика.

Имея в виду случаи незаконной продажи колхозного скота сопровождавшими его лицами, пленум Верховного Суда СССР в постановлении от 22 апреля 1942 г. "5 указал, что подобные действия должны рассматриваться как хищение, и в полном соответствии со ст. 60 ГК РСФСР 1922 г. колхозы получили

44 Например, Г. И. Тулеугалиевым (Тулеугалиев Г. И.                          Советское

гражданское право Казахской ССР Право собственности. Под ред         Ю. Г Ба-
сина и М. А Ваксберга, с 92—94).

"5 Сборник действующих постановлений Пленума и директивных писем Верховного Суда СССР 1924—1944. М, 1945, с. 172—173

49


право при таких обстоятельствах истребовать свои скот даже у добросовестных приобретателей. Толкование этого постановления вызвало, однако, разногласия среди исследовавших его ученых.

Одни авторы полагали, что пленум установил здесь презумпцию  недобросовестности  приобретателя,116 причем  в тексте постановления этот взгляд получал известное обоснование, поскольку там говорилось, что скот не подлежит изъятию, если будет доказана обусловленность его продажи интересами собственника. Следовательно, презумпция недобросовестности, как и всякая презумпция вообще, могла быть опровергнута доказыванием конкретных обстоятельств фактически совершенной продажи.

Другие авторы подчеркивали, что дело вовсе не в презумпции, а в приравнивании совершенных действий к хищению,117 причем и эта точка зрения имела определенные основания, ибо даже при доказанной добросовестности приобретателя, кроме случаев, предусмотренных в самом постановлении, скот все равно подлежал изъятию в пользу колхоза.

Несмотря, однако, на развернувшийся спор, реальные причины, приведшие к изданию указанного постановления, были достаточно ясны с самого начала. Обстоятельства военного времени требовали введения неограниченной виндикации колхозного скота, проданного сопровождавшими его лицами, если они не вынуждались к этому интересами собственника. Решить такой вопрос должен был бы законодатель, и тогда не возникала бы надобность ни в особом истолковании понятия хищения, ни в использовании презумпции недобросовестности. Но поскольку, ввиду вполне объяснимой неотложности, решение принимал пленум, приходилось специально обеспечивать его увязку с категориями и терминами ст 60 ГК 1922 г.

Хотя впоследствии постановление пленума Верховного Суда СССР от 22 апреля 1942 г. было отменено, выдвинутая им в связи со сравнительно частным случаем проблема желательных пределов гражданско-правовой защиты кооперативно-колхозной собственности продолжала и в дальнейшем, притом в полном своем объеме, обсуждаться на страницах правовой литературы. В центре внимания развернувшейся дискуссии оказался вопрос о целесообразности распространения на кооперативно-колхозную собственность правил о неограниченной виндикации, установленных для собственности государственной.

118 Зимелева М В. Война и право собственности —В кн • Советское право в период Великой Отечественной войны. Под ред. И Т Голякова. В 2-х т М., 1948, т 1, с 56

117 Венедиктов А В. Защита фактического владения в условиях мирного и военного времени.—Ученые труды ВИЮНа. 1947, вып 9, с. 127.

50


Отрицательное его решение обычно обосновывали ссылкой на то, что в противном случае возникло бы полное тождество в режиме гражданско-правовой охраны государственной и кооперативно-колхозной собственности, невзирая на существенные экономические различия между ними.118 Но если несовпадающее экономическое содержание двух форм социалистической собственности обусловливает неодинаковое их правовое нормирование, то возможность пусть не доходящего до тождества значительного сближения методов их правовой охраны отнюдь не исключается.

Высказывалось также мнение, что неограниченная виндикация кооперативно-колхозной собственности была юридически закреплена уже в 40-х годах, ибо при хищении ст. 60 ГК РСФСР того времени защищала интересы собственника даже от добросовестного приобретателя, а уголовный закон второй половины 40-х годов объявлял хищением любые способы неправомерного присвоения социалистического имущества, включая собственность кооперативно-колхозных организаций.119 На самом же деле понятие хищения социалистической собственности не было столь всеобъемлющим, как его здесь обрисовывали. Если, например, завладевая мошенническим образом социалистическим имуществом, преступник по ошибке считал его имуществом личным, об уголовной ответственности за хищение не могло быть речи. Кроме того, ст. 60 ГК 1922 г. говорила не о хищении, а о похищении, имея в виду изъятие имущества из владения собственника, а не всякое его преступное приобретение, хотя бы и подпадающее под уголовоно-правовое понятие хищения социалистической собственности. Поэтому исследование приходилось вести не на почве действовавшего тогда законодательства, а в плане желательных его изменений.

В таком именно плане дискуссия продолжалась вплоть до проведения последней кодификации советского гражданского законодательства, которое, сохранив для виндикационных исков кооперативно-колхозных организаций действие правил об исковой давности, в остальном легализовало рекомендации тех, кто предлагал распространить на кооперативно-колхозную собственность столь же неограниченную виндикационную защиту, как и установленную для собственности государственной.

§ 3. ЛИЧНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ

Право личной собственности гражданина. Понятие права личной собственности в качестве особой юридико-экономиче-ской категории, как и сам обозначающий это понятие термин,

•"Павлов И. В. Некоторые вопросы науки колхозного права.—«Советское государство и право», 1953, № 1, с 29—30.

119 Толстой Ю. К. Содержание и гражданско-правовая защита права собственности в СССР, с. 134,

51


впервые появляются лишь в Конституции СССР 1936 г. Законодательство, введенное в действие ранее, и, в частности, гражданские кодексы союзных республик, принятые в 20-х годах, говорили не о личной, а только о частной собственности. И хотя в многочисленных конкретных своих правилах закон проводил существенно расходящиеся установки по отношению к частнокапиталистической и .частнотрудовой собственности, закрепленное им общее понятие распространялось на. все виды индивидуальной собственности в СССР, как бы последние ни отличались друг от друга по своему социальному и классовому содержанию. Это обстоятельство оказывало решающее влияние на современную ему гражданско-правовую литературу.

Сперва анализ частной собственности сводился едва ли не исключительно к освещению частнокапиталистической собственности,120 и только в работах, относящихся всецело к индивидуальным имущественным правам, затрагивалась частно-трудовая, а также иная, не связанная с ведением индивидуального хозяйства, собственность граждан.121 Затем начали появляться работы, которые останавливались на самой общей характеристике частной собственности, не выходя за очерченные гражданским законом границы ее дозволенности и вовсе не упоминая об отдельных ее разновидностях.122 Но к середине 30-х годов в теоретических исследованиях по затрагиваемой тематике наметился явный перелом. Особенно показателен в этом отношении изданный в 1925 г. Курс советского хозяйственного права, соответствующие части которого, обращенные к характеристике видов собственности в СССР, написаны Л. Я. Гинц-бургом, а касающиеся частной собственности — Г. Н. Амфитеатровым.                     \

Первый из них, выделяя вслед за гражданским законом частную собственность как один из трех возможных в советских условиях видов собственности вообще, конкретизирует ее содержание следующим образом: «Мы имеем некую ничтожную дробь государственного капитализма и частнохозяйственного капитализма в виде известного процента кулацких хозяйств в районах несплошной коллективизации, нескольких концессионных предприятий... и имущества, принадлежащего иностранным фирмам, допущенным к производству операций в СССР. Существенное значение имеет еще частная собственность мелких са-

120 См., например:' Гойхбарг А. Г. Основы частного имущественного права. М., 1924, с. 67—94.—Такая же картина, впрочем, наблюдалась и в более поздних публикациях (см., например: С тучка П. И. Курс советского гражданского права, т. 3, с. 42—47).

121 См., например: Канторович Я. А. Имущественные права граждан СССР по действующему законодательству. Л., 1925.

122 См., например: Аскназий С. И. Очерки хозяйственного права СССР, с. 40-41.

62


мостоятельных товаропроизводителей: завтрашних колхозников — единоличников и завтрашних членов промартелей — некооперированных еще кустарей и ремесленников. Наконец, на праве частной собственности колхозники владеют и распоряжаются своим личным добавочным хозяйством, необобществленной частью своего хозяйства».123 Итак, от конценссий и кулацких хозяйств до приусадебного хозяйства колхозников — все подведено под рубрику частной собственности. Исключение сделано лишь для имущества рабочих и служащих, но не в форме позитивной его квалификации, а посредством простого о нем умолчания.

В отличие от этого, второй автор четко разграничивает капиталистическую и трудовую частную собственность, отмечая, что «ограничения, установленные законом для осуществления трудовой частной собственности, преследуют в конечном счете цели ее социалистического переустройства», тогда как ограничения, направленные против частнокапиталистической собственности, «с самого начала преследовали цели ее вытеснения, а на определенном этапе социалистического наступления... полной ликвидации».124 Но он идет дальше, выделяя в качестве особого, нового вида собственности личную собственность граждан, не просто гармонически совмещаемую с социалистической экономикой, а вытекающую из нее самым непосредственным образом, поскольку «личная или индивидуальная собственность у нас есть известная часть совокупного общественного продукта, поступающая в распоряжение трудящихся — отдельных членов общества в соответствии с количеством и качеством затраченного каждым из них труда».125 Нетрудно заметить, что в изложенных суждениях в значительной степени предвосхищена градация видов собственности, получившая вскоре конституционное закрепление: после ликвидации частнокапиталистической собственности сохраняется как известный остаточный вид полностью непреодоленных экономических отношений собственность мелких частных хозяйств единоличных крестьян и кустарей, но в то же время окончательно складывается как свойственный социализму новый вид экономических отношений личная собственность советских граждан.

Начиная с момента конституционного признания личной собственности в 1936 г. и на всем протяжении последующего времени вплоть до наших дней не прекращается вызванная ею по самым разнообразным правовым проблемам оживленная научная дискуесия. Эта дискуссия должна приобрести новые

it» Курс советского хозяйственного права.              Под ред.      Л. Гинцбурга и
Е. Пашуканиса, т. 1, с. 162.
124 Там же, с. 202.
*25 Там же, с. 203.

53


очертания на почве юридических норм о праве личной собственности, закрепленных Конституцией СССР 1977 г.

Во-первых, не исчерпан научный спор относительно того, имеют ли в виду конституционные нормы личную собственность лишь как правовой институт или одновременно и как определенное экономическое явление.

Косвенно эта проблема впервые была поднята Р. О. Хал-финой в связи с упоминаемыми Конституцией в числе прочих объектов личной собственности трудовыми сбережениями граждан. Если рассматривать последние только как сбережения, находящиеся в фактическом обладании гражданина, тогда они закрепляются исключительно правом собственности. При более широкой их трактовке, распространяющейся, например, на вклады в сберегательных кассах, пришлось бы для юридического опосредствования личной собственности привлекать также отдельные обязательственные правоотношения. Р. О. Халфина так и поступает, склоняясь, однако, не к признанию конституционного понятия личной собственности соединением элементов правовых и экономических, а к выводу о существовании права личной собственности в узком и широком смысле, поглощающем наряду с собственническими некоторые обязательственные правомочия. 126 Какова суть широкого понятия права собственности, где при таком логическом его объеме лежит граница между ним и смежными правовыми понятиями, почему, включая правоотношения обязательственного типа, оно все же остается понятием о праве собственности,— эти неизбежно порождаемые изложенной концепцией вопросы не только не решены, но и не поставлены автором.

Иную позицию по тому же поводу занял А. А. Ерошенко. Подобно различию между собственностью и правом собственности вообще он разграничивает также личную собственность в экономическом смысле, регулируемую разнообразными правовыми институтами, и в юридическом смысле, выступающую уже только как право собственности. В первом случае ею охватываются трудовые сбережения любых видов, включая находящиеся на вкладе в сберегательной кассе. Во втором случае к ней относятся лишь трудовые сбережения в натурально-вещественной форме с тем, что при помещении денег на вклад в сберегательной кассе возникают обязательственные правоотношения.127 Автор ничего прямо не говорит о соотношении различаемых им понятий с конституционной нормой о личной собственности. Но этим ни в какой мере не опорочивается правильность отстаиваемых им основополагающих принципов, из

"'.Халфина Р. О. Право личной собственности граждан СССР. М„ 1965, с. 33—34.

127 Ерошенко А. А. Личная собственность в гражданском праве. М., 1973, с. 18—19, 31-41.

64


которых с неоспоримостью вытекает безошибочная оценка и самой конституционной нормы, рассчитанной не на. одну лишь обрисовку экономического содержания личной собственности, а в первую очередь на юридическое закрепление одноименных субъективных прав граждан.

Во-вторых, не умолкают споры относительно социальной сущности права личной собственности и конкретно-исторических условий, с которыми связано его формирование.

Ученые, придающие основное значение тому обстоятельству, что личная собственность производна от собственности социалистической, расценивают ее как явление, специфическое только для социалистического общества, а в пределах последнего не распространяющееся на собственность мелких частных хозяйств единоличных крестьян и кустарей ввиду отсутствия прямой связи между ними и социалистической системой хозяйства.128 Среди приверженцев этого господствующего в науке направления разногласия возникают лишь при истолковании самого признака производности, который, по мнению одних, предопределяется основным источником образования личного имущества, какими бы ни были дополнительные имущественные поступления, а по мнению других, ориентируется на источник воспроизводства личной собственности как специфического общественного отношения, каким бы образом тот или иной объект гражданином ни приобретался.

Приверженцы другого, менее представительного направления относят к личной собственности имущество не только мелких частных хозяйств единоличных крестьян и кустарей в социалистическом обществе,129 но и пролетариев в обществе

128 О р л о в с к и и П. Е. Право личной собственности. — «Советское государство и право», 1938, № 6; Рудик П. А. О мелком частном хозяйстве в СССР.—«Советская юстиция», 1938, № 16; Генкин Д. М. Право личной собственности в социалистическом обществе. — Труды научной сессии ВИЮН 1—6 июля 1946 г. М., 1948; Т а р х о в В. А. Понятие права личной собственности. — Учен. зап. Саратовского юрид. ин-та, 1952, вып. 3; Халфина Р. О. Право личной собственности граждан CCGP. М., 1955; Маркова М. Г. Понятие и осуществление права личной собственности. — Вестн. Ленингр. ун-та, 1957, № 5; Е р е м е е в Д. Ф. Право личной собственности в СССР. М., 1958, и др.—Едва ли не единственное исключение составляют взгляды А. А. Ерошенко, который, понимая под производностью не образование личной собственности на базе .социалистической, а лишь факт господства социалистической собственности при одновременном существовании собственнических отношений иных видов, не находит препятствий для отнесения к личной также собственности мелких частных хозяйств единоличных крестьян и кустарей (Ерошенко А. А. Личная собственность в гражданском праве, с. 13-15).

129 М а ж и т о в а Р. Ф. Основные проблемы права личной собственности в СССР. М., 1949; Ларкин И. И. К вопросу о понятии права личной собственности.—«Советское государство и право», 1958, № 10; К а балки н А. Ю. Право личной собственности граждан. М., 1967.

55


капиталистическом.130 Исходным поводом к подобным суждениям явилась структура самой ст. 10 Конституции СССР 1936 г., уделяющей главное внимание кругу объектов права личной собственности и почти не затрагивающей характеристики источника его возникновения. А поскольку в числе таких объектов упоминается подсобное домашнее хозяйство, возникло предположение, что ст. 10 формулирует общее правило о личной собственности, в то время как ее особым разновидностям посвящены специальные нормы, включая ст. 9 Конституции СССР, предусматривающую собственность мелких частных хозяйств единоличных крестьян и кустарей. При этом не учитывается, что «развитие социалистической собственности влечет за собой и рост личной собственности», тогда как, «наоборот, развитие социалистического хозяйства влечет за собой отмирание остатков мелкого частного хозяйства»,131 а, несовместимые друг с другом по своей социальной сущности, указанные явления не могут быть соединены посредством одной и той же научной категории.'32

Тем не менее их единство нередко отстаивалось и впоследствии, причем иногда даже в более широком плане, с выходом за пределы социалистического общества и привлечением к этому единству пролетарской собственности общества буржуазного Достигается такой результат путем переноса центра тяжести либо на целевое назначение используемых объектов, либо на конкретные условия их приобретения. Так, П. П. Каськ включил собственность трудящихся при капитализме в разряд личной собственности потому, что она используется ее обладателем в потребительских целях.133 Что при помощи такого критерия можно выявить социальное назначение отдельных имущественных объектов, но не природу собственности как единого обще-

130 К а с ь к П П Об экономическом содержании права личной собственности —Учен зап Тартуского ун-та (труды по правоведению), 1976, вып. 6;МасловВ Ф Основные проблемы права личной собственности в период строительства коммунизма в СССР. Харьков, 1968.—Аналогичные взгляды защищаются и в некоторых экономических работах (см., например Корниенко В П Личная собственность как социалистическое произвол ственное отношение Киев, 1974)

131 Г е н к и н Д М Право личной собственности в социалистическом обществе, с 8.

^ХалфинаР О Право личной собственности М, 1964, с. 12—13— Убедительность этого довода ставится под сомнение А. А Ерошенко, ссы лающимся на то, что и подсобное хозяйство колхозников постепенно изжи вает себя экономически, хотя относимость его к личной собственности никем не оспаривается (Ерошенко А А Личная собственность в гражданском праве, с. 16). Но имеется, конечно, колоссальная разница между преобразованием одного экономического уклада в другой (мелкотоварного в социалистический) и свертыванием хозяйств одного вида благодаря полному удовлетворению тех же потребностей другим видом хозяйствования.

138 К а с ь к П П Об экономическом содержании права личной собственности, с. 227—228.

56


ственного отношения,— это не смущает автора ни в малейшей степени. Другим путем к тождественным выводам пришел В. П. Корниенко, отмечающий, что при отсутствии средств производства, а значит, и возможности самостоятельно создавать необходимые жизненные блага, пролетарий, вынужденный работать в капиталистическом хозяйстве, приобретает собственность, которая по этой причине становится производной от собственности буржуазной, но, образуемая благодаря личным трудовым усилиям собственника, она должна считаться не частной, а личной собственностью.134 Бьющие в глаза противоречия между своими выводами и их обоснованием автор оставляет незамеченными, не испытывая каких-либо неудобств и от такого перемещения акцентов, которое ставит способы приобретения имущества на ступень более значимой детерминирующей силы, чем господствующий строй экономических отношений. Но во всем этом и проявляются коренные недостатки второго направления сравнительно с важными преимуществами первого, потому и нашедшего законодательное признание в Основах,!35 что оно правильно отражает реальное положение вещей. Тот же факт, что в Конституции СССР 1977 г. собственность мелких частных хозяйств вообще не упоминается, свидетельствует скорее об утрате ею в современных условиях сколько-нибудь осязаемого веса, чем о подведении ее под общее понятие личной собственности.

В-третьих, немало усилий было потрачено на разработку научно обоснованного и вместе с тем четко сформулированного понятия личной собственности.

Одно из первых его определений принадлежит В. А. Тархову. Оно гласит, что право личной собственности есть «право граждан владеть, пользоваться и распоряжаться имуществом, полученным ими в качестве дохода от участия в социалистическом хозяйстве, от подсобного хозяйства и гражданско-правовых сделок».136 Главный недостаток приведенной формулы состоит в перечислении ею возможных способов приобретения личного имущества. Не говоря о том, что при образовании понятия права собственности всех других видов аналогичный перечень никогда не приводится, он страдает и своими особыми погрешностями, не будучи ни исчерпывающим (опущено, например, наследование), ни специфическим для одной только личной собственности  (упоминаются, например, гражданско-правовые сделки).

"* Корниенко В. П. Личная собственность как социалистическое производственное отношение, с. 141—142.

, 135 См преамбулу к Основам, в которой говорится, что «личная собственность является производной от социалистической и служит одним из средств удовлетворения потребностей граждан».

138 Тархов В. А. Понятие права личной собственности, с. 110.

57


Избежать отмеченных недостатков в значительной мере удалось Р. О. Халфиной, для которой право личной собственности—это «право гражданина владеть, пользоваться и распоряжаться имуществом, являющимся предоставленной ему в организованном порядке (главным образом в порядке распределения по труду) частью совокупного общественного продукта либо продукцией его подсобного хозяйства для удовлетворения его материальных и культурных потребностей».137 В ее определении правильно подчеркнута решающая роль распределения по труду, отражающего такой важнейший признак личной собственности, как производность от собственности социалистической. Но указание на подсобное хозяйство, которым, естественно, специфика личной собственности ознаменована быть не может, столь же излишне в данном случае, как указание на гражданско-правовые сделки в определении В. А. Тар-хова.

Существенные, и притом почти исключительно существенные, черты права личной собственности привлечены к определению, разработанному Д. Ф. Еремеевым. Подходя к этому праву как к самостоятельному юридическому институту, Д. Ф. Еремеев рассматривал его в виде системы норм, закрепляющих «личное присвоение трудящимися (главным образом в соответствии с количеством и качеством труда) части совокупного общественного продукта в целях максимального удовлетворения их материальных и культурных потребностей, предоставляя им правомочия по владению, пользованию и распоряжению присвоенными предметами, в процессе осуществления которых личный собственник вступает в другие дозволенные законом правоотношения».138 Спору нет, приведенная цитата слишком громоздка, чтобы притязать на завершенность научной формулировки. Но в ней имеется немалый резерв для сокращений, вроде, например, концовки, где речь идет о вещах самоочевидных, или особого подчеркивания в самом начале распределения по труду, излишнего уже по одной только той причине, что в дальнейшем общим образом отмечается образование личной собственности за счет определенной части совокупного общественного продукта. Но родовые свойства права собственности (триада правомочий как форма присвоения) здесь представлены, а решающие признаки права личной собственности (производность от социалистической и предназначенность для удовлетворения материальных и культурных потребностей граждан) приведе-

187 Халфина Р. О. 1) Право личной собственности граждан СССР. М., 1955, с. 32; 2) Право личной собственности советских граждан. М., 1961, с. 3, 12.

138 Еремеев Д. Ф. Право личной собственности в СССР, с. 22.

58


ны.189 Все это и могло бы составить основу для такого словесного выражения одного из коренных цивилистических понятий, которое, обретя необходимое филологическое совершенство, полностью соответствовало бы реальным запросам науки и практики.

Ввиду потребительского характера права личной собственности одним из самых ценных и вместе с тем наиболее важных его материальных объектов становится жилое строение. Этот объект Привлек к себе самое большое количество правовых норм, образующих рассматриваемый правовой институт. На нем сосредоточено и основное внимание исследований, обращающихся к сопряженной с личной собственностью конкретной проблематике.

Так, долгое время дискутировался вопрос о правовых формах обладания несколькими гражданами единым жилым строением. Наряду с концепцией общей собственности в литературе отстаивалась возможность образования при определенных условиях индивидуальной собственности на часть дома, и лишь поскольку выделение обособленных частей не устраняет совместного обладания нераздельными конструкциями, в указанных рамках предлагали совмещать индивидуальную собственность на жилой дом с общей.140 В последнем смысле и были формулированы необходимые нормы сперва в постановлении Совета Министров СССР от 31 июля 1957 г. «О развитии жилищного строительства в СССР»,141 а затем в ст. 25 Основ гражданского законодательства.

Не менее спорна проблема одновременного обладания жилым домом и дачным помещением. При буквальном толковании адресованного гражданам законодательного запрета сосредото-

139 Специальное упоминание о производности от социалистической собственности А. А. Ерошенко считает излишним потому, что это характеризует личную собственность в целом, а не только право личной собственности, юридически опосредствующее ее в сочетании с другими правовыми институтами (Ерошенко А. А. Личная собственность в гражданском праве, с. 31) Но определение какого-либо вида права собственности призвано отграничивать его не от юридических институтов другого рода (обязательственных и др.), а от иных видов права собственности. По этой причине производность от социалистической собственности, неизвестная ни одному другому проприетар-ному праву, должна быть отражена в понятии права личной собственности как только ему присущее особое качество

140 См. подробнее: БраудеИ Л. Право на строение и сделки по строениям. М., 1954, с. 110; Масло в В. Ф. Вопросы общей собственности в судебной практике. М., 1963, с. 24—44, Толстой Ю. К. Гражданское право и принцип материальной заинтересованности —«Правоведение», 1967, № 1, с. 49; Б а т у р о в Г. П Право личной собственности на жилой дом. — «Социалистическая законность», 1971, № 2, с. 17; Кузьмин В. Н. Часть жилого дома и общая долевая собственность — «Советское государство и право», 1973, № 5, с. 122, Ерошенко А. А. Личная собственность в гражданском праве, с. 54—57.

»" СП СССР, 1957, № 9, ст. 102.

69


чивать в руках семьи более одного дома или его части такое соединение допускать нельзя.142 Если же учитывать разное целевое назначение двух этих объектов, недопустимость облада- \ ния одним из них при наличии другого едва ли могла бы получить убедительное обоснование.143 Однако гражданские кодексы подавляющего большинства союзных республик к обсуждаемому вопросу не обращаются, и возможность иметь на праве личной собственности как жилой дом, так и дачное помещение прямо предусмотрена только в ст. 105 ГК Грузинской ССР.

Не перестает также обсуждаться целесообразность общего нормирования размеров жилой плошади, приходящейся в индивидуальных домах на самого собственника и членов его семьи. Погрешности такого нормирования усматривают в его универсальности, не зависящей от того, одинок ли собственник или представляет многочисленную семью, как и в неоправданности положения, при котором гражданин, возводящий дом за счет собственных средств, не может обзавестись большей жилой площадью, чем выделяемая нанимателям в государственных домах. 144 Тем не менее действующий закон в закрепленное им общее правило такого рода вносит только один корректив, до-    * пуская для больших семей и тех, кто имеет право на дополнительную площадь, увеличение размера собственного дома не    ' свыше предельных норм, применяемых к нанимателям жилых помещений в домах местных Советов.

Помимо важнейших объектов личной собственности, исследовательская мысль сосредоточивалась на выявлении путей обеспечения усиленной ее охраны, изыскивая не только оптимальные методы усовершенствования известных советскому за-    ' кону юридических средств (виндикационные и негаторные иски), но и возможность использования таких охранительных способов, которые пока еще не нашли в нем своего отражения. В числе последних выделяется приобретательная давность, которая никогда не переставала вызывать эпизодические научные отклики,145 а в годы, предшествовавшие второй кодификации совет-

142 Такова, например, позиция П Е Орловского (см • Гражданское право Под ред П Е Орловского и С М Корнеева, т. 1, с 395)

143 Это мнение отстаивают многие авторы См, например. Брауде И. Л Право на строение и сделки по строениям, с 122, М а с л о в В. Ф. Основные проблемы права личной собственности в период строительства коммунизма в СССР, с 195

144 См., например Маслов В Ф Основные проблемы права личной собственности в период строительства коммунизма в СССР, с 196—197.

145 См., например: Нежданова Исковая давность и фактическое владение—«Право и жизнь», 1926, № 1, с 29—34, Фишман А. И. Приобретательная давность.—«Право и жизнь», 1926, № 8—10, с. 3—13; Цапен-к о М О приобретательной давности в советском праве. — «Красное право», 1929, № 11, с. 497—501.

60


ского гражданского законодательства, подвергалась особенно детальному рассмотрению.14в

Защитники идеи включения этого института в советский гражданский закон с большой тщательностью обсуждали различные варианты наиболее целесообразного, его конструирования, ведя друг с другом спор о том, применять ли приобрета-тельную давность только к добросовестному или также к недобросовестному владельцу, признавать ли ее истекшей в силу истечения исковой давности, или, наоборот, считать исковую давность погашенной для прежнего собственника со времени приобретения его имущества по давности владения другим лицом, и т. п. Ограничивая действие приобретательной давности объектами личной собственности, они полагали, что таким образом получат надежную защиту интересы собственника, который в подтверждение своего права не может сослаться ни на какие другие основания, кроме длительного владения вещью,- и будет полностью устранена неопределенность имущества по истечении погасительной давности, когда собственник истребовать его не может, а владелец права собственности на него не приобретает.

Противники приобретательной давности со своей стороны указывали, что благодаря фактической презумпции добросовестности владения подлинный собственник в своих интересах защищен и без этого института. Что же касается неопределенности в правовом положении имущества после истечения погасительной давности, то, по их мнению, лучше сохранить такую неопределенность, чем закреплять имущество за лицом, заведомо не являющимся его собственником. К этой позиции склонился и законодатель. Рекомендация о введении приобретательной давности воспринята не была. Но в Основах и новых кодексах проведен ряд других важных мер по усилению защиты права собственности вообще, в том числе и права личной собственности (установлена всеобщая виндикационная и негаторная защита титульных владельцев наряду с собственниками, признан обоснованным виндикационный иск в споре с добросовестным приобретателем при безвозмездном приобретении имущества и пр.). Обеспечиваемая гражданским законом многообразная охрана воплощенных в праве личной собственности интересов сообразуется с начертанными им же пределами надлежащего осуществления этого права Как неизменно ^подчеркивается в

•"Черепахин Б. Б Приобретение права собственности по давности владения.—«Советское государство и право», 1940, № 4, с 51—61, Meep-з о н 3 И. К вопросу о приобретательной давности в советском гражданском праве Автореф. канд дис Харьков, 1950, Толст ойЮ К Содержание и гражданско-правовая защита права собственности в СССР Л , 1955, с 189— 218; Иоффе О С Гражданско-правовая охрана интересов личности в СССР.—«Советское государство и право», 1956, № 2, с. 55—66, Вильнян-екий С И Нужна ли нам приобретательная давность.—«Правоведение», 1960, № 3, с. 123—126.

Cl


советской цивилистической литературе, указанные пределы направлены не на ограничение личной собственности, а на создание правового режима-, полностью адекватного действительной его социальной сущности.147 Об этом свидетельствует и такое предъявляемое к ней существенное требование, как обязательность использования в потребительских целях с решительным пресечением каких бы то ни было попыток извлечения имущественных выгод нетрудовым путем. А в связи с этим требованием возникла необходимость во всестороннем анализе и четком формулировании самого понятия нетрудового дохода.

Казалось бы, один из неотъемлемых признаков этого понятия представлен уже самим обозначающим его термином, и для признания дохода нетрудовым нужно во всяком случае, чтобы он имел нетрудовое происхождение в виде «материальных ценностей, не эквивалируемых теми или иными трудовыми затратами. 148 Очевидно, однако, что ставить точку на одном только указанном признаке нельзя, ибо закон все же допускает отдельные основания имущественных приобретений (дарение, наследование, лотерейные выигрыши и др.), не обусловленные трудовыми затратами приобретателя. Недостаточность созданного таким путем единого понятия иногда доказывают ссылкой также на смежные, прямо к делу не относящиеся, явления, вроде недозволенных промыслов, доходы от которых хотя и предполагают определенные трудовые вложения, но вследствие этого не становятся доходами правомерными. Отсюда выдвигаемые в литературе разнообразные иные признаки, которые либо комбинируются с приведенным, либо вводятся взамен него.

Замена признаков наблюдается в случаях, когда нетрудовым объявляют незаконный доход.149 Тем самым в сущности понятие нетрудового дохода становится излишним, поскольку требуемые юридические санкции могут быть применены уже просто ввиду незаконности имущественных приобретений без учета трудового или нетрудового их происхождения.ls0

Комбинированный критерий одного порядка приводит к признанию нетрудовым такого дохода, который одновременно отве-

147 См., например: Г е н к и н Д. М. Право личной собственности в социалистическом обществе, с. 50.

148 Амфитеатров Г. Н. О праве личной собственности. — «Социалистическая законность», 1945, № 8, с. 16.

li9 См., например: Боннер А. Г. Практика изъятия строении, возведенных или приобретенных гражданами на нетрудовые доходы. — «Советская юстиция», 1964, № 7, с. 16.

150 Еще в большей степени ненужность понятия нетрудового дохода проистекает из интерпретации М. В. Самойловой, считающей, что речь должна идти не просто о неправомерности имущественных приращений, а о преследовании целей обогащения или даже создания источника для паразитического образа жизни (Самойлова М. В. Осуществление права личной собственности граждан СССР. — В кн.: «Вопросы гражданского права и процесса. Л., 1969, с. 48).

62


чает двум признакам: подразумевается доход, «полученный приобретателем неправомерным способом и без приложения собственного труда»,151 или, что то же самое, извлеченный «в результате правонарушения, причем не за счет личного труда, а за счет иных источников»152. Нетрудно заметить, что в этом случае, если выявлен первый признак — неправомерность имущественных приобретений, незачем для реализации санкции юридической нормы обращаться ко второму признаку — извлечению доходов не за счет личного труда.

Комбинированный критерий другого порядка строится на том, что нетрудовым в юридическом смысле должен быть признан всякий доход, обладающий аналогичной экономической характеристикой, кроме случаев дозволенности его извлечения по прямому указанию закона. В негативном выражении этот критерий так и определяют: доход, извлеченный без приложения собственного труда, является нетрудовым, если его правомерность не вытекает из закона.153 В позитивном виде он звучит несколько иначе, но смысл остается тем же: нетрудовой доход — это «имущественное приращение, поступающее к индивиду по юридически допускаемым основаниям, но не имеющее в качестве эквивалента указанные в законе затраты приобретателя и являющееся в силу этого недозволенным увеличением его имущества».154 Отсюда следует, что когда доход неправомерен, основанием применения соответствующих санкций служит именно его неправомерность (например, извлечение посредством недозволенного промысла). При отсутствии признаков конкретной неправомерности доход объявляется противоправным единственно по основанию нетрудового его происхождения (например, получения в результате сдачи внаем разных видов личного имущества по превышающим стоимость износа ставкам наемной платы). Но и нетрудовой доход обретает качество правомерности, если это прямо предусмотрено законом (например, взимание личными собственниками жилых домов квартирной платы в пределах установленных ставок).

Научная дискуссия, концентрирующаяся вокруг понятия нетрудового дохода, все еще далека от полного исчерпания. Но как бы разнообразны ни были выдвигаемые в связи с нею теоретические конструкции, все они, при несовпадении исходных посылок и конечных рекомендаций, преследуют одну и ту же общую цель: предотвращая искажение подлинной сути личной собственности, максимально содействовать всемерному ее

151 Г р и б а н о в В. П. О понятии нетрудового дохода.— «Советская юстиция», 1967, № 9, с. 8.

162 Советское гражданское право. Под ред. О. С. Иоффе, Ю. К. Толстого, Б. Б. Черепахина. В 2-х т. Л., 1971, т. 1, с. 313.

153 Гражданок о-правовая охрана интересов личности. Под ред. Б. Б. Черепахина. М., 1969, с. 11—12.

154 Ерошенко А. А. Личная собственность в гражданском праве, с. 31.

63


упрочению на базе гармонического сочетания с общественными интересами, с господствующим в СССР социалистическим строем общественных отношений

Право личной собственности колхозного двора. В то время как впервые закрепленное Конституцией СССР 1936 г общее понятие личной собственности было в значительной степени цивилистической доктриной предвосхищено, первое упоминание о личной собственности колхозного двора совпало с конституционным ее закреплением, и лишь после этого она вовлекается также в орбиту многосторонних теоретических исследований. Но уже с самого начала было подчеркнуто, хотя впоследствии и вызывало споры, что нужно различать два вида права личной собственности, персонифицируемые гражданином в одном случае и колхозным двором в другом 155 При этом в анализе личной собственности второго вида главное внимание сперва сосредоточивается не столько на специфическом источнике ее образования, предопределяемом преимущественным значением доходов от труда в колхозном хозяйстве, сколько на ее субъектном составе, очерчиваемом сообразно с тем, как истолковывается понятие самого колхозного двора.

«Право личной собственности колхозного двора,—писал в 1938 г П Е Орловский,— нельзя отождествлять с правом личной собственности, установленным ст. 10 Конституции Личная собственность колхозного двора имеет свои особенности. Это правовое различие заключается в том, что субъектом права личной собственности колхозного двора является не каждый член колхозного двора, а колхозный двор в целом, без указания долей -членов двора в отдельности. В этом, между прочим, заключается и одно из отличий права личной собственности колхозного двора от общей собственности»156 И достаточно было изобразить колхозньнн двор в обличьи носителя единой правосубъектности, как уже не составило особого труда вывести умозаключение о том, что его собственность также является не общей, а односубъектной

Это умозаключение оказалось неизбежным и для Д. М Ген-кина, который, поддержав П. Е. Орловского на сессии ВИЮНа 1946 г. в вопросе правосубъектности, а стало быть, и носителе права собственности в имуществе колхозного двора, довел его мысль до логически завершенного состояния: «Поскольку колхозный двор — особый субъект права, а не просто несколько физических лиц — отдельных субъектов права,— постольку он может быть признан юридическим лицом.157 Сделанный вы-

155 См, например Гражданское                     право Коллектив         ВИЮН, т         1,
с 230

156 Там же, с 231

157 Г е н к и н Д. М. Право личной собственности в социалистическом обществе, с 154.

64


вод оказался, однако, настолько ошеломляюще прямолинейным, что не мог не вызвать бурного'критического резонанса, с особой силой прозвучавшего в устах Г Н Полянской, которой удалось обнаружить и ошибочность посылок, и полное его несоответствие реальной жизненной ситуации Появился он вследствие забвения специфики колхозного двора, в котором соединяются два взаимосвязанных начала — трудовое и семейное А если бы го и другое учитывалось в достаточной степени, не могло бы остаться незамеченным, что выход из колхозного двора и вхождение в его состав, имущественные правомочия членов двора, вы-делы и разделы в его имуществе не имеют ничего общего ни с природой юридического лица, ни с важнейшими свойственными ему качествами Отсутствует также должная обособленность как в имуществе, так и в ответственности колхозного двора и его членов Что же касается организационного единства, то вследствие регистрации оно не приобретается колхозным двором в такой же мере, как и обязательно регистрируемыми в сельской местности хозяйствами рабочих и служащих 158

Все это вместе взятое оставляло такое неизгладимое впечат-у  ление, что побудило Д. М. Генкина пересмотреть свои взгляды ^  и, вместо признания колхозного двора юридическим лицом, вернуться в 1951 г вновь к квалификации его лишь как особого субъекта права159 Вскоре к той же идее присоединился И. В. Павлов, который объявил ее единственно правильной потому, что ему казалось, будто колхозный двор в качестве единого целого «имеет определенные права (на пользование приусадебной землей, на владение предметами личной собственности, на получение определенных льгот и т п ) и несет определенные обязанности (уплата налога, обязательные сельскохозяйственные поставки государству и т. д)», а «регистрация... является официальным юридическим признанием данного семейно-трудового объединения как самостоятельной хозяйственной единицы и самостоятельного носителя (субъекта) прав и обязанностей».160 Насколько убедительно последнее соображение,— явствует из полемики по совпадающему поводу между Д. М. Генкиным и Г Н Полянской Впрочем, и все другие критические замечания Г. Н. Полянской против теории «колхозный двор — юридическое лицо» с одинаковой неоспоримостью могут быть обращены против теории «колхозный двор—особый субъект права». Но, что еще более существенно, она же в конце

15« Полянская Г. Н Имущественные взаимоотношения в колхозном дворе.—«Советское государство и право», 1947, № 7

""Советское гражданское право Под ред Д М Генкина и С. Н. Братуся В 2-х т М, 1950—1951, 1960 Т 1, с 341

le0 Павлов И В 1J Колхозный двор М, 1951, с. 11; 2) Право личной собственности колхозного двора. М, 1955, с. 19.

65


40-х годов предложила и единственно правильной позитивное решение рассматриваемой проблемы.

Право собственности колхозного двора,—писала уже тогда Г. Н. Полянская,— есть «совместная семейно-трудовая собственность двора, наряду с которой имеется индивидуальная собственность отдельных его членов». Последние сообща работают лишь в подсобном хозяйстве, а их труд в колхозе в смысле учета и оплаты строго индивидуален. Это означает, что «момент трудовой связи между членами колхозного двора в осуществлении семейного хозяйства играет значительно меньшую роль, чем в дворе единоличном. Отсюда — повышение удельного веса семейного начала в семейно-трудовом объединении колхозного двора». А перенос центра тяжести с трудового на семейное начало невозможно совместить с признанием колхозного двора особым субъектом права. Он свидетельствует как раз об обратном — о многосубъектности этого социального образования и, следовательно, о принадлежности приурочиваемого к нему имущества не двору как некоему нерасчлененному единству, а членам двора как.участникам общей собственности. И такое построение тем более логично, что «конститутивным признаком совместной собственности колхозного двора является момент совместного пользования; источником же ее приобретения могут быть как совместный труд, так и индивидуальные вложения» 161

Не удивительно поэтому, что именно его и воспринял закон, а после проведения новой кодификации советского гражданского законодательства в 1961—1964 гг., легально провозгласившей многосубъектность колхозного двора, и затем после принятия нового Примерного устава колхоза 1969 г., введшего для той же ячейки удвоенное наименование — «семья колхозника (колхозный двор)», вывод об относимости связанных с нею собственнических отношений к разряду общей, и притом общей совместной, собственности больше никем уже сомнению не подвергался. От-ныне в цивилистической литературе он формулируется без всяких возрождающих дискуссию оговорок, а в литературе по колхозному праву признание единой правосубъект-ности колхозного двора полностью выходит из научного употребления. 162

Помимо, прослеженной в доктринальном ее развитии указанной общей проблемы, в советской цивилистической науке анализируются и относящиеся к собственности колхозного двора

161 Полянская Г. Н. Имущественные взаимоотношения в колхозном дворе.—«Советское государство и право», 1947, № 7, с. 17—19.     /

162 См., например: Колхозное право. Под ред. В. В. Петрова. М„ 1976, с. 308—323.

66


многочисленные частные вопросы (о порядке управления, о вы-делах и разделах и др.).163 Но они уже тяготеют к конкретно-практической стороне дела настолько, что в общей характеристике истории советской цивилистической мысли могут быть оставлены вне пределов специального рассмотрения.

163 Об этом, помимо упоминавшихся общих работ о личной собственности и о колхозном дворе, см. также: Полянская Г. Н. Семеино-имуществен-ные разделы и выделы в колхозном дворе. М., 1948; Колотинская Е. Н. Право личной собственности колхозного двора. М., 1957; Волошин М. П. О праве личной собственности колхозного двора. — «Советское государство и право», 1959, № 3.


ГЛАВА 2

УЧЕНИЕ ОБ ОБЯЗАТЕЛЬСТВАХ

§ 1. ПОНЯТИЕ И ВИДЫ ОБЯЗАТЕЛЬСТВ

Понятие обязательства. В отличие от формирования права собственности, начавшегося под воздействием переворота в экономических отношениях уже с первых дней после победы Октябрьской революции, становление обязательственного права затормозилось на весь период вызванного военным коммунизмом свертывания экономического оборота. И хотя по данным А. В. Бенедиктова ' обязательственные правоотношения отнюдь не исчерпывались тогда одним только наймом пастуха в деревне, как' утверждал А. Г. Гойхбарг,2 они все же не достигали масштабов, достаточных для появления практической нужды в образовании закрепляющих их гражданско-пра-вовых институтов. Такая нужда возникла с переходом к нэпу, и прямым откликом на нее, помимо ряда самостоятельных нормативных актов, явились посвященные обязательственному праву самые значительные по объему разделы ГК союзных республик 20-х годов. К тому же времени относится закладывание первых основ учения об обязательствах в СССР, включая многообразные усилия, направленные на раскрытие самого их понятия.

Эти усилия прилагаются в двух не всегда соединяемых в лице одних и тех же ученых направлениях: анализ юридического содержания обязательств и выявление их социальной сущности. Первое направление ограничивалось поначалу едва ли не исключительно комментированием легально оппслрлр"""-"

* Венедиктов А. В. Организация государственной промышленности в СССР. В 2-х т. Л., 1957—1961. Т. 1, с. 419—422, 424—427. 740—744. 2 Гойхбарг А. Г. Хозяйственное право РСФСР. М., 1923, с. 5.

68


понятия 3 и лишь затем переключилось на поиски дополняющих или уточняющих закон моментов: упоминание о правах и обязанностях каждого из участников обязательства, обозначение обладателя права требования кредитором и носителя долга

'должником, признание приоритета за обязательной для должника активной деятельностью и зависимости от нее сопутствующих пассивных функций и др.4 Но этим не ознаменовывалась сколько-нибудь оживленная научная полемика, так как речь шла не более, чем о накоплении признаков, никем по существу не оспаривавшихся и требовавших проверки только в плане логической целесообразности их использования при формулировании соответствующего научного определения. Иначе обстояло дело с вторым направлением, вокруг которого теоретическая дискуссия и развернулась со всей своей неослабевающей остротой. Ее участники при этом опирались иногда на обязательственное право в целом, но чаще всего на главнейшее обязательственно-правовое подразделение — договорное право, рассматривавшееся под углом зрения автономии воли в одних случаях и меновых отношений в других.

Теория автономии воли, широко распространенная в 20-х годах, видела сущность договорного права в том, что при его помощи «происходит обмен хозяйственных благ в силу юридически непринужденного, автономного договора».5 Там же, где договор служит исполнению планового задания, «применяются лишь технические приемы договорного оборота», но, «нет „души" последнего/нет частной автономии»6 (Б. С. Мартынов), так как «если льется вода регулирования,— угасает огонь автономии», составляющий животворный источник всякого вообще договора (В. Н. Шретер) .7 Несовместимость плана с договором, подобно декларировавшейся в некоторых публикациях того времени общей несовместимости плана с правом,— таков поставленный этой теорией практический прогноз для советского договорного права на ближайшее будущее.

s Например: Новицкий И. Б. Обязательственное право. Общие положения. М., 1925, с. 3 и ел.—Аналогичный подход к определению понятия обязательства встречается и в более поздних публикациях: .Новицкий И. Б., Лунд Л. А. Общее учение об обязательстве. М., 1950, с. 36;

Г а в з е Ф. И. Обязательственное право. Общие положения. Минск, 1968, с. 6;

Гражданское право. Под ред. П. Е. Орловского и С. М. Корнеева. В 2-х т. М., 1969—1970. Т. 1, с. 430—431.

* Начало поискам такого характера положил М. М. Агарков в учебнике 1938 г. (Гражданское право. Коллектив ВИЮН. В 2-х т. М., 1938. т. 2, с. 9), а затем в ставшей широко известной специальной монографии (Агарков М. М. Обязательство по советскому гражданскому праву. М., 1940, с. 13): По тому же пути пошел и ряд позднейших публикаций, например:

И о ф ф е О. С. Обязательственное право. М., 1975, с. 3—6.

5 Аскназий С. И., Мартынов Б. С. Гражданское право и регулируемое хозяйство. Л., 1927, с. 99.

6 Там же, с. 100.

' Вопросы промышленного права. М., 1928, с. 62.

69


С таким же прогнозом выступила и теория меновых отношений, входившая составной частью в меновую концепцию как ее основное доказательственное ядро и решающее прикладное орудие. Действительно, если право—всего лишь иное наименование частного права, отношение субъектов которого «есть только другая сторона отношения между продуктами труда, ставшими товарами», то оно фактически не выходит за рамки договорного права — этой законной формы необходимых для товарообменных операций волевых актов. Но поскольку с позиций меновой концепции обнаружить какие-либо товарные элементы в отношениях между хозорганами не удавалось, их и объявляли не договорно-правовьши, а организационно-техническими. И если в своих конечных выводах создатель меновой концепции Е. Б. Пашуканис в чем-либо расходился со- сторонниками автономно-волевой теории, то не в предсказании предстоящего сужения договорной сферы, а в ориентации на неизбежность ее замены хозяйственными связями, оформленными при помощи «натуральных категорий».8

Впрочем, перспектива такого рода вырисовывалась далеко не при любом признании меновой концепции или присоединении к наиболее существенным из ее установок. С. И. Аскназий, например, выражал этой концепции несомненные научные симпатии. Он писал в полном соответствии с нею, что «если бы в нашей экономической системе действовал лишь плановый регулятор... сфера правовых отношений была бы сведена к минимуму». Но вместе с тем, и на этот раз в отступление от той же концепции, отмечалось, что, поскольку «плановый регулятор сочетается с широким допущением товарных отношений», а «государственные предприятия и в актах планирования их деятельности должны оставаться субъектами права, отношения этих предприятий не только между собой, но и с плановыми органами складываются по типу отношений правовых». Назвав регулируемыми те правоотношения, в которых сочетаются товарные и плановые начала, С. И. Аскназий различал в их составе два вида юридических связей: «I) между плановыми органами и выполняющими их предписания '• хоз. единицами и 2) между этими хозяйственными единицами.."» Однако независимо от того, возникают ли последние в чисто товарном лли плановом обороте, они образуют «однородные со своей формальной стороны связи (преимущественно обязательственного характера)» и лишь создаются в одних случаях «автономно, инициативой самих активных единиц, в других — предписаниями плановых органов». Но и там, где нет ни автономии, ни товарности, правовые отношения налицо, с той лишь существенной особенностью, что «если со своей внешней, формальной сторо-

8 Пашуканис Е.             Б. Общая теория      права и марксизм.       М., 1927, с.   18,
37, 42, 55, 68, 87, 114.

70


ны они часто не выходят за пределы гражданского прайа, to no существу здесь складывается правоотношение совершенно иного типа».9 Какого типа,— автор не говорил. Он не определял также их принадлежности к какой-либо иной, кроме ^гражданского, отрасли советского права. Это пытались сделать другие ученые и в первую очередь те, которые выдвигали и отстаивали ,двухсекторную правовую теорию.

Ее родоначальник П. И. Стучка, брал, как- и Е. Б. Пашуканис, в качестве исходного пункта своих, построений меновые отношения, толкуя их «в самом широком смысле... обмена продуктами труда»10 при обязательном базировании на принципе «реального экономического эквивалента»." Обмен опосредствуется меной или чаще всего куплей-продажей как более современной его формой, которая, будучи надлежаще интерпретирована, содействует выявлению, природы договора любого вида. Так, собственно купля-продажа направлена на приобретение готового результата труда, поставка обязывает предоставить результат будущего труда^ подряд служит продаже рабочей'силы по оценке стоимости изготовленного изделия, имущественный наем означает продажу пользования, дарение— продажу без цены и т. п. Сквозь призму купли-продажи проясняется также характер внедоговорных обязательств." Например, возмещение вреда по 'деликтам представляет собой меру вознаграждения за субъективную вину, а, превращаясь вследствие причинения увечья или смерти в один из видов пенсии, оно вообще покидает почву гражданского права. Не относятся к гражданско-правовой сфере и специфически советские договоры типа генеральных договоров между государственной промышленностью и кооперативными центрами или всецело подчиненные выполнению плановых предписаний. Лишенные свойства купли-продажи, они переключаются из гражданского в хозяйственно-административное право. В результате меняется и их конкретное правовое содержание. Но даже после таких преобразований они не перестают быть отношениями правовыми, и в защите этого тезиса состоит главное проявляющееся на договорной почве отличие двухсекторной теории от меновой концепции 12.

'Аскназий С. И., Мартынов Б. С. Гражданское право и регули» руемое хозяйство, с. 16, 18, 21, 22.

io С т у ч к а П. И. Курс советского гражданского права. В 3-х т. Л., 1927—1931. Т. 3, ч. 1, с. 75.

ч Стучка П. И. Гражданское право и практика ^его применения. М., 1929, с. 16.

12 Стучка П. И. Курс советского гражданского права, 1929, т. 2, с. 220—221; 1931, т. 3, с. 75—78.—Нужно оговорить лишь, что к формулированному выводу автор пришел не без колебаний, достаточно ярко иллюстрируемых его рекомендацией превратить арбитражные комиссии в простые расчетные центры, поскольку якобы правовые споры между госорганами — чистейшее недоразумение.

71


Когда же в первой половине 30-х годов двухсекторная теория сменилась теорией единого хозяйственного права, научная оценка обязательств начинает претерпевать новые весьма существенные изменения, с особой силой отразившиеся в двухтомном Курсе советского хозяйственного права 1935 г. В то время, как П, И. Стучка, пусть посредством искусственного расширения смыслового объема купли-продажи, выводил общее понятие обязательства, обнимающее и договоры и деликты, двухтомник решительно отверг возможность образования такого понятия в советских условиях. По этой причине том второй названного Курса, посвященный обязательствам, сосредоточивается целиком на одних только договорах, а деликты бегло и поверхностно, не выходя за случаи причинения личного вреда гражданам, затрагиваются в томе первом. Уступая двухсекторной теории в своем отрицательном отношении к понятию обязательства в целом, теория единого хозяйственного права в то же время преимуществует перед ней благодаря воссоединению под эгидой общей категории всех без изъятия договоров, опосредствующих экономический оборот, кто бы ни был его участником и на какие бы основания такое участие ни опиралось. При этом в пределах воссоединенных договоров выделяли два крупных подразделения: хозяйственный договор «как форму движения социалистической собственности, организующую хозяйственные отношения между социалистическими предприятиями путем сочетания плана и хозрасчета»-, и гражданский договор, выступающий «в первую очередь как форма движения личной собственности», но являющийся вместе с тем «такой правовой формой, с которой наиболее целесообразно сочетаются децентрализованные методы планирования оборота и* которая используется поэтому в системе советской торговли... в известной части и нашими хозорганами». Но, несмотря на разграничение двух групп договоров, все они, оставаясь в пределах одной и той же отрасли права, включаются в «единую систему договорных связей», цементируемых «единством социалистической собственности... государственного планирбвания» и сообща «опосредствующих социалистический товарооборот».13

Дальнейший, еще более значительный, а по сути своей — решающий шаг в преодолении конструкций двухсекторной теории был сделан возрожденной во второй половине 30-х годов теорией единого гражданского права. Она восстанавливает общее понятие обязательства и в этом смысле как будто бы возвращается к преданной забвению позиции П. И. Стучки. Но осуществленное ею обобщение зиждется на иной фактической основе, будучи выработанным не путем введения категории купли-продажи в широком смысле слова, а посредством отбора од-

" 13 Курс советского хозяйственного права. Под ред. Л. Я.                    Гинзбурга и

Е. Пашуканиса (1 т.), И. Доценко (2 т.). В 2-х т. М., 1935, т.                1, с. 28—32,
401—409, т. 2, с. 39, 40.

72


нопорядковых правовых признаков, наблюдаемых у определенной совокупности таких юридических форм, которые служат целям выполнения народнохозяйственного плана или удовлетворения потребностей советских граждан. В то же время эта теория отказывается не только от межотраслевого, но даже от внутриотраслевого деления договоров на хозяйственные и гражданские, не допуская других научных абстракций, кроме абстракции гражданско-правового договора вообще, и порывая тем самым полностью как с двухсекторной, так и с хозяйственно-правовой концепцией.14

Та же принципиальная линия проведена в опубликованной в 1940 г. книге М. М. Агаркова «Обязательство по советскому гражданскому праву» — первом посвященном общим проблемам обязательственного права произведении широкого плана, оставившем заметный след в советской цивилистической доктрине и продолжающем находиться в повседневном научном обиходе как. одно из больших достижений теоретического и прикладного порядка. Правда, запечатленное здесь определение обязательства мало чем отличается от легальной формулы ст. 197 ГК РСФСР 1922 г. и потому особого интереса не представляет. Но автор раскрыл содержание этого сложного юридического феномена в свете им же разработанного общего учения о правоотношении и скрупулезно проведенного анализа всех образующих обязательство структурных элементов. Он охарактеризовал социальную сущность обязательственных правоотношений в СССР путем выявления таких обслуживаемых их укрупненными совокупностями конечных целей, как выполнение заданий народнохозяйственного плана, охрана социалистической и личной собственности, обеспечение социалистического р-аспре-деления. В названной работе воплощено также ставшее поистине знаменитым учение о юридическом основании обязательств, выступающем в виде либо единичного факта, либо сложного фактического состава с различным правовым действием состава в целом и каждой из его частей в,отдельности.

Книга М. М. Агаркова, обладая несомненной общей значимостью, затрагивала далеко не все проблемы, обычно включаемые в общее учение об обязательствах. Первый в нашей литературе их полнообъемный монографический анализ был представлен в относящейся в 1950 г. работе И. Б. Новицкого и Л. А. Лунца, которая прямо и называлась—«Общее учение

14 Гражданское право. Коллектив ВИЮН, т. 2, с. 9—13.—Лишь в качестве трудно объяснимого курьера можно отметить, что в главе 19 «Общее учение о договорах» (один из ее авторов 3. И. Шкундин) хозяйственный договор не упоминается ни по существу, ни даже терминологически, а в главе 20 «Купля-продажа» (она написана тем же автором единолично) говорится, что «общая характеристика хозяйственного договора... дана в общей части договорного права» и что здесь достаточно «показать, как основные особенности хозяйственного договора проявляются в договоре купли-продажи» (с. 81).

73


об обязательствах».15 Авторы со значительными элементами новизны разработали проблему субъектов обязательств, их обеспечения, а также исполнения и ответственности за неисполнение. При изложении материала о структуре, цели и основаниях обязательственных правоотношений они неоднократно обращаются к полемике с М. М. Агарковым, находясь в то ,же время под явственно ощутимым влиянием его научных идеи. Что же касается понятия обязательства, то оно сформулировано по буквальному тексту закона, без привлечения новых юридических признаков или отыскания определяющих их сущность экономических моментов. И неудивительно, что, в ряде литературных источников, появившихся позднее, были предприняты попытки дальнейшего совершенствования ставшего традиционным понятия именно путем восполнения двух указанных его пробелов.

В этих целях обязательство иногда определялось как «такое гражданское правоотношение, которое является юридическим выражением отношений обмена в социалистическом обществе».16 По степени раскрытия правового содержания обязательств эта формула гораздо беднее закрепленного в ГК 20-х годов легального определения, а по своим ограниченным обменом экономическим ориентирам она лишь отчасти отражает реальную действительность, ибо в безвозмездных обязательствах (например, -дарении) ничего не обменивают, тогда как в обязательствах компенсационных (например, деликтных) материальные потери возмещают, но отнюдь не меняют на имущественное" возмещение. И чтобы экономические ориентиры раздвинуть до требуемых масштабов, предлагалось, вместо обмена, говорить о перемещении имущества или иных результа-

Крупные исследования по отдельным вопросам общей части обязательственного права публиковались и до, и после появления книги И. Б. Новицкого и Л. А. Лунца. Например: Каравайки'н А. А. Исполнение договоров. М., 1934; Венедиктов А. В. Договорная дисциплина в промышленности. Л., 1935; Новицкий И. Б. 1) Обязательство заключить договор. М., 1947; 2) Регрессные обязательства между социалистическими хозяйственными организациями. М., 1952; Граве К. А. Договорная неустойка в советском праве. М., 1954; Халфина Р. О. Значение и сущность договора в советском социалистическом гражданском праве. М., 1952; Иоффе О. С. Ответственность по советскому гражданскому праву. Л., 1955; Матвеев Г. К. 1) Вина в советском гражданском праве. Киев, 1955; 2) Основания гражданско-правовой ответственности. М., 1970; Рай"хер В. К. Правовые вопросы договорной дисциплины в СССР. Л., 1958; Антимонов Б. С. Основания договорной ответственности социалистических организаций. М., 1962; Гавзе Ф. И. Социалистический гражданско-правовой договор^ М., 1972;

t a p x о в В. А. Ответственность по советскому гражданскому праву. Саратов, 1973; Толстой B.C. Исполнение обязательств. М., 1973; Петр о в И. Н. Ответственность хозорганов за нарушение обязательств. М., 1974; Рабинович Ф. Л. Вина как основание договорной ответственности. М., 1975; Б р а-^тусь С. Н. Юридическая ответственность и законность. М., 1976.

•"Вильнянский С. И. Лекции по советскому гражданскому праву. Харьков, 1958, с. 273.                             '  :          '

7^


'toe труда, а для детализации перечисленных в законе юридических признаков — отразить своеобразие правовых позиций участников обязательственных правоотношений в характеристике выполняемых ими функций, специфической направленности закрепляющих эти функции прав и обязанностей. В таком понимании обязательство означало бы «закрепленное гражданским законом общественное отношение по перемещению имущества и иных результатов труда, в силу которого одно лицо (кредитор) вправе требовать от другого лица (должника) совершения определенных действий и обусловленного этим воздержания от совершения определенных других действий».17

Но, не говоря о тех, кто допускает образование неимущественных обязательств, сформулированный вывод- вызвал сомнения и у ряда авторов, склоняющихся к их всецело имущественной характеристике. Была, в частности, отмечена непомерная абстрактность отсылки к перемещению имущества для раскрытия подлинной экономической сущности обслуживающих его юридических институтов. Отстаивалась также реальная возможность таких жизненных ситуаций, когда должник выполняет одну только функцию воздержания и каких-либо активных действий совершать не обязан. Эти и другие не сходящие со страниц обязательственно-правовой литературы критико-ана-литические аргументы, свидетельствуя о продолжающихся научных поисках, одновременно -служат провозвестником новых, более плодотворных достижений в изучаемой области.

Вместе с тем, какими бы несовершенными или незаконченными ни были определения обязательств, принадлежащие отдельным авторам или авторским коллективам, советское правоведение за единичными лишь изъятиями в принципе всегда исходило из того, что речь идет об экономических, а не властных отношениях, образующих в своем единстве имущественный оборот, а не технику организации хозяйственно-производственной деятельности. Только сравнительно недавно был предпринят пересмотр этого ранее едва ли не единодушно разделявшегося взгляда — сперва конспективно в статье А. Б. Годеса 1968 г.18 и затем развернуто в написанной И. А. Танчуком части коллективной монографии 1970 г.19. Обе публикации—молчаливо в первом и прямо выражение во втором случае—опираются на постулат тождества обязательственных и обладающих имущественным содержанием, снабженных имущестренной санкцией относительных правоотношений.20 Насколько такой постулат

17 Иоффе О. С. 1) Советское гражданское право. Л.,'J958, с. 371;

2) Обязательственное право, с. 6.

' 18 Г о д е с А. Б. Регулирование хозяйственной деятельности предприятий. — «Советское государство и_право», 1968, № 9, с. 115.

19 Танчук И. А., Ефимочкин В. П., Абова Т. Е. Хозяйственные обязательства. М., 1970, с. 10 и ел.

20 Там же, с. 28.

75


оправдан научно и практически, можно судить по следующим обстоятельствам.

Во-первых, он противоречит многочисленным фактам реальной действительности, так как существует немало право-образований, в том числе, например, общая собственность, соавторство или сонаследование, которые, являясь относительными и обладая имущественным содержанием, тем не менее не становятся обязательствами. И лишь тот, кто стремится любой ценой преодолеть эти фактические затруднения, вынужден утверждать, будто обязанность сособственников воздерживаться от нарушений прав друг друга доказывает, что «?в отношениях между участниками общей собственности (как и между соавторами, сонаследниками) можно выделить ряд связей, которые носят абсолютный характер». По тем же причинам говорят, будто требуемое для управления общей собственностью согласие всех ее субъектов свидетельствует при каждом своем выражении о заключаемой договоре и подтверждает таким образом, что «другой ряд связей, носящий относительный характер, никакой формы, кроме обязательства, принимать не могут».21 Между тем, какие бы пассивные функции сособственники ни выполняли, это так же не создает элементов абсолютности внутри отношений общей собственности, как признание договором каждого акта согласованного управления ею не превращает в договорное обязательство самое совместно управляемое общее имущество. Но с особой силой уязвимость выдвинутых аргументов проявляется в коренном отличии положения кредитора, права которого реализуются посредством исполнения своих обязанностей должником, от позиции участника общей собственности, который^ хотя и ограничен однопорядковыми правами других сособственников, в пределах своей доли непосредственно владеет, пользуется и распоряжается общим имуществом.

Во-вторых, провозглашенный в целях усиления хозяйственно-правовой концепции, этот постулат на самом деле существенно ее ослабляет, вынуждая, ввиду относительной структуры и организационно-имущественного содержания хозяйственных правоотношений, включать их все до единого в разряд отношений обязательно-правовых. Но подобный вывод несостоятелен в такой степени, что во избежание его подчас предпринимается пересмотр устоявшегося понятия абсолютных прав, носителя которых объявляют связанным «не с любым и каждым, а только с субъектами данной отрасли права».22 Помимо того, что это не согласуется с реально осуществляемой многоотраслевой защитой абсолютных прав, столь неожиданная их

21 Теоретические проблемы хозяйственного                          права. Под          ред.
В. В. Лаптева. М„ 1975, с. 209—210.

22 Там же, с. 220.


трактовка не облегчает ни на йоту возникших теоретических трудностей. Ведь согласно распространенным хозяйственно-правовым воззрениям к числу обладателей хозяйственной пра-восубъектности относятся и внутрихозяйственные подразделения, организационная позиция которых такова, что делает их юридически недоступными для остальных субъектов хозяйственного права — внутренних звеньев прочих хозяйственных организаций, этих организаций в целом, всех без исключения органов хозяйственного руководства. Но раз хозяйственное право не. знает вовсе случаев, когда бы одному субъекту как управомо-ченному противостояли как обязанные все другие субъекты, то отсюда с неумолимостью следует, что даже по-новому очерченные абсолютные правоотношения противопоказаны самой его природе и что оно несовместимо "ни с какими другими, кроме как с относительными, а согласно изложенным взглядам, обязательственными правоотношениями.

В-третьих, если бы постулированное тождество и не давало поводов для приведенных замечаний, его все равно пришлось бы отвергнуть из-за того, что обязательство исполняется должником в пользу кредитора, чего никогда не происходит в лишенных обязательственных признаков относительных правоотношениях. Как признают, например, сами сторонники освещаемой концепции, обязанность выполнить плановое задание не образует элемента обязательственного правоотношения, ибо она «хотя и индивидуализируется применительно к конкретному органу хозяйственного руководства, не выступает в виде обязанности выполнить план в пользу этого органа».23 И для сохранения идеи тождества, несмотря на сделанное признание, рекомендуется, с одной стороны, следить в процессе кодификации хозяйственного законодательства за тем, чтобы «в названиях разделов не было термина «обязательство»... Это обеспечит большую гибкость кодекса... исключит для ряда случаев спорность трактовки тех или иных хозяйственно-управленческих отношений в качестве хозяйственных обязательств».24 С другой же стороны, предлагают, учитывая существование спорных (а на самом деле — бесспорно необязательственных) хозяйственно-управленческих правоотношений, «постараться, чтобы такие правоотношения по возможности приближались к общепринятой структуре хозяйственного обязательства».25 Одним словом, тождество во что бы то ни стало; там же, где его нет фактически, должно быть сделано все необходимое для его появления. И это отнюдь не праздная, а вполне целеустремленная настойчивость.

23 Теоретические проблемы хозяйственного                          права. -Под          ред.
В. В. Лаптева. М., 1975, с. 221.
» Там же, с. 253—254.
" Там же, с. 254.

77


Не будь постулата тождества, не-йоявилось бы возможности в общем понятии о хозяйственном обязательстве представить его как «хозяйственное правоотношение, в котором один субъект (должник) обязан совершить в пользу другого (кредитора) определенное действие, имеющее хозяйственный характер, либо воздержаться от определенного действия».26 Не будь же такого понятия, оказалось бы неосуществимым тройственное деление обязательств на товарно-денежные (устанавливаемые юридическими лицами), нетоварные внутрихозяйственные (связывающие внутренние звенья предприятий) и нетоварные хозяйственно-управленческие (возникающие в отношениях с участием органов Хозяйственного руководства).27 А не будь этого деления исчезла бы почва для образования понятия хозяйственных обязательств в отличие от обязательств гражданско-правовых.

Поскольку, однако, общая идея тождества сама не выдерживает испытания на прочность, она неспособна сообщить должной научной устойчивости и опирающимся на нее конкретным теоретическим построениям. Если сверх того учесть, что внутрихозяйственные звенья могут нести обязанности только перед администрацией предприятия,28 с которой они так же состоят во властеотношениях, как само предприятие с органами хозяйственного руководства, и что в таких отношениях обязанный, в отличие от должника, бывает властвующим, а управомо-

26 Т а н ч у к И. А, Ефимочкин В. П., Абова Т. Е. Хозяйственные обязательства, с. 28—29.

27 См. там же, с. 29—30, 31—122.—Небезынтересно, что в книге «Теоре2 тические проблемы хозяйственного права» вслед за исключением понятия юридического лица в гл. 2 (с. 58—108) его не привлекает к товарно-денежным обязательствам и И. А. Танчук (см. с. 203). Тем самым общий критерии правосубъектности, предполагаемый участием в обязательствах такого рода, перестал для хозяйственно-правовой концепции существовать Да и сами обязательства во избежание каких бы то ни было ассоциаций с гражданским правом именуются теперь не товарно-денежными, а оперативно-хозяйственными (см. там же), хотя вновь введенное название лишено ориентирующего действия (без специальных разъяснений характер обозначаемых им обязательств не выявляется) и вносит в используемую терминологию значительную путаницу (при трех видах оперативного управления лишь один из них создает возможность вступать в оперативно-хозяйственные обязательства).

28 Верно, конечно, что в предусмотренных законом случаях внутренние звенья действуют и за пределами предприятия — при открытии текущих счетов в банке, производстве денежных расчетов, отправлении и получении грузов идр (Теоретические проблемы хозяйственного права, с 214). Но, как сказано в самом законе, они при этом выступают не от своего имени, а от имени включающего их в свой состав юридического лица. Верно и то, что на некоторых крупных предприятиях учет хозяйственных контактов между кооперирующимися внутренними звеньями ведется по некоему подобию правил, применяемых к правоотношениям" составляются приемо-сдаточные акты на переданные изделия, выполненный ремонт и т. п., фиксируются потери одного звена, возникшие по вине другого (см там же). Но реальный результат такого учета может проявиться только в величине поощрительного фонда, выделенной каждому из них администрацией предприятия Это именно и доказывает, что внутренние звенья состоят с администрацией предприятия в правовых, а друг с другом — лишь в организационно-технических отношениях.

78


ченный, в отличие от кредитора, подчиненным,29 то необоснованность перемещения их, в обязательственно-правую сферу станет и по. существу абсолютно неоспоримой. Можно поэтому утверждать, что не расширение логических пределов понятия обязательства, а дальнейшее углубление и обогащение уже включенных в него признаков — таков единственно перспективный путь последующего развития советской цивилистической мысли в рассматриваемой области.

Основная и развернутая классификация обязательств. По давно сложившейся цивилистической традиции принято различать договорные и внедоговорные (деликтные) обязательства. Такова основная -их классификация. Она не обладает достаточной точностью ни вообще, ни в особенности с точки зрения гражданских законов, действующих в СССР. Ее общий недостаток проявляется в выпадении обязательств, возникающих из односторонних сделок, а если внедоговорные связи приравниваются к деликтным, то и обязательств, порождаемых неосновательным обогащением. Ее несоответствие советской правовой действительности обусловлено допускаемыми нашим законом случаями установления обязательств на основе планово-административных актов без заключения договоров и закрепленными им обязательствами из спасания социалистиче-^ ского имущества. И все же, несмотря на указанные неточности, традиционная классификация 'обеспечивает ощутимый положительной эффект, если, учитывая условность обозначения каждой из двух ее рубрик, относить к договорным все регулятивные и к деликтным все охранительные обязательства. Взять хотя бы уже рассмотренный вопрос о сущности обязательств. Как показало предыдущее изложение, в общем его анализе центр тяжести исследовательского внимания почти всегда переносится на социальные задачи, преимущественно решаемые при помощи договоров. Отправляясь же от систематизации обязательственных правоотношений по двум укрупненным группам, советская цивилистическая доктрина получила также возможность

29 В редакционной статье журнала «Коммунист» по поводу дискуссии об экономической деятельности государства и роли надстройки при социализме указано, что «в непосредственных отношениях с социалистическими предприятиями и хозяйственными организациями государство действует не как равноправный контрагент наряду с предприятием... а как высший руководящий орган, как субъект управления экономическими отношениями» («Коммунист», 1976, № 1, с. 45). В свете этого указания и нужно судить о том, насколько оправдано приравнивание к властным действиям управленческих органов определения заказчиком по давальческому договору цели использования предоставленных им материалов или проверки банком соблюдения условий, без которых он не вправе предоставлять кредиты хозорганам (Теоретические проблемы хозяйственного права, с. 215). Оно имеет и более общее, в сущности, принципиальное значение, позволяя оценить меру научности понятий, зиждущихся на объединении вертикальных и горизонтальных отношений, на признании их однородными (однопорядковыми) общественными и право выми явлениями.

79


осветить главные функции, выполняемые деликтными обязательствами.

История нашей науки знает случаи, когда хотя и не по принципиальным, а по чисто методическим соображениям, анализ деликтных обязательств предварял освещение обязательств договорных. Так поступал, например, еще в 20-х годах А. Г. Гойхбарг, начинавший «изложение отдельных обязательств не с договорных, а с обязательств, вытекающих из причинения вреда... потому, что эти обязательства менее сложны и, кроме того, отчасти обнимают собою и обязательства, связанные с существующими договорными обязательствами».30 Еще дальше в том же направлении пошел в 40-х годах М. М. Агарков, расположив материал и о деликтных, и о кондикционных обязательствах в общей части обязательственного права, там, где освещаются важнейшие основания возникновения обязательств, с опережением, следовательно, не только отдельных видов договоров, но и подавляющей массы обязательственно-правовых проблем общей значимости.31 В целом же советская граждан-ско-правовая литература всегда исходила из решающей роли договорных обязательств как опосредствующих нормальные экономические процессы и охранительных функций деликтных как устремленных к ликвидации экономических аномалий. Вот подтверждающие эту единую линию высказывания, взятые из литературных источников разных лет.

В 1928 г. К. М. Варшавский, следуя за П. И. Стучкой, писал, что «институт возмещения вреда не выполняет какой-либо самостоятельной хозяйственной функции, подобной той, какую выполняют, напр., институты собственности, договора, наследования: он устанавливает как бы нормы вторичного порядка, подсобные нормы, обеспечивающие беспрепятственное выполнение указанными институтами их хозяйственного назначения».32 В 1947 г. С. И. Аскназий ввел общую разбивку гражданско-правовых институтов на материальные и вспомогательные. К первым, юридически обслуживающим нормальную динамику экономических отношений, он подключал в ряду прочих все без изъятия договорные институты, а ко вторым, решающим в экономической сфере охранительные задачи, отнес, помимо виндикации и однопорядковых с нею правовых установлении, также институты деликтных и аналогичных иных обязательств.33 В 1951 г. Е. А. Флейшиц, не выражая своего отношения к самой этой разбивке, подчеркивала, что «обязательства из дого-

30 Г о и х б а р г А. Г. Хозяйственное право РСФСР, с. 122.

31 Гражданское право. Под ред. М. М. Агаркова и Д. М. Генкина. В 2-х т. М., 1944, т. 1, с. 317—363.

32 Варшавский К. М. Обязательства, возникающие вследствие причинения другому вреда. М., 1929, с. 7—S.

33 Аскназий С. И. Основные вопросы социалистического гражданского права. Автореф. докт. дис. — Вести. Ленингр. ун-та, 1947, с. 12, С. 95 ч СЛ.

§9


воров... служат правовой формой нормальных хозяйственных связей между участниками советского гражданского оборота», тогда как «непосредственной целью обязательств из причинения вреда является устранение последствий... нарушения, восстановление нормального правового и хозяйственного положения».34

При общепризнанном отграничении деликтных обязательств от договорных по указанной линии они становятся одним из наиболее часто привлекаемых многочисленными авторами предметов научного исследования, породив обширную литературу,

-освещающую эти обязательства и целиком35, и в пределах относящихся к ним отдельных существенных вопросов.36 Но если сосредоточиться на самой общей проблеме социального назначения протекающей в обязательственно-правовой форме деликт-ной ответственности, то приходится констатировать, что в начальных стадиях ее теоретического осмысления обнаружилось двоякое к ней отношение.

Одно из них можно было бы назвать классово-компенсационным. Наиболее известным и последовательно убежденным его сторонником был С. И. Раевич, который считал, что главная, если не единственная цель деликтных обязательств заключается в обеспечении по возможности полного или по крайней мере приближающегося к полному возмещения вреда. Этой цели он пытался дать и определенное классовое обоснование,

34 Флейшиц Е. А. Обязательства из> причинения вреда и из неосновательного обогащения. М., 1951, с. 11—12.,

35 Помимо названных работ К. М. Варшавского и Е. А. Флейшиц, см.:

Семенова А. Е. Обязательства, возникающие вследствие неосновательного обогащения, и обязательства, возникающие из причинения вреда. 'М., 1928;

Яичко в К. К. Обязательства из причинения вреда. М., 1939; Иоффе О. С. Обязательства по возмещению вреда. Л., 1951; Шварц X. И. Обязательства из причинения вреда. М., 1954; Тэрхов В. Обязательства, возникающие из причинения вреда. Саратов, 1957.

36 Например: К у з я тки н В. Д. Возмещение за вред по Гражданскому кодексу и социальное страхование. М., 1925; Шварц X. И. Значение вины в обязательствах из причинения вреда. М., 1939; Майданик Л. А. Ре-грессные иски профсоТозов и иски потерпевших к предприятиям. М., 1946;

Лисковец Б. А. Возмещение вреда, причиненного имуществу колхозов. М., 1948; Антимонов Б. С. Гражданская ответственность за вред, причиненный источником повышенной опасности. М., 1952; Майданик Л. А., Сергеева Н. Ю. Материальная ответственность за повреждение здоровья. М., 1953; Р у скол А. А. Имущественная ответственность колхоза за вред, причиненный здоровью колхозника на работе в колхоэе. М., 1957; Смирнов В. Т. 1) Гражданская ответственность государственных предприятий за причинение увечья или смерти работникам. Л., 1957; 2) Регрессные иски в обязательствах из причинения вреда. М., 1960; Малеин Н. С. 1) Право на возмещение вреда, причиненного смертью кормильца. М., 1958; 2) Возмещение вреда, причиненного личности. М., 1965; Савицкая А. Н. Имущественная ответственность государственных органов за вред, причиненный их должностными лицами. Львов, 1959; Калмыков Ю. Возмещение вреда, причиненного имуществу. Саратов, 1965; Hop В. Т. Имущественная ответственность государственных учреждений за вред, причиненный неправильными

- служебными действиями их должностных лиц. Львов, 1975.

81


отметив, что с неимущих или малоимущих причинителей многого не взыщешь, а «ответчиками, с которых можно получить удовлетворение при сколько-нибудь значительном вреде, могут быть только имущие».37

Другое' отношение к тому же вопросу,  выраженное К. М. Варшавским, строилось на началах классово-превентивных. Исходившая от С. И. Раевича классово-компенсационная установка потому не удовлетворяла его, что для неимущего возмещение даже ничтожного ущерба более ощутимо, чем для имущего—вреда значительного. И чтобы противопоставить _ этой установке иную социальную мотивацию, он привлек отдельные суждения П. И. Стучки, соединив их с переработкой некоторых положений Л. И. Петражицкого.  Из работ П. И. Стучки воспринимается отрицание принципиальной разницы между уголовным преступлением и гражданским правонарушением, стремление подвести их под единое понятие социально-вредного явления, ориентация на то, что «ГК несколько должен равняться по линии УК».38 Вместе с тем отмечается, что, если не в абстрактно-народнохозяйственном смысле, как утверждал Л. И. Петражицкий,39 то во всяком случае в смысле классово-пролетарском однажды возникший ущерб невоз-местим, а в порядке гражданской ответственности он лишь перемещается из одной имущественной сферы в другую. Поэтому и задачу института деликтных обяза+ельств К. М. Варшавский усматривал не в компенсации вреда, обеспечить которую вообще невозможно, а в его предотвращении благодаря угрозе санкциями на случай деликта и реальной ответственности за совершенное правонарушение.40

-^Наметившееся в сопоставленных позициях принципиальное противоположение компенсационной и превентивной целенаправленности института деликтных обязательств со временем сглаживается, а затем и вовсе устраняется. Не обрели также долголетия ни наивное истолкование классовой' подоплеки правила о полном возмещении ущерба, якобы введенного лишь в расчете на имущих причинителей, ни отрицание реальности самой компенсации, поднятой до общеклассового уровня, но оторванной от регулируемых правом конкретных общественных отношений. Впрочем, удельный вес компенсации и превенции иногда определялся по-разному и в более поздних публикациях.

37 Гражданский кодекс РСФСР. Комментарий. Под ред. А. Г. Гойх-барга и И. Г. Кобленца. М. 1925, с. 512.

38 С тучка П. И. 1) Курс советского гражданского права, 1928, т. 1, с. 81; 2) Обязанность загладить вред.—«Еженедельник советской юстиции», 1926, № 29, с. 890.

39 Петражицкий Л. И. Иски о незаконном обогащении. — «Вестник права», 1900, Х т., ч. I, № 3, с. 19—21.

40 Варшавский К. М. Обязательства, возникающие вследствие причинения другому вреда, с. 7—И,


Достаточно сравнить вышедшие в 1939 г. две работы: «Обязательства из причинения вреда» К. К. Яичкова, все подчинившего идее возмещения, и «Значение вины в обязательствах из причинения вреда» X. И. Шварца, который настолько предпочитал превентивные цели компенсационным, что не остановился перед рекомендацией определять объем возмещения, сообразуясь со степенью вины причинителя.         .

В то же время общая, достаточно отчетливо прослеживаемая тенденция знаменовала несомненный переход от противо-поставительного разъединения выполняемых деликтными обязательствами функций к внутренне согласованному их органическому сочетанию. Уже к началу 50-х годов такое сочетание выявляется с необходимой-степенью полноты. Обязательства из причинение вреда,—писала, например, в 1951 г. Е. А. Флей-шйц,— «позволяют восстанавливать... материальные блага, нарушенные противоправным действием'... Тем самым они служат одним из средств охраны как социалистической... так и личной собственности...»; эти обязательства становятся также орудием «восстановления за счет лица, ответственного за вред, здоровья граждан и их трудоспособности», а в случае причинения смерти — источником «обеспечения лиц, состоявших на иждивении умершего»; они проявляются и «в своей превентивной, воспитательной функции», содействуя делу «укрепления социалистической законности», делу воспитания «навыков внимательного, бережного отношения к чужим материальным и нематериальным благам».41 В таком же духе и лишь, быть может, в несовпадающей расчленённости или последовательности изложения, функции 'деликтных обязательств обрисовываются теперь и всеми другими учеными, уделившими "им свое внимание.42

Но если деление обязательств на договорные и деликтные при всей терминологической условности выражает их разбивку на две основных, укрупненных группы, то, наряду с этим, в советской гражданско-правовой науке в продолжение длительного

41 Ф л е и ш и ц Е. А. Обязательства из причинения вреда и из неосновательного обогащения, с. 8—9.

42 Помимо общей проблемы социального назначения деликтных обязательств особо обсуждался вопрос о функциях, выполняемых нормами о гражданской ответственности за причинение увечья и смерти. Делались попытки их сближения по кругу решаемых задач с .институтами социального страхования и социального обеспечения, как и приводились аргументы в подтверждение функциональной близости ответственности за причинение вреда имуществу и имущественного страхования. Но, несмотря на известную соприка-саемость названных правовых установлении, они настолько отличаются друг от друга, что обращенные к ним объединительные тенденции успеха не имели. Не прекращается до сих пор научная дискуссия об отраслевой принадлежности юридических норм, определяющих возмещение вреда при производственном травматизме. Подробный разбор этой дискуссии с решением обсуждае-, мого вопроса в пользу гражданского, а не трудового права см.: Собчак А. А. Обязательства по возмещению вреда. — В кн.: Гражданско-право-вая охрана интересов личности. Под ред. Б. Б. Черепахина. М., 1969, с. 164— 168.

83


времени разрабатывается развернутая классификация обязательственных правоотношений, ставящая своей целью расположить их в таком числе классификационных рубрик, какое предопределяется сходными признаками обязательств различных видов.

Первые шаги к созданию этой классификации были сделаны в конце 20-х годов С. И. Аскназием, который, ограничиваясь одними только договорами, проводил ее «по экономическому признаку — по содержанию и характеру взаимного хозяйственного обслуживания вступающих в договорные отношения контрагентов».43 Соответственно указанному классификационному основанию выделялись пять групп договоров: по предоставлению имущества в собственность (купля-продажа, мена, дарение), по предоставлению имущества в пользование (имущественный наем, ссуда), по предоставлению кредита (заем, банковские операции), по выполнению работ (подряд, перевозка, поручение, комиссия), по совместной деятельности (без размежевания договоров отдельных видов). Пятичленная система С. И. Аскназия, как явствует из ее содержания, была недостаточна для охвата всех договорных правоотношений, на что он сам обращал внимание своих читателей,, приводя пример страхования в качестве одного из договоров, остающихся за ее пределами.44

В середине 30-х годов с новой классификационной разработкой, также обращенной лишь к договорам и построенной по критерию хозяйственного их назначения, выступил Г. Н. Амфитеатров. Он различал четыре группы договоров: а) договоры по советской торговле (купля-продажа в оптовом обороте, купля-продажа в розничном обороте, децентрализованные заготовки);

б) договоры по обслуживанию товарооборота (перевозка, имущественный наем, хранение, страхование, комиссия и др.);

в) договоры по организации производства (договоры МТС с колхозами, договоры о проектировании, монтаже, технической помощи и т. д.); г) договоры по организации жилищного хозяйства (договоры жилищного найма и договоры о праве застройки).45 Но, помимо неполноты, эта классификация страдает слишком ограниченной внутренней расчлененностью, приводящей подчас к соединению в общей рубрике таких договоров, которые, как например, многие договоры обслуживания товарооборота, существенно отличаются друг от друга.

К началу 50-х годов относится появление классификации М. В. Гордона,46 сразу же привлекшей к себе широкое внима-

43 Аскназий С. И. Очерки хозяйственного права СССР. Л., 1926,               с. 65.

44 Там же, с. 65—66.

45 Курс советского хозяйственного права. Под ред. И. Доценко,                т. 2,
с. 101—104.

4» Г о р д о н М. В. Система договоров в советском гражданском             пра-
ве. — Учен. зап. Харьковского юрид. ин-та, 1954, вып. 5.

84


ние, несмотря на то, что при подготовке учебных подобий по второй части Курса советского гражданского права ею не воспользовался сам автор.47 Оставаясь, подобно своим предшественницам, в рамках договорных обязательств и тем самым уступая всеобъемлющим систематизационным построениям,48 новая классификация выгодно отличалась комбинированным использованием двух критериев — экономического (природа опосредствуемого отношения) и юридического (достигаемый правовой результат). Поэтому последователи М. В. Гордона, воспринявшие его метод классификации договоров, стремились точно таким же образом осуществить разбивку на укрупненные группы всех обязательственных правоотношений независимо от их договорного или иного происхождения. Автор этих строк, например, попытался распределить известные действующему закону обязательства отдельных видов по одиннадцати группам:

возмездная реализация имущества (купля-продажа, поставка, контрактация, пожизненное содержание); передача имущества в возмездное пользование (имущественный наем, жилищные обязательства), безвозмездная передача имущества в собственность или в пользование (дарение, ссуда), производство работ (подряд, подряд на капитальное строительство), оказание услуг (хранение, поручение, комиссия, экспедиция), перевозки (грузов, пассажиров и багажа, буксировка), кредитование и расчеты (заем, кредитные и расчетные обязательства), страхование (имущественное, личное), совместная деятельность (граждан, организаций), а также обязательства, возникающие из односторонних действий (ведение чужих дел без поручения, публичное обещание-награды), и охранительные обязательства (возникающие вследствие причинения вреда, спасания социалистического имущества, приобретения или сбережения имущества).49 Но вскоре после того, как описанная попытка стала достоянием гласности, было замечено, что заимствованный у М. В. Гордона дифференцирующий критерий не выдержан ею до конца, так как классификационный признак экономической цели и правового результата заменен в предпоследней группе основанием возникновения и в последней группе самим юридическим характером возникшего обязательства. Указанные и некоторые другие недостатки этой систематизации воспрепрятство-вали широкому ее распространению. Не построена и какая-либо классификационная система, которая встретила бы всеобщее признание. Ее разработка остается поэтому одной из актуальных задач, еще ожидающих своего разрешения.

47 Гордон М. В. 1) Лекции по советскому гражданскому праву. Харьков, 1960; 2) Советское гражданское право. Харьков, 1966, ч. 2.         ^

48 Например: Красавчиков О. А. Вопросы системы Особенной части ГК РСФСР.—В кн.: Вопросы кодификации советского законодательства. Свердловск, 1957.               \

49 Подробнее: Иоффе О. С. Обязательственное право, с. 23—26.

85


Параллельно с классификацией всех обязательственных или всех договорных правоотношений в науке нередко проводят подчиненную конкретным исследовательским или прикладным задачам менее объемную систематизаторскую работу. Те, например, кто выделяют в особый обязательственно-правовой массив договоры по обслуживанию граждан, на основе избранных ими признаков классифицируют относящиеся к этому массиву конкретные договорные правоотношения.50 Своя собственная классификация проводится также внутри большой совокупности обязательственно-правовых институтов, объединяемых понятием хозяйственного обязательства, причем одни авторы осуществляют ее с хозяйственно-правовых позиций,5' а другие с позиций единства гражданско-правового регулирования социалистических имущественных отношений.52

Но в каких бы масштабах классификация обязательств ни проводилась, она преследует, порознь или в совокупности, троякого рода цели: методические (удобство изучения), теоретические (формирование материала для научного анализа и синтеза), практические (использование достигнутых результатов для кодификации или систематизации соответствующих юридических норм). Первичным же звеном классификации всегда являются откристаллизовавшиеся типы обязательственных, правоотношений. А поскольку договорные обязательства опосредствуют нормальные экономические процессы в отличие' от деликтных обязательств, представляющих одну из форм гражданско-правовой ответственности, дальнейшее освещение развития цивилистической мысли в СССР должно быть обращено сперва к договорам, чтобы вслед за этим в составе общего учения об ответственности по гражданскому праву познакомиться и с научной разработкой вопроса о юридических последствиях совершенного деликта.

§ 2. ДОГОВОРЫ

Типы договоров. Легальная типизация договорных обязательств по советскому гражданскому праву была впервые проведена при издании гражданских кодексов союзных республик 20-х гг. Так, ГК РСФСР 1922 г. в разделе «Обязательственное право» посвятил специальные главы десяти договорам: имущественному найму, купле-продаже, мене, займу, подряду, поручительству, поручению, комиссии (дополнительно включенной

50 Например: Кабалкин А. Ю. Правовое положение граждан в отношениях по обслуживанию. — В кн.: Гражданско-правовое положение личности в СССР. М., 1975, с. 88 и ел.

51 Например: Т а н ч у к И. А. Система хозяйственных обязательств. — В кн.: Теоретические проблемы хозяйственного права, с. 202—259.

52 Например: Б р а ^и н с к и и М. И. Общее учение о хозяйственных договорах. Минск, 1967, с. 25 и ел.

86


в кодекс в 1926 г.), товариществу, страхованию. Но, ввиду неприменимости поручительства в отрыве от обеспечиваемого им основного обязательства, оно'способно лишь к дополнительному (акцессорному), а не самостоятельному действию. Все же остальные перечисляемые ГК договоры отличаются друг от друга либо по характеру опосредствуемых отношений (ср., например, куплю-продажу и дарение), либо по существенно несовпадающим приемам регулирования отношений одного и того же вида (ср., например, поручение и комиссию). Поэтому они и образуют самостоятельные договорные типы, а их типовая значимость никогда не ставилась под сомнение в советской цивилистической доктрине. Более того, в связи с многократным расширением закреплгнного в ГК перечня последующей зако-нотворческой, а подчас л основанной на аналогии нормоприме-нительной практикой нередко предпринимались попытки растворить в типически сходных подразделениях кодекса также и вновь образуемые самостоятельные договорные типы.

Такова конструкция И. С. Перетерского, объявившего ссуду разновидностью дарения на том лишь основании, что в пределах износа безвозмездно используемой вещи ссудополучатель так же приобретает выгоду за счет ссудодателя, как одаряемый за счет дарителя.53 Аналогичная тенденция наблюдалась и позднее. Пока договор пожизненного содержания встречался эпизодически, его типовая "принадлежность мало кого интересовала, несмотря на уделявшееся ему определенное внимание уже в литературе 20-х годов.54 Но как только он приобрел относительно широкую распространенность, возникла дискуссия о его юридической природе,55 причем позиция тех, кто подключал этот договор к одному из известных ГК типов, не прошла бесследно и для новой кодификации советского гражданского законодательства: в ГК РСФСР 1964 г. он получил квалификацию одной из разновидностей купли-продажи и именуется куплей-продажей жилого дома с условием пожизненного содержания.

Вместе с тем не оставалось неизменным отношение и к кодификационно признанным договорным типам. Их оценка эволюционировала под воздействием разнопорядковых факторов,

83 Перетерский И. С. Сделки, договоры. М., 1929, с. 64—65.

54 Например: Стародумов А. Пожизненное пользование и «докормить — допоить». — «Рабочий суд», 1926, № 20, с. 1225—1228.

55 Например: Рясенцев В. А. Договор об отчуждении имущества на условии пожизненного содержания. — «Социалистическая законность», 1945, № 1—2, с. 23—25; Бару М. И. Договорное обязательство о содержании. — Учен. зап. Харьковского юрид. ин-та, 1948, вып. 3, с. 25—54; Отдельные виды обязательств. Под ред. К. А. Граве и И. Б. Новицкого. М., 1954, с. 130—131; Масло в В. Ф. Договоры с условием пожизненного содержания.—«Советское государство и право», 1954, № 6, с. 112—116; Ерошен-ко А. А. О договоре содержания. — «Советское государство и право», 1955, № 5, с. 129-130.

87


среди которых, естественно, решающая роль принадлежала происходившим в стране социально-экономическим преобразованиям.

Взять договор товарищества. В литературе 20-х годов он очерчивался весьма широко, включая, помимо простого товарищества, образование товарищества полного, на вере, с ограниченной ответственностью и на паях, или, по более распространенной термионологии, акционерного общества.56 Но поскольку к началу 30-х годов частные товарищества вытесняются из экономического оборота целиком, а создаваемые социалистическими организациями акционерные предприятия становятся объектом особого юридического нормирования, с этого времени соответствующий гражданско-правовой институт не выводится за рамки простого товарищества и в своем теоретическом освещении.57 Впоследствии, при проведении второй кодификации гражданского законодательства СССР, меняется также название этого института, обозначаемого отныне, вместо товарищества, договором о совместной деятельности. К тому же, если в 30—40-х годах можно было без всякого преувеличения утверждать, что «договор товарищества... является у нас по преимуществу бытовым, договором»,58 то в 50—60-х годах его рассчитанная и на такую целенаправленность общая характеристика неизменно дополняется специальным изучением «товарищества с участием социалистических организаций», как важного метода их взаимного сотрудничества вообще и прежде всего как специфической правовой формы «совместной деятельности на основе межколхозных производственных связей».59 Такое изучение и подготовило одновременно с терминологическими новшествами законодательно закрепленное наполнение того же института новым юридическим содержанием.

Наряду с социально-экономическими преобразованиями существенное влияние оказывала систематически проводившаяся с учетом новых жизненных обстоятельств ревизия устаревших цивилистических представлений.

Так, хотя обязательное, в том числе бездоговорное, страхование применялось уже в 20-х годах, но, не находя отражения в ГК, оно не учитывалось также в типологической классификации обязательств того времени. Во внимание принимался лишь страховой договор, о чем свидетельствует исключение из

56 Например: В а в и н М. Г' Правовая ситуация гражданского товарищества.—«Право и жизнь», 1926, № 1, с. 32—35; Вольф В. Ю. Основы учения о товариществах и акционерных обществах. М., 1927; Ландкоф С. Н. Товарищества и акционерные общества. Харьков, 1926.

57 Впервые такая оценка была этому договору дана М. В. Зимелевои в посвященной ему главе учебника. Гражданское право. Коллектив ВИЮН, т. 2, с. 371—373.

58 Там же, с. 373.

59 Гордон М- В. Лекции по советскому гражданскому праву, с. 240.


гражданско-правовой сферы бездоговорных страховых обязательств В. И. Серебровским 60 или формулирование В. К. Рай-хером сообщенного понятия только для договорных, но не каких-либо иных из проанализированных им страховых правоотношений.61 В дальнейшем советская практика в широком изобилии представила обязательства, способные возникать и с опорой на договор и без такой опоры (например, договорная и не нуждающаяся в договорном оформлении поставка), либо обязанные своим зарождением недоговорным фактам, а последующей динамикой — заключенному договору (например, плановая перевозка грузов). Расширение круга правовых формирований подобного рода — один из решающих аргументов в общем арсенале доказательств, приводимых К. А. Граве и Л. А. Лунцем для обоснования единства гражданско-правового института государственного страхования, имеющего дело с имущественными отношениями между равными субъектами, какими бы юридическими фактами (договором или предписанием) они ни порождались.62 Для современной же цивилистической доктрины «собственно страховые правоотношения — это обязательственные отношения».63 При всем разнообразии своих правооб-разующих оснований они цементируются настолько слитным единством существенных признаков, что, возвысившись до уровня типовой обобщенности, сохранили за страховым договором в пределах обязательств данного типа значение хотя и одной из важнейших, но не более чем относительно обособленных их разновидностей.

Обновление взглядов на внутреннюю расчлененность договорного права сравнительно с его структурой, закрепленной республиканскими кодексами 20-х годов, зачастую обусловливалось также изменением первоначально определенной сферы действия отдельных договорных институтов.

Показательна в этом смысле судьба договора имущественного найма. В ст. ст. 152—179 ГК РСФСР 1922 г. он конструировался в расчете на возмездное пользование имуществом любых видов, включая жилые помещения. Но проводимая Советским государством в области жилищного найма особая политика вызвала необходимость отделить его от имущественного найма и в системе правового регулирования. Сперва

60 Серебровский В. И. Очерки советского страхового права. М.—Л., 1926, с. 74—92.

61 Р а и х е р В. К. Очерк важнейших сделок советского хозяйственного права. — В кн.: Магазинер Я. М. Советское хозяйственное право. Л., 1928, с. 458—461.—Впоследствии, опираясь на разработанную им теорию комплексных отраслей права, В. К. Райхер отнес к разряду комплексных образований также страховые правоотношения (Райхер В. К. Общественно-/ исторические типы страхования. М.—Л., 1947, с. 186—196).

"2 Граве А. К., Лун ц А. А. Страхование. М.. 1960, с. 18—29. 63 Я к о в л е в В. Н. Страховые правоотношения в сельском хозяйстве. Кишинев, 1973, с. 127.

89


выдвигается идея создания Жилищного кодекса, проекты которого разрабатывались в 1923—1930 гг. Однако неудачное решение многих вопросов жилищного права в разработанных проектах вызвало острую их критику.64 В Курсе хозяйственного права 1935 г., упоминающем лишь вскользь об имущественном найме, выделяется написанная П. Филиным с участием М. Липецкера ' глава «Основы жилищного права» с включением в нее посвященного договору найма жилищ специального .параграфа.65 Но уже в критически противопоставленном хозяйственно-правовой концепции учебнике гражданского права 1938 г. один из названных авторов, М. С Липецкер, конструирует единый институт имущественного найма, различая в его составе две договорных разновидности: имущественный и жилищный наем.66 Научное обоснование самостоятельности жилищного права в пределах права гражданского впервые было разработано .С. И. Аскназием, в предвоенные годы.67 С тех пор эта самостоятельность, трактуемая то как комплексная, а то и как гражданско-правовая, никем серьезно не оспаривалась. Наоборот, появились общетеоретические исследования самих жилищных правоотношений,68 сопровождаемые рекомендацией , свести воедино все обращенные к ним правила69 или даже затрагивающие любые случаи пользования жильем .все вообще юридические нормы.70 В настоящее время ставится вопрос об издании общесоюзных Основ жилищного законодательства и республиканских Жилищных кодексов. Но уже со времени второй кодификации советского гражданского законодательства юридическое обособление жилищных правоотношений было окончательно закреплено, а тем самым сузились и типовые масштабы договора имущественного найма, начертанные при проведении первой кодификации.

Дело, однако"; не только в эволюции взглядов на типологическую систему договорного права первых советских граждан-ско-правовых кодификации. ,Не менее ощутимо сказывалась неполнота закрепленного в них перечня с последующим ее устранением путем использования" приемов двоякого рода.

64 Например: Раевич С. И. 1) Оппортунизм и бесперспективноеть в проекте Жилищного кодекса РСФСР.—«Советское государство и революция права», 1931, № 5—6, с.'151—161; 2) Проект, отставший от жизни.—«Жилищная кооперация», 1931, № 7—8, с. 58—60.

65 Курс советского хозяйственного права. ' Под ред. И. Доценко, т. 2 с. 434—497.

66 Гражданское право. Коллектив ВИЮН, т. 2, с. 112—137.

67 Аскназий С. И. Советское жилищное право. Л^., 1940.—Внесенные автором в его концепцию коррективы см.: Аскназий С. И., Б р а у д е И. Л., Пергамент А. И. Жилищное право. М., 1956.

68 Б а с и н Ю. Г. Вопросы советского жилищного права. Алма-Ата, 1963.

69 Чигир В. Ф. Советское жилищное право. Минск, 1968, с. 77 и ел.

70 Толстой Г. К. (Ю. К.) Кодификация гражданского законодательства в СССР (1961—1965 гг.). Автореф. докт. дис. Л., 1970, с. 30—31.

90


Во-первых, некоторые договорные институты конституировались вне рамок ГК, посредством издания специальных законодательных актов, обычно относящихся к отдельным видам или даже целым отраслям хозяйственной деятельности.

Так обстояло, в частности, с договорами перевозки и примыкающими к ним иными транспортными договорами (буксировки, экспедиции, эксплуатации железнодорожных подъездных путей необщего пользования). Начиная с Устава железных дорог 1922 г., регулирующие их юридические нормы инкорпорируются в кодексах или уставах, приуроченных к различным видам транспорта. Отсюда доктринальная тенденция увязать перевозку с ближайшими по ^держанию договорными типами ГК, объявив ее разновидностью подряда71 либо органическим сочетанием множества договорных элементов — не только подряда, но также хранения, найма, поручения.72 И только окончательно утвердившееся господствующее воззрение на перевозку как гражданско-правовой договор самостоятельного типа73 создало предпосылки для формирования одноименного института в Основах гражданского законодательства 1961 г. и изданных в соответствии с ними республиканских ГК 1963—1964 гг. Кроме того, императивная предустановленность условий массовых перевозок в соединении с буквальным текстом отдельных

- законодательных актов наталкивала и вовсе на мысль о бездоговорном регулировании перевозочных отношений.74 Но благодаря наметившемуся в конце 40-х годов общему усилению роли договора в хозяйственной жизни страны антидоговорная концепция устраняется вначале из учения о правовых формах

-перевозочных процессов,75 а затем и из- самого гражданского законодательства.76" Если отголоски былой дискуссии еще и прослушиваются, то разве лишь в признании планово-договорных правоотношений по грузовым перевозкам развивающимся

71 Например: Гусаков А. Г. Железнодорожное право по законодательству СССР. М„ 1929, j:. 46.

72 Например: Самойлович П. Д. Договор морской перевозки по советскому праву. М., 1952, с. 12.

73 Развернутую характеристику этой позиции см: Яичко в К. К. Договор железнодорожной перевозки грузов по советскому праву. М., 1958;

Маковский Л. А. Правовое регулирование морских перевозок грузов. Л., 1961; Ходун о-в М. Е. Внутренневодное право. М., 1945; Шварц X. И. Правовое регулирование перевозок на автомобильном транспорте. М., 1966;

Савичев Г.П. Договор воздушной перевозки. М., 1963.

74 Агарков М. М. 1) Юридическая природа железнодорожных перевозок.—«Право и жизнь», 1922, № 2, с. 29—40; 2) Обязательство по советскому гражданскому праву, с. 128.

75 См. ее первоначальную критику в написанной 3. И. Шкундиным (быв-. шим единомышленником М. М. Агаркова по антидоговорной концепции) гла-'ве о перевозках в учебнике: Советское гражданское право. Под ред. Д. М. Генкина (1 т.) и С. Н. Братуся (2 т.), М., 1951, т. 2, с. 188.

См. УЖД СССР 1954 г., пользующийся термином «договор», в отличие от УЖД 1935 г., который этого термина вовсе не употреблял.

91


единым обязательством77 или соединяющим принадлежащие их участникам плановые обязанности, с одной стороны, и договорные, с другой.78 Для конкретного же содержания договорной конструкции небезразлично развиваемое в ряде литературных источников учение о так называемом транспортном праве. Провозгласив его частью хозяйственного права, нельзя было бы отстаивать юридическую целостность договора перевозки, тогда как, выделяя законодательство о транспорте в виде обособленного образования внутри не правовой, а только законодательной системы, можно оставить в полной неприкосновенности типовую значимость договора перевозки для одной лишь отрасли гражданского права.79

Во-вторых, договорные институты, не упоминаемые ГК, зачастую хотя и затрагивались текущим законодательством, но не более чем фрагментарно с сосредоточением каждого вновь издаваемого нормативного акта лишь на разрозненных случаях практического их использования.

Так обстояло, в частности, с договором хранения, законодательное нормирование которого в 20-х годах не шло дальше складского хранения, в 30-х годах учитывало также хранитель-ские операции ломбардов, а аналогичные функции транспортных' предприятий всегда встречали неизменное внимание со стороны действующих на разных видах транспорта кодексов, уставов или правил. Поэтому столь же фрагментарным было и изначальное исследование этого договора, проходившее в отдельных -своих воплощениях мимо свойственного многообразным его разновидностям юридического единства.80 Изданная в 1927 г. монография М. В. Зимелевой, представляя одно из заметных явлений в литературе по рассматриваемой тематике, концентрировалась всецело на складском хранении, которое если и включалось в сопоставительный перечень вместе с другими разновидностями одноименного договора, то лишь как предпосылка для вывода, будто «юридическая близость между перечисленными институтами отсутствует почти совершенно».81 Вплоть до издания учебника по гражданскому праву 1938 г., соответствующая глава которого также принадлежит перу

"Алексеев С. С. Гражданская ответственность за невыполнение плана железнодорожных перевозок грузов. М., 1955, с. 43.

78 В соответствии с этой идеей построена книга: Смирнов В. Т. Права и обязанности участников договора грузовой перевозки. Л., 1969.

79 Подробнее: Тарасов М. А. Транспортное право. Ростов н/Д, 1968, с. 6—14.

80 Единственным в этом смысле исключением в литературе 20-х годов была небольшая статья Маркова (инициалы не указаны), выявляющая юри--дическую природу хранения целиком на основе сравнительного его анализа с поручением, наймом и займом (Марков. Договор поклажи. — «Рабочий суд», 1926, № 9, с. 611—616.)

81 3 и мелев а М. В. Поклажа в товарных складах. М., 1927, с. 28.

92


М. В. Зимелевой,82 хранение не находило полнообъемного описания и в учебной литературе.83 Однако все учебники и учебные пособия, публиковавшиеся позднее, включали его как одну из непременных своих тем в соответствии с утвержденными для советского гражданского права общеобязательными учебными программами. Уже в начале 50-х годов защищаются две кандидатские диссертации о договоре хранения,84 а в 1954 г. он в числе других обязательств отдельных видов подвергается научно-монографическому , исследованию.85 Таким путем и была подготовлена почва для нормативной фиксации этого договора в обобщенном виде при разработке изданных в 1963—1964 гг. новых ГК союзных республик.

Параллельно с наращиванием договорных типов, не вошедших .в первую типологическую систему гражданско-правовых договоров, ее динамическое развитие протекало в форме постоянного обогащения новыми разновидностями едва ли не каждого из соединенных в этой системе типовых подразделений. Нужно лишь не забывать, что логическое соотношение не всегда корреспондирует хронологической последовательности формирования типа договора и конкретной его разновидности. Вот одна из ярчайших тому иллюстраций.

В целях привлечения частного капитала к оказанию услуг и производству работ для государства и его органов 30 сентября 1921 г. было утверждено Положение о государственных подрядах и поставках.86 Это, следовательно, произошло немногим более, чем за год до появления первого советского Гражданского кодекса—принятого 31 октября 1922 г. ГК РСФСР. Тем не менее, как отмечалось в самом крупном исследовании первого из двух названных законодательных актов, «постановления Гражданского кодекса о подряде в догматическом отношении составляют основу, а правила о гос. подрядах некоторый придаток к ним».87 То же самое сказано в другом месте процитированной книги по поводу норм ГК о купле-продаже и правил Положения относительно поставок. «Но исторически дело обстояло как раз наоборот: впервые подверглись законодательной нормировке именно государственные подряды (и поставки,—О. И. Положение 30 сентября 1921 г.), а правила

82 Гражданское право, М., 1938, т. 2, с. 264—279.

83 Беглое его описание см.: С тучка П. И. Курс советского гражданского права. М., 1931. т. 3, с. 109—110.

84 Антонова Л. А. Обязательство хранения в советском праве. Авто-реф. канд. дис.^М., 1950; Ажимов Р. С. Обязательство хранения вещей в советском гражданском праве. Автореф. канд. дис. М., 1952.

88 Граве К.'А. Договор хранения.—В кн.: Отдельные виды т>бяза-.тельств. Под ред. К. А. Граве и И. Б. Новицкого. М., 1954, с.-322—324.

86 СУ РСФСР, 1921, № 69, ст. 549.

"   "Варшавский К. М. Подряды и поставки в Союзе ССР. М., 1925, с. 18.

.                              93


Гражданского кодекса о подряде, (и купле-продаже.—О. И.) явились в значительной степени перифразой этого Положения»88 Поскольку, однако, логическая субординация превалирует над хронологическим приоритетом договорной разновидности перед договорным типом, при издании ГК РСФСР 1922 г. в его текст «были включены общие нормы о подряде и купле-продаже, ко-тррые в части, касающейся прав и обязанностей сторон, в значительной мере воспроизводили правила Положения о гос. подрядах и поставках», тогда как последнее в своем обновленном варианте «подчинило гос. подряд общим нормам Гражданского кодекса о подряде, а поставку—общим нормам о купле-продаже», сохранив «только правила, устанавливающие отступления от этих общих норм».89

И все же нормальным следует признать такое положение, когда разработка общего законодательства о договоре определенного типа предвосхищает установление правил специального нормирования отдельных его разновидностей.

Так было, кроме частных поставок, со всеми разновидностями купли-продажи: продажей в кредит (или в рассрочку платежа), розничной куплей-продажей, продажей жилых строений и т. п. Собственно, продажа в кредит (по современной терминологии) или в рассрочку платежа (по терминологии 20-х годов) также относится к розничной купле-продаже, осуществляемой, однако, по прямому указанию закона относительно перечисленных в нем объектов специально выделенными для подобных целей торгово-розничными предприятиями. При этом в 20-х годах, когда она впервые появилась, цивилистическая литература уделяла значительное внимание как ее общей характеристике,90 так и связанным с нею спорным вопросам, особенно   вопросу о моменте перехода права собственности к покупателю.91 Но поскольку при возрождении в 50-х годах купли-продажи в кредит этот момент был определен достаточно четко самим законом, он освещается в современной литературе в таком же позитивном плане, как и другие отличающие

88 Там -же.

89 Там же, с. 12. — Разумеется, после завершения нэпа и полного вытеснения частного капитала были упразднены также частные подряды и поставки.

е? Например: Виноградов Л. А. Продажа в розницу с рассрочкой платежа. — «Предприятие». 1923, № 4—5, с. 132—133; Граве К. А. Договор купли-продажи в рассрочку. — «Вестник промышленности, торговли и транспорта», 1923, № 3,,с. 76—83; Попов Б. Розничная продажа с рассрочкой платежа.—«Право и жизнь», 1925, № 2—3, с. 34—41. Подытоживающее значение для исследований этого периода имела книга К. М. Варшавского. (Варшавский К. М. Купля-продажа в рассрочку. М., 1930.)

91 Шаргородский М. Д. О праве собственности при купле-продаже в рассрочку платежа. — «Вестник советской юстиции», 1926, № 20, с. 794— 796; Удинцев В. А. Договор купли-продажи и право собственности. — Известия Азербайджанского ун-та, 1926, т. 6—7, с. 189—241.

S4


указанный договор юридические признаки.92 Что же касается розничной купли-продажи вообще, то научное внимание к ней не ослабевало на протяжении всей истории цивилистической мысли в СССР, начиная с работ Н. Г. Вавина, И. И. Звягин-ского 20—30-х годов,93 продолжая работами В. В. Котовой, Б. Л. Хаскельберга 50-х годов,94 вплоть до более поздних работ Ю. Я. Львовича, В. Ф. Яковлевой и других 60-х и после- , дующих годов.95 И какие бы авторы к ней ни обращались, она неизменно квалифицируется как такая разновидность купли-продажи, цель которой состоит в систематическом снабжении граждан промышленными изделиями и продовольственными товарами. Остаются непреодоленными разногласия лишь относительно юридических границ этого договорного субинститута. Иногда говорят, что если экономически розничная купля-продажа действительно характеризуется своей предназначенностью для постоянного обслуживания населения, то юридически ею охватываются только отчуждательные сделки организаций государственной и кооперативной торговли.96 В таком случае пришлось бы признать, что, например, торговля на колхозных рынках опосредствуется особой куплей-продажей, исключаемой из розничного товарооборота юридически, но экономически остающейся в его составе. Во избежание подобных неоправданных осложнений нужно, по-видимому, ориентироваться на объемное соответствие между розничной торговлей в экономическом и правовом смысле, не исключая, разумеется,

•ее собственной внутренней дифференциации.97

•~ м Грибанов В. П.,Кабалкин А. Ю. Правовое регулирование купли-продажи с рассрочкой платежа. — «Советское государство и право», 1960, № 8, с. 103—111; Усманов О. Договор розничной купли-продажи в кредит в законодательстве союзной республики. — «Вопросы кодификации гражданского законодательства союзной республики». Алма-Ата, 1960, с. 123—140;

Я з е в В. А. Договор розничной купли-продажи в кредит. М., 1962. - "Вавин Н. Г. Купля-продажа по Гражданскому кодексу: М., 1923;

Звягинский И. И. Договор купли-продажи в советской розничной торговле. — В кн.: Вопросы советского хозяйственного права. МТ, 1933, с. 223—256.

64 К о т о в а В. В. Договор розничной купли-продажи и охрана прав и интересов покупателей. — В кн.: Правовое регулирование государственной торговли СССР. М„ 1957, с. 150—163; Хаскельберг Б. Л. Договор купли-продажи в розничной торговле.—Учен. зап. Томского ун-та, 1957, № 33, с. 77—88.

"-Львович Ю. Я. Охрана интересов покупателей. М., 1966; Яковлева В. Ф. Обязательства по передаче имущества в собственность. — В кн.:

Гражданско-правовая охрана интересов личности. М., 1969.

«в Такова, в частности, точка зрения В. И. Кофмана (Советское гражданское право. Под ред. О. А. Красавчикова. В 2-х т. М., 1968—1969. Т. 2, с. 23).

97 Не останавливаясь на других разновидностях купли-продажи, следует

• обратить внимание на многостороннюю научную разработку сделок ло отчуждению жилых домов, освещаемых в большом числе литературных источников, среди которых особого упоминания заслуживают книга: Б р а у д е И. Л. Право на строение и сделки по строениям. М., 1954; Масло в В. Ф. Правовые вопросы индивидуального и коллективного строительства в городах и рабочих поселках. Харьков, 1960.

95


Такая же картина, как при купле-продаже, вырисовывалась в связи с разновидностями подряда и имущественного найма. Оставляя в стороне частные подряды, разделившие судьбу частных поставок, можно констатировать, что все прочие разновидности подрядного договора; в том числе практически наиболее существенный договор бытового заказа,98 складывались после появления исходного для них общего договорного типа. Аналогичным образом происходило обособление бытового проката " внутри института имущественного найма При этом, в отличие от розничной купли-продажи, бытовой заказ и бытовой прокат каких-либо споров относительно их экономической сущности и правовой природы в цивилистической теории не вызывали. Дискуссия велась и продолжает развертываться по поводу сопряженных с ними многочисленных конкретных вопросов (о правах и обязанностях сторон, о значении гарантийных сроков при бытовом заказе, о субъекте ответственности за причинение вреда при использовании предметов бытового проката и т. п ). Но как ни разнохарактерны защищаемые отдельными авторами теоретические выводы, объединяющая их во всех случаях общая посылка заключается в стремлении обеспечить из числа двух договорных контрагентов максимально возможные преимущества заказчику и нанимателю путем возложения повышенных обязанностей на организации бытового и прокатного обслуживания100 Это и понятно, если учесть, что никакими иными целями, кроме обусловленных вниманием к интересам потребителя, отпочкование перечисленных договорных разновидностей не предопределялось.

Но далеко не во всех случаях внутренняя дифференциация того или иного договорного типа исчерпывалась подчиненностью одним лишь задачам подобного рода- Например, в 1926 г. ГК РСФСР, как и гражданские кодексы других союзных республик, дополняется ранее отсутствовавшим в нем институтом договора комиссии. После этого в разное время до 60 х годов включительно складывались такие специальные его разновидности, как сделки комиссионных магазинов, комиссионная продажа автомобилей, реализация на комиссионных началах излишков сельскохозяйственной продукции колхозов предприятиями потребительской кооперации, комиссионная продажа излишних материальных ценностей социалистических органи-

98 Катанян Н Г. Договор подряда с организациями бытового обслуживания. М, 1964

99 Первушина А П. Договор бытового проката. М, 1964

100 Ср П о т ю к о в А Г. Обязательства по передаче имущества в пользование и Яковлева В Ф Обязательства по производству работ — В кн.:

Гражданско правовая охрана интересов личности Под ред. Б Б. Черепахина. М, 1969 с точкой зрения А Ю Кабалкина (КабалкинА Ю Правовое положение граждан в отношениях по обслуживанию. — В кн.: Гражданско-правовое положение личности в СССР. М, 1975}

96


заций через систему Госснаба СССР и Сельхозтехники и др. В приведенном перечне явственно различаются такие разновидности названного договора, которые (как, например, сделки комиссионных магазинов) введены для обслуживания населения, и те из них (как, например, комиссионная продажа излишних материальных ценностей), к использованию которых могут прибегать только социалистические организации Из этого проистекает разная направленность связанных с ними теоретических поисков В первом случае стремятся выяснить, относится ли комиссионная торговля к розничной, входит ли она в группу договоров обслуживания населения и т. п. Во втором же случае на передний план выдвигается уже другая проблематика: считать ли комиссионную сделку хозяйственным договором, применимы ли к ней хотя бы субсидиарно нормы, обращенные к сходным хозяйственным договорам, и т п 101

Но продолжающиеся теоретические поиски оставляют теперь непоколебленным тот непреложный факт, что указанные и многие другие обособленные разновидности сложившихся в общем виде самостоятельных договорных типов перестали быть предметом рекомендаций, адресованных будущему закону. Получив легальное признание в-Основах или ГК, а отчасти в некодифицированном текущем законодательстве, они исследуются в составе действующих правовых образований как объект всестороннего изучения, а в необходимых случаях и дальнейшего совершенствования.

Особая роль в типологическом генезисе советского договорного права принадлежит договорам, рассчитанным всецело на социалистические условия хозяйствования и вводимым для использования в отношениях между социалистическими организациями Среди этих договоров поставка занимает несомненно ведущее место не только по практической своей значимости, но и чисто исторически.

Впервые термин «поставка» воспринимается советским законодательством в начале 20-х годов, когда были внедрены практиковавшиеся в период нэпа частные подряды и поставки. Вслед за законом они рассматривались тогда и в цивилистической литературе как разновидность купли-продажи, причем разновидность, лишь условно отличимая от исходного для нее

101 Из ранних работ по этой теме см- Краснокутский В А Договор комиссии М, 1925, Шахназаров А Договор комиссии—В кн Вопросы торгового права и практики Л , 1926, с 79—98 Позднее комиссия освещалась в ряде работ, и в том числе Красавчиков О А, Яку ш е в В С Договор комиссии по советскому гражданскому праву Свердловск, 1957 ФедоровИ В О договоре комиссионной продажи сельскохозяйственной'продукции—Учен зап ВЮЗИ, 1957, вып 3, с 71—103, Яковлева В Ф Договор комиссионной продажи сельскохозяйственной продукции М., 1957

97


вида.102 Но в то же самое время постепенно вводились набирай-шее все более широкий размах плановое распределение' продукции в области хозяйственных связей между социалистическими организациями. Это существенно новое экономико-правовое явление встречало неоднородную доктринальную реакцию, включая полное отрицание его приспособленности к договорному опосредствованию или во всяком случае к оформлению граж-данско-правовым, а не административно-хозяйственным или просто хозяйственным договором. Отвлекаясь же от дискуссии по поводу отраслевой принадлежности заново созданного правового феномена, можно утверждать, что уже к началу 30-х годов если не договорная, то обязательственно-правовая его сущность находила едва ли не всеобщее признание. Вопрос лишь в том, какой типовой квалификации этого обязательства отдавалось теоретическое предпочтение. А он на протяжении более 40 лет интенсивно исследуется советской гражданско-правовой наукой.

В результате его исследования в 30-х годах .лишь Г. Н. Амфитеатров приходил к выводу, что под влиянием многоотраслевого разветвления советского экономического оборота когда-то единая купля-продажа перестала существовать, уступив место ряду самостоятельных хозяйственно-оперативных договоров, включая договор поставки планово-распределяемой продукции.103 Но вскоре и он изменил свою точку зрения, заявив, что в прошлом разобщенные договоры «все более объединяются... по своему хозяйственному назначению как договоры купли-продажи в системе оптовой торговли, с одной стороны, и как договоры купли-продажи в розничном обороте, с другой».'04 Господствующий же взгляд был таков, что «и производственное, и потребительское снабжение, и заготовки представляют собой отдельные участки единого советского товарооборота. В силу этого юридическая форма товарооборота — купля-продажа — остается в главных своих чертах единой для всех основных участников советского товарооборота; при всех различиях применяемых в них методов планирования остается общим основной признак купли-продажи как особого вида договора — передача товаров в собственность за определенную цену».105 Изложенные воззрения вплоть до начала 50-х годов не переживали серьезных преобразований, и это проявилось

102 М а р т ы н о в Б. С. Купля-продажа и поставка. — «Вестник советской юстиции», 1924, № 1, с. 695—696; Кельман Е. Юридическая природа поставки. — «Еженедельник советской юстиции», 1924, № 3—4, с. 58—59.

103 Амфитеатров Г. Основные черты законопроекта о договорах. М., 1934, с. 49.

104 Курс советского хозяйственного права. Под ред. И. Доценко, т. 2, с. 102.

105 р у б и н ш т е и н М. Б.   Советское хозяйственное право. М., 1936, с. 172.

98


как в широких теоретических разработках,106 так даже в применявшейся юридической терминологии: договор поставки в целом фигурировал под наименованием либо купли-продажи между социалистическими организациями с обозначением его участников поставщиками и заказчиками (покупателями),!07 либо даже собственно поставки с расположением материалов о нем в главе, именуемой общим образом «Договор купли-продажи».108

Но уже начиная с первой половины 50-х годов положение заметно меняется. На теоретическую авансцену выходит завоевывающий себе все возрастающую популярность взгляд, согласно которому поставка — договорный тип самостоятельной значимости, отнюдь не становящийся разновидностью купли-продажи из-за того только, что обнаруживает известное с нею родство по обоюдной их направленности на возмездную реализацию имущества. Гораздо существенней отмеченного общего признака объявляются разделяющие названные договоры кардинальные несовпадения.

По мнению Е. А. Флейшиц, решающая особенность поставки состоит в возможности использовать поставленное имущество лишь в строгом соответствии с начертанным планом целевым его назначением и определении объема приобретаемых покупателем имущественных правомочий самим законом независимо от объема предшествовавших им аналогичных правомочий поставщика.109 Очевидно, однако, что первый момент специфичен не для поставки, а для режима закрепляемого за организациями имущества, тогда как второй момент прослеживается при розничной купле-продаже не менее явственно, чем при поставке.

По мнению С. Н. Братуся, поставка отличается от купли-продажи не двумя указанными моментами, а только одним из них: «Покупатель, получивший вещь в собственность на основе сделки купли-продажи, может распорядиться вещью по своему усмотрению», между тем как продукция, «полученная заказчиком — стороной в договоре поставки, должна быть использована только в соответствии с плановым ее назначением».110 Но подобным образом оказался устраненным один из дефектов конструкции Е. А. Флейшиц при сохранении другого. Ведь правовой режим имущества способами его приобретения не опреде-

106 См, книгу 3. И. Шкундина, где приводимая теоретическая аргументация завершается общим выводом о том, что «договор поставки — это оптовый договор купли-продажи». (Ш к ундин 3. И. Обязательства поставки товаров в советском праве. М., 1948, с. 74.)

107 Гражданское право. Коллектив ВИЮН, т. 2, с. 81 и ел.

108 Гражданское право. Под ред. М. М. Агаркова и Д. М. Генкина, т. 2, с. 3, 17.

109 Отдельные виды обязательств. Под ред. К. А. Граве и И. Б. Новицкого, с. 22—24.

110 Б р а т у с ь С. Н., Л у н ц Л. А. Вопросы хозяйственного договора. М., 1964. с. 6.

99


ляется ни в малейшей степени. Все зависит от того, к какому имущественному фонду приобретенный объект отнесен, какова специальная правоспособность обладающей им организации, выполнению каких плановых заданий подчиняется деятельность обладателя.

По мнению Г. С. Амерханова, договор поставки не связан с переходом права собственности от одного контрагента к другому и, значит, опосредствует, нетоварные отношения, в отличие от купли-продажи, обусловливающей переход права собственности и, следовательно, имеющей дело с отношениями товарными.'" Но, не говоря о купле-продаже между госорганами, так же обходящейся без перехода права собственности, как поставка между кооперативными организациями вне такого перехода не могла бы быть осуществлена, отрицание товарности имущественных отношений, складывающихся на базе государственной собственности, вообще несовместимо ни с их возмездностью, ни со способностью этих отношений быть выраженными в деньгах.

Выдвигались и другие подчиненные той же цели признаки, ни один из которых, подобно рассмотренным, так и не выдержал испытания'критикой. Бесспорно лишь следующее подчеркнутое в литературе обстоятельство: купля-продажа никогда не опирается на обязательные для сторон акты планирования при широчайшем использовании такого приема в .области поставок. И чтобы до конца решить выдвинутую классификационную задачу, требовалось четкое отмежевание всегда неплановой купли-продажи от отдельных случаев поставки, совершаемой .без опоры на плановые предпосылки.

При разработке Основ гражданского законодательства 1961 г. отыскиваемая разграничительная линия была проведена путем указания на то, что не основанный на акте планирования " договор между социалистическими организациями остается поставкой, если обязанность по передаче обусловленной продукции должна быть исполнена в срок, не совпадающий с моментом заключения договора. После принятия Основ закрепленный ими альтернативный критерий (плановость или отдаленность исполнения от заключения договора) привлекает подавляющее большинство изучающих поставку авторов, ссылаются ли они на экономическое единство купли-продажин2 при юридической дифференциации обслуживающих ее институтов или обходятся без такой ссылки.113 Этим, естественно, мно-

111 А м е р х а н о в Г. С. Договор поставки. М., 1957, с. 4.

112 Например: Яковлева В. ф. О понятии договора поставки по советскому гражданскому праву. — В кн.: Проблемы гражданского и административного права. Л., 1962, с. 244.

113 Например: Халфина Р. О. Правовое регулирование поставки продукции в народном хозяйстве. М., 1963, с. 45—46; Кириллова М. Я. Договор поставки. Свердловск, 1974, с. 3—6.

100


голетняя дискуссия полностью не исчерпывается. Известную неудовлетворенность вызывает разграничительный признак, зиждущийся всецело на разрыве во времени заключения и исполнения договора; изредка, но все еще встречаются попытки возродить в противовес господствующим взглядам трактовку поставки как разновидности купли-продажи.114 Но законодательное признание поставки договором особого рода бесспорно явилось своеобразным легальным подытоживанием развития в том же направлении исследующих ее цивилистических учений.

Сходный, но менее продолжительный по времени, процесс наблюдался в анализе поставленного на службу социалистическому хозяйствованию другого договорного института — договора подряда на капитальное строительство.

Начальная стадия законодательного его становления относится к первой половине 30-х годов. И поскольку преобладающим был тогда не подрядный, а хозяйственный метод строительства, литературное освещение подрядно-строительного договора не шло дальше общего описания регулировавших его юридических правил или аналитического выяснения практически значимых частных вопросов.115 Исключение составляет написанная Б. А. Патушинским116 для Курса хозяйственного права значительная по объему глава, явившаяся в сущности первым монографическим исследованием общего комплекса относящихся к этой теме вопросов, включая вопрос о подрядно-строительном договоре.

Во второй половине 30-х годов ввиду выделения строительной индустрии в самостоятельную отрасль народного хозяйства меняется отношение между основными методами строительства:

хозяйственный метод отошел на задний план, уступив ведущее место подрядному методу, который не мог бы быть практически внедрен без широкого использования договорных отношений с обеспечением их надлежащей правовой регламентацией. Это обстоятельство не осталось бесследным для соответствующих научных публикаций, переключившихся теперь на

114 Например: Масевич М. Г. Договор поставки и его роль в укреплении хозрасчета. Автореф. докт. дис. Свердловск, 1966, с. 12.

115 Например: Бешер Д. Л., Песочинский Н. Л. О новом подряд-но-строительном договоре. — «Наше строительство», 1932, № 5—6, с. 239—243;

Романов М. И. Практика Госарбитража по разрешению споров, вытекающих из строительных договоров.— Бюллетень Госарбитража при СНК СССР, 1933, № 2—3, с. 14—18; Лапиров-СкоблоМ. Я. Цена в договоре строительного подряда.—Бюллетень Госарбитража при СНК РСФСР, 1934, № 1, с. 9—11.

in П а т у ш и н с к и и Б. А. Организация капитального строительства. — В кн.: Курс советского хозяйственного права. Под ред. И. Доценко, т. 2, с. 221—302.

101


выявление сущности подрядного договора в строительстве, обоснование оптимальной для него структуры договорных связей и т. п. наряду с многочисленными откликами на повседневные запросы строительной практики.117 Оно отразилось также на учебной литературе, которая с конца 30-х годов неизменно вовлекает в свою орбиту рассматриваемый договор, а 50-е годы были отмечены в той же области интересными книгами, монографическими очерками, диссертациями,118 появление которых не прекращалось и в дальнейшем."9

При этом отраженные в литературе первоначальные научные оценки основывались на предположении, что «договор в строительстве... является по своей юридической природе договором подряда», и лишь «особенности строительства придают ему ряд таких характерных черт, которые отличают строительный договор... от других подрядных договоров».120 Правда, мимоходом высказанное мнение о самостоятельности строительного подряда, подкрепленное ссылкой на обязательные для него плановые основания и применимость исключительно в отношениях между социалистическими организациями, прозвучало еще в 1936 г.121 Но тогда оно не вызвало сколько-нибудь ощутимой поддержки. И только в 1952 г. с присоединением к плановому основанию и субъектному признаку указания на более многочисленные, хотя и менее существенные, другие обстоятельства было вновь провозглашено, что «подрядный договор по строительству в социалистическом праве — это не разновидность договора подряда, а особый, самостоятельный тип дого-

117 Например: Картужанский Л. И. Хозяйственный договор на практике. Л., 1936; Васильев Н. Подрядные отношения по строительству.— «Арбитраж», 1938, № 8, с. 3—8; Патушинский Б. А. Система договорных связей в капитальном строительстве.—«Арбитраж», 1939, № 15—16, с. 22—27;

118 Например: Михайлов П. Д. Договоры и расчеты в капитальном строительстве. М., 1951; Брауде И. Л. Договоры по капитальному строительству в СССР. М., 1952; Басин Ю. Г. Договоры подряда по капитальному строительству в советском гражданском праве. Автореф. канд. дис. М„ 1954; Чигир В. Ф. Договор подряда по капитальному строительству. Минск, 1958; Б а р ы ш е в М. И. Правовые вопросы капитального строительства в СССР. М., 1958; Каравайкин А. А. Правовые вопросы капитального строительства. — В кн.: Вопросы советского гражданского права в практике суда и арбитража. М., 1959.

119 Например: Правовые вопросы строительства в СССР. Под ред. И. Л. Брауде. М., 1960; Каравайкин А. А. Правовые вопросы капитального строительства. — В кн.: Вопросы советского гражданского права. М., 1964; Толстой Ю. К. Договор капитального строительства.—В кн.: Договоры в социалистическом хозяйстве. М., 1964; Кабатов В. А. Правовые проблемы планирования и экономического стимулирования капитального строительства в СССР. Автореф. докт. дис. М., 1970; Правовое регулирование капитального строительства в СССР. Под ред. О. Н. Садикова. М., 1972.

120 Курс советского хозяйственного права. Под ред. И. Доценко, т. 2, с. 280.

121 Картужанский Л. И. Хозяйственный договор на практике, с. 3 и ел.

102


вора в системе договоров».122 Приведенное положение, юридическая незыблемость которого подкреплена его восприятием действующей кодификацией советского гражданского законодательства, тем отличается от аналогичного вывода в исследовании договора поставки, что, утратив элементы какой бы то ни было дискуссионности, стало общепризнанным в наши дни.

Нечто подобное происходило с доктринальным осмыслением банковского кредитования социалистических организаций, которое признавалось разновидностью договора займа до тех пор, пока Е. А. Флейшиц не доказала, что существует широкое понятие заемных правоотношений, в границы которого без всякой взаимозависимости полностью укладываются и договор займа, с одной стороны, и банковское кредитование социалистических организаций, с другой.123 И хотя автор пользуется применительно к обоим договорам термином «разновидность займа», типовая самостоятельность последних вытекает из формулированных им посылок с такой силой логической неизбежности, что может быть констатирована без привлечения дополнительных аргументов.124

То же самое можно было бы сказать и о многих других применяемых в сфере социалистического хозяйствования особых договорных формах. Обычно в момент их появления такие формы стремятся подключать в качестве специфических подразделений к ближайшему по содержанию из числа сложившихся договорных типов. Но как только процесс их нормативного созревания достигает оптимальных масштабов, вдумчивый пересмотр ранее разработанных концепций чаще всего выливается в возведение былых договорных разновидностей в ранг договоров самостоятельной типологической значимости. Таким путем обогащались общие научные представления о системе советского договорного права. Вместе с тем типовая самостоятельность перечисленных и подобных им иных договорных образований явилась предпосылкой для выделения в самой этой

122 Врауде И. Л. Договоры по капитальному строительству в СССР, с. 151.

из флейшиц Е. А. Расчетные и кредитные правоотношения. М., 1956, с. 213—218.

124 В то же время, наряду с гражданско-правовой квалификацией банковского кредитования социалистических организаций (X а л ф и н а Р. О. Значение и сущность договоров в советском социалистическом гражданском праве. М., 1954, с. 170—174; Компанеец Е. С., Полонский Э.-Г. Применение законодательства о кредитовании и расчетах. М., 1967, с. 107 и ел.;

К у н и к А. Я. Кредитные и расчетные отношения в торговле. М., 1970, с. 124—126), в отдельных публикациях отстаивается иная его характеристика—комплексная (Гуревич И. С. Очерки советского банковского права. Л., 1959; Малеин Н. С. Кредитно-расчетные правоотношения и финансовый контроль. М., 1964, с. 35—36) или хозяйственно-правовая (Кузьмин В. Ф. Кредитные и расчетные правоотношения в промышленности. М., 1975, с. 23—39).

103


системе многочленной внутренней совокупности под общим наименованием хозяйственных договоров.

Хозяйственный договор. Впервые термин «хозяйственный договор» появляется в законодательстве 30-х годов,125 и лишь с некоторым предвосхищением закона его включает в научно-практический обиход- советская правовая литература.126 Что же касается обозначаемого этим термином теоретического понятия, то оно уходит своими истоками в распространенную тогда концепцию единого хозяйственного права с неоспоримым приоритетом в его разработке, принадлежащим Г. Н. Амфитеатрову.

Последний, сообразуясь со смыслом хозяйственно-правовой концепции того времени, полагал, что хозяйственные договоры вместе с гражданскими «образуют на данном этапе социалистического строительства единую систему договорных связей».127 Но если гражданский договор объявлялся им формой движения личной собственности, то хозяйственный договор он определял «как форму движения социалистической собственности, организующую хозяйственные отношения между социалистическими предприятиями путем сочетания плана и хозрасчета».128 А это должно было означать, что хозяйственные и гражданские договоры — институты единого хозяйственного права, что в качестве формы движения личной собственности все договорные отношения с участием граждан- на обеих сторонах являются гражданскими и что, сочетая план с хозрасчетом в оформлении движения социалистической собственности, все договорные отношения с участием на обеих сторонах предприятий являются хозяйственными. Менее отчетливо вырисовывалась правовая характеристика договоров граждан с предприятиями, учитывая опосредствование ими движения не только личной, но и социалистической собственности. И уже вовсе невыясненным оставалось классификационное месторасположение . договоров с участием учреждений, которые, персонифицируя дина- ~ мику социалистической собственности, работают не на началах хозрасчета, а в порядке бюджетно-сметного финансирования.

Все, это и явилось поводом для критики разработанного Г. Н. Амфитеатровым понятия, а подчас для отрицания научной приемлемости самой категории хозяйственного договора. «Было бы неверно,—писал, например, Б. М. Рубинштейн,—де-

125 Например: Постановление СНК СССР от 17 марта 1937 г. «О ходе заключения хозяйственных договоров» (СЗ СССР, 1937, № 20, ст. 76).

126 Уже в начале 30-х годов публикуются «Практические указания по составлению хозяйственных договоров». М., 1933; самостоятельную главу.под названием «Советский хозяйственный договор и договорная дисциплина» см. в кн.: Венедиктов А. В. Договорная дисциплина в промышленности. Л., 1935; Картужанский Л. И. 1) Хозяйственный договор на практике. М.—Л., 1936; 2) Хозяйственный договор в промышленности. М.—Л., 1937.

127 Курс советского хозяйственного права. Под ред. И. Доценко, т. 2, с. 40.

"s Там же, с. 39.

104


лить советскую торговлю на два сектора, в каждом из которых господствует свой особый тип договоров». Он спрашивал: «Почему покупку колхозом в магазине инструментов для оркестра за наличный расчет нужно считать договором, в правовом отношении принципиально отличающимся от покупки рабочим нескольких музыкальных инструментов для своей семьи?... Если гражданскими договорами следует называть договоры, характерные для личной собственности, то непонятно, почему они применяются в отношениях между отдельными звеньями общественной собственности? Если гражданский договор представляет собой «форму движения личной собственности», а хозяйственный договор — «форму движения социалистической собственности», то непонятно, куда же следует отнести те договоры розничной торговли, сторонами в которых выступают, с одной стороны, социалистические хозорганы (торговые организации), а с другой — граждане?» И поскольку рассчитывать на ответ, разъясняющий поставленные вопросы, не было видимых осно-. ваний, автор, перечислив их, сам формулирует проистекающий отсюда логический вывод: «Считая, что советское гражданское право охватывает имущественные взаимоотношения как хозор-ганов, так и граждан, мы тем самым должны отвергнуть попытку разделить договоры на хозяйственные и гражданские;

договоры и представляют собой один из важнейших институтов советского гражданского права».129

Впоследствии правовой науке пришлось вернуться к обсуждению вопроса о том, существует ли хозяйственное право со своим собственным понятием хозяйственного договора и возможно ли выделение такого понятия в рамках гражданского права для специфической совокупности регулируемых им договорных отношений. Когда же в конце 30-х годов, была отвергнута концепция единого хозяйственного права, вместе с нею устраняется понятие хозяйственного договара, в значительной степени выходит из употребления и сам этот термин. Лишь .после принятия постановления Совета Министров СССР от 21апреля 1949 г. «О заключении хозяйственных договоров» 130 терминология, исчезнувшая на некоторое время в прошлом, возрождается вновь. Но возрождается именно как терминология, о чем свидетельствуют те многочисленные публикации конца 40—начала 50-х годов, которые, придавая соответствующему термину заглавное значение, не разъясняли его смысла ни понятийно, ни описательно, как будто речь шла о чем-то очевидном и само собой разумеющемся131

129 Р у б и н ш т е и н Б. М. Советское хозяйственное право. М., 1936, с. 143—144.

"» СП СССР, 1949, № 9, ст. 168.

131 Например: Баранов И. Хозяйственный договор — орудие выполнения государственных планов. — «Плановое хозяйство», 1949, № 5, с. 63—72;

Картужанский Л. И. Хозяйственные договоры и арбитраж на современном этапе.—Учен. зап. Ленингр. ун-та, 1951, вып. 3, с. 100—117;

105


Первым автором, обратившимся после неудачной попытки Г. Н. Амфитеатрова к выяснению сути рассматриваемого понятия, был С. Н. Братусь. Ссылаясь на то, что по укоренившейся законодательной и арбитражной практике хозяйственный договор тождественен договору поставки, если включать туда договор об изготовлении и сдаче индивидуального оборудования, он приходил к выводу, что хозяйственно-договорными только и являются «отношения между социалистическими организациями, которые основаны на распределении между ними социалистической продукции в соответствии с государственным планом снабжения народного хозяйства». Сообразно с этим из числа хозяйственных должны быть исключены, с одной стороны, «договоры закупки излишков сельскохозяйственной продукции у колхозов... так как они не могут рассматриваться как формы планового распределения продукции между социалистическими организациями», а с другой стороны, «подрядные договоры по капитальному строительству, договоры перевозки грузов и т. п., ибо эти договоры, хотя и основаны на актах планирования, не опосредствуют процесс обращения в социалистическом обществе».132 Но, помимо сужения понятийного объема хозяйственного договора 'сравнительно как с более поздней, так даже и с той практикой, на которую С. Н. Братусь опирался, предложенная им трактовка расходилась с утилитарным назначением обсуждаемого понятия, которое для того и вырабатывалось, чтобы подчинить определенным общим правилам обнимаемые им многочисленные виды договорных правоотношений. А если хозяйственный договор равнозначен поставке, можно, вместо уд-.воения терминологии, ограничиться только каким-либо одним термином и, конечно же, таким, как поставка с ее четко выраженным содержанием, в отличие от хозяйственного договора, подлинный смысл которого еще ожидает своего выяснения. Вероятно, по этой причине, уступая критикам своего теоретического построения, от него отказался впоследствии и сам автор.133

Дальнейшая разработка той же правовой категории вызвала троякое к ней отношение.

Одно из них можно было бы назвать негативным, наиболее последовательно выраженным в работах Д. М. Генкина, с точки зрения которого хозяйственный — это «по существу любой договор купли-продажи, поставки, подряда и др., заключаемый

Донде А. Я., Фрейдман 3. М., Чирков Г. И. Хозяйстввенный договор и его роль в снабжении народного хозяйства СССР. М., 1953; Т а р н о в-с к а я Е. А. Советский хозяйственный договор и его роль в ускорении оборачиваемости оборотных средств промышленных предприятий. Автореф. канд. дис. Л., 1953; Шалюпа М. П. Хозяйственный договор и его роль в борьбе за план и хозрасчет.— «Советское государство и право», 1953, № 4, с. 80—90.

132 Братусь С. Н., Л у н ц Л. А. Вопросы хозяйственного договора. М., 1954, с. 4—5.

133 См.: Братусь С. Н. Программа КПСС и вопросы советского гражданского права.—«Правоведение», 1961, № 4, с. 34—35.

106


между социалистическими организациями».134 Он является не более, чем обиходным термином, служащим для обозначения всех применяемых в хозяйственной деятельности социалистических организаций гражданско-правовых договоров. Не скрывая за собой какого-либо особого договорного типа, существующего параллельно с прочими гражданско-правовыми договорами, этот термин лишен объективных качеств, требуемых для возвышения до уровня научно-правовых понятий.135

При этом оставалось незамеченным, что, кроме хозяйственного договора, бесплодного в смысле синонима договора гражданского и иррационального в значении конкретного типа договорных обязательств, возможно конструирование соответствующего понятия как видового по отношению к гражданско-правовым договорам и как обобщающего по отношению к разветвленной совокупности договоров различных типов. Что такая возможность реальна и значима, косвенно подтверждено Р. О. Халфиной, когда, выступив, как и Д. М. Генкин, против введения подобного обобщенного понятия, она тем не менее оказалась вынужденной каждый раз вслед за изложением общих норм обязательственного права отмечать приобретаемую ими специфику в области обязательств, которые другими учеными объединяются под наименованием хозяйственных договоров.136 Но это как раз и доказывает, что внутри единой типологической системы наряду с типовой дифференциацией происходит групповая интеграция тех договорных обязательств, которые вследствие своей хозяйственной направленности нуждаются в специфическом нормировании и адекватном ему понятийном обособлении.

Появилось и другое отношение к исследуемой категории, которое вполне могло бы именоваться общеотраслевым, так как отстаивается сторонниками современной хозяйственно-правовой концепции, относящими к разряду хозяйственных все договоры создаваемой ими отрасли хозяйственного права. Правда, в только что охарактеризованном виде это отношение сложилось не сразу. Изданное в 1967 г. учебное пособие по хозяйственному праву определяло хозяйственный договор как «соглашение предприятий, организаций и учреждений, направленное на установление, изменение или прекращение хозяйственных прав и обязанностей».137 Нетрудно заметить, что отличие приведенного определения от того, которым оперирует гражданское законодательство, воплощается единственно в замене слова «гражданские» словом «хозяйственные» права и обязанности. И поскольку здесь же подчеркнуто, что «сторонами хозяйственного обязательства могут быть только предприятия и

134 Гражданское право стран народной демократии. М., 1958, с. 39.

135 См. там же.

136 Гражданское право. Под ред. П. Е. Орловского и С. М. Корнее-ва. В 2-х т. М„ 1969—1970. Т. 1, с. 456—457, 448—451, 465—466 и др.

137 Хозяйственное право. Под ред. В. В. Лаптева. М., 1967, с. 134.

107


организации, обладающие правами юридического лица»,188 а в другом месте разъяснено, что имущественные отношения юридических лиц регулируются нормами гражданского законодательства,138 не остается почвы ни для какого другого вывода, кроме того, что хозяйственный — это по сути дела гражданский договор. Удовольствоваться подобным выводом хозяйственно-правовая концепция, естественно, не могла, а для его дезавуирования пришлось испробовать многочисленные меры. Самая, казалось бы, радикальная из их числа — переход от гражданско-право-вого института юридического лица к хозяйственно-правовому институту наделяемого компетенцией хозоргана.140 Но подстерегающие эту рекомендацию практические затруднения состоят в том, что способность к участию в хозяйственных договорах обеспечивается далеко не всякой компентенцией, и как только начинают выявлять необходимые для такого участия конкретные свойства, так сразу же обнаруживается полное их совпадение с гражданской правосубъектностью юридического лица. Не меньше надежд возлагалось на другую меру — расширение понятия хозяйственного обязательства до пределов, при которых гражданско-правовая его принадлежность исключалась бы обобщенным триединством товарно-денежных (хозяйственно-договорных) , управленческих и внутрихозяйственных обязательств.141 Но намеченная цель оказалась недостижимой и на этом пути, ибо, раз имеется трехчленная общность, должно существовать трехчленное различие, вынуждающее к признанию того неоспоримого факта, что именно товарно-денежными (хозяйственно-договорными), а не внутрихозяйственными или управленческими обязательствами «опосредствуются хозяйственные отношения... между субъектами, обладающими правами юридического лица».'42 Тщетна и последняя по времени попытка оторвать хозяйственно-договорные обязательства от гражданского права, назвав их оперативно-хозяйственными 143 взамен ранее введенного теми же авторами термина «товарно-денежные обязательства». Существенно ведь название не само по себе, а в соединении со смысловой его нагрузкой. Мало сказать — «оперативно-хозяйственные обязательства». Нужно объяснить, что это такое. А если имеются в виду по-новому обозначенные, но в действительности те же самые товарно-денежные (хозяйственно-договорные) обязательства, то граждан-

138 Хозяйственное право. Под. ред. В. В. Лаптева. М., 1967, с. 135.

139 Л а п т е в В. В. Правовое положение государственных промышленных предприятий. М., 1963, с. 21—22.

'"Лаптев В. В. К совершенствованию хозяйственного законодательства.—«Советское государство и право», 1967, № 7, с. 96.

141 Т а н ч у к И. А., Е ф и м о ч к и н В. П., А б о в а Т. Е. Хозяйственные обязательства, с. 31—122.

142 Там же, с. 29.

143 Теоретические проблемы хозяйственного права, с. 203.

108


екая правосубъектность, изгнанная на словахт-должна быть все равно привлечена на деле как необходимая предпосылка реального их установления. Круг, таким образом, опять замкнулся, и хозяйственные договоры, истолкованные в духе учения о хозяйственном праве, благодаря его собственной аргументации возвращаются снова (в который раз!) под эгиду права гражданского.

При таких обстоятельствах едва ли можно удивляться тому, что, кроме авторов, обходящих проблему отраслевой квалификации полным молчанием, все остальные исследователи хозяйственных договоров выступают с цивилистической их трактовкой. В этом заключается третье, наиболее распространенное, но по конкретному своему содержанию далеко не однозначное отношение к той же категории. Тут нужно различать широкое и узкое определение соответствующего понятия.

Наиболее широкое определение принадлежит В. Н. Можейко, который в то же время относится к числу авторов, не говорящих . ни слова об отраслевой принадлежности этого понятия. С его точки зрения, «хозяйственные договоры — договоры, заключаемые между социалистическими организациями и направленные на достижение определенных хозяйственных целей».144 Но так как хозяйственным целям могут быть подчинены любые договоры с подобным составом участников, все они, согласно приведенному определению, должны признаваться договорами хозяйственными. Аналогичный вывод вытекает из определения Е. Д. Шешенина, если учесть, что экономические отношения в СССР подчиняются действию объективного закона социалистической планомерности, а к хозяйственным отнесены «договоры, которые опосредствуют плановые хозяйственные, экономические отношения по передаче имущества (товаров), выполнению работ, оказанию услуг и т. д.».145 То же самое следует сказать об определении В. И. Давыдова, в котором хотя и отмечены специфические для хозяйственных договоров объектные и субъектные признаки,146 но в интерпретации настолько своеобразной, что они лишаются всякой специфичности. Относитель-. но объектного признака — разрешения хозяйственно-экономических задач — этого не нужно и доказывать. При ближайшем . же рассмотрении аналогично проявляет себя также субъектный признак. Действительно, по мысли автора, он заключается в предопределяемости участников хозяйственного договора актом планирования или обращенным к ним законодательным актом.

и4 Можейко В. Н. Хозяйственный договор в СССР. М., 1962, с. 9. 145 Ш е ш е н и н Е. Д. К вопросу о понятии хозяйственного договора и его соотношении с договором хозяйственных услуг. — Сборник ученых трудов. Свердловск, 1964, вып. 4, с. 230.

""Давыдов В. И. Законодательство о хозяйственных договорах. Кишинев, 1972, с. 12.

109


Но если в последнем случае, как утверждает сам В. И. Давыдов, достаточно указания на то, что договоры о реализации продукции, не распределяемой в плановом порядке, совершаются по собственному усмотрению изготовителя и потребителя (п. 66 Положения о социалистическом государственном производственном предприятии),147 значит, вместе с плановыми характер хозяйственных приобретают и все доступные социалистическим организациям неплановые договоры. А поскольку, за единичными изъятиями, им доступны любые договоры гражданского права, становится излишним не идущее при подобных посылках дальше терминологического дублирования понятие хозяйственного договора. Изложенные соображения и послужили мотивом к разработке одноименного более узкого понятия в противовес ставшему весьма распространенным предельно широкому его истолкованию. Первый шаг в этом направлении был сделан в 1962 г. Н. И. Красновым и Г. И. Хайдасом, которые к обязательным признакам хозяйственного договора отнесли: заключение его хозяйственными организациями; обслуживание основной деятельности хозяйственных организаций;

наличие планового акта как основания договора.148 К сожалению, ни один из приведенных признаков требуемого размежевания не обеспечивает. Объявив возможными участниками таких договоров одни /только хозяйственные организации, пришлось бы тождественные по содержанию договорные обязательства включать в состав хозяйственных или выводить из этого состава в зависимости от приурочения их к потребностям хозяйственной организации или бюджетного учреждения. Тенденция к наметившейся раздвоенности еще более усиливалась бы признаком основной деятельности, ибо вследствие этого даже в отношениях между самими хозяйственными организациями причастность заключенных договоров к хозяйственным определялась бы не общей их целенаправленностью, • а конкретным предназначением в экономической сфере обслуживающего и обслуживаемого контрагента. Аналогичное действие имел бы и признак плановости, учитывая, что многие из заключаемых хозяйственными организациями договоров должны опираться на акты планирования в одних случаях и могут быть совершены без таких предпосылок в других.

Важно, однако, подчеркнуть, что плановость приравнивается в приведенном высказывании не к общей подчиненности задачам выполнения плана, а к акту планирования как юридическому основанию заключаемого договора. Если плановый — это любой договор, тем или иным образом связанный с обеспече-

147 Д а в ы д о в В. И. Законодательство о хозяйственных договорах. Кишинев, 1972, с. 10.

148 Краснов Н. И., Хайдас Г. И. Рецензия на книгу В Н. Можейко «Хозяйственный договор в СССР»,— «Советское государство в право», 1962, № 11, с. 44.

110


нием заданий народнохозяйственных планов, как полагают некоторые авторы,149 тогда все без изъятия договорные отношения социалистических организаций нужно относить к плановым и, значит, хозяйственным.150 Ориентируясь же на теоретические посылки, выдвинутые Н. И. Красновым и Г. И. Хайдасом, можно констатировать, что договор становится плановым, лишь когда он юридически основывается на акте планирования, обязательном для его участников. Этот вывод приобретает особую научную значимость потому, что все плановые договоры в таком их понимании применимы исключительно в отношениях между социалистическими организациями, служат достижению определенных хозяйственных целей и подчинены особому правовому режиму, представляя, вне всякого сомнения, договоры хозяйственные.

Куда более значительные трудности выступают перед исследованием начиная с того момента, когда оно переключается на выявление хозяйственной природы совершаемых социалистическими организациями неплановых договоров. Именно здесь и должны быть отделены от хозяйственных общегражданские договоры, характеризующиеся тождественным субъектным составом и совпадающей экономической целенаправленностью. Пути такого отделения определяются тем, что образуемое на этой основе юридическое понятие призвано содействовать обобщенной фиксации специфического правового режима, установленного для целой совокупности обязательственных правоотношений. Но если в состав хозяйственных уже введены плановые договоры, то принципиальное единство правового регулирования может быть сохранено при подключении к ним только однородных по типу или обязательности заключения договоров неплановых. Например, неплановая поставка оправдывает такое подключение потому, что вместе с плановой обнимается единым договорным типом, а не основанный на акте планирования договор банковского счета становится хозяйственным по той причине, что, как и плановый, обеспечен обязательностью своего

149 Львович Ю. Я. Плановые предпосылки договоров поставки и купли-продажи товаров народного потребления. — «Советское государство и право», 1962, № 4, с. 81; Шелестов В. С. Хозяйственные договоры. Харьков, 1965, с. 13—14; Вердников В. Г. Проблемы хозяйственного договора по советскому праву. Автореф. докт. дис. М., 1968, с. 20.

150 К такому выводу и приходит А. Г. Быков, движимый не только приверженностью к хозяйственно-правовой концепции, но и указанным взглядом на сущность планового договора. (Быков А. Г. План и хозяйственный договор. М., 1975, с. 19—29). Менее последовательна позиция В. С. Шелестова и В. Г. Вердникова, которые, как и А. Г. Быков, признают плановыми все договоры социалистических организаций, но из их числа относят к хозяйственным те, которые отражают связь между планами производственно-хозяйственной деятельности договорных контрагентов (Вердников В. Г. Проблемы хозяйственного договора по советскому праву, с. 7) или опосредствуют реализацию установленных их контрагентам плановых заданий по прибыли (Шелестов В. С. Хозяйственные договоры, с. 30).

Ill


заключения. Сведя воедино все охарактеризованные признаки, хозяйственный договор определяют как плановый и однохарактерный ему по типу или обязательности совершения неплановый договор, заключаемый социалистическими организациями и обслуживающий их хозяйственную деятельность.151

В литературе это определение было встречено по-разному. причем, не говоря о критиках, отвергающих его целиком,152 оно вызвало.неудовлетворенность в определенных своих частях и у некоторых авторов, разделяющих его в принципе.

М. И. Брагинский, восприняв признак однохарактерности плановым договорам хозяйственных неплановых договоров, вместо обслуживания хозяйственной деятельности вообще предпочитает вслед за Н. И. Красновым и Г. И. Хайдасом говорить об обслуживании основной деятельности хозяйственных организаций. Такая замена обусловлена тем, что «социалистические организации, включая хозрасчетные предприятия и госбюджет-ные учреждения, наделяются гражданской правосубъектностью лишь для хозяйственной деятельности. Уже в силу специальной правоспособности юридических лиц любая сделка социалистических организаций, а не только хозяйственный договор, должна быть в конечном счете направлена на обслуживание хозяйственных потребностей контрагентов».153 Но и признак основной хозяйственной деятельности привлекается автором с существенной его переработкой. Имеется в виду не конкретная целенаправленность, а «способность соответствующего хозяйственного правоотношения как определенной абстракции, независимо от того, какие социалистические организации и для достижения какой именно цели его заключают в данных конкретных условиях, непосредственно обслуживать основную деятельность хозяйственных организаций».154 Так, даже в отношениях с учреждением поставка остается договором хозяйственным, ибо абстрактно она способна связывать поставщика и с таким •юкупателем, которому поставляемая продукция необходима для повседневного хозяйствования, в отличие .например, от ремонта счетных или пишущих машин, который, воплощая основную хозяйственную деятельность ремонтирующей организации, никогда не мог бы приобрести подобного значения для

151 См.: Договоры в социалистическом хозяйстве. Под ред. О. С. Иоффе. М., 1964, с. 11; Иоффе О. С. План и договор в социалистическом хозяйстве. М., 1971, с. 74; Калмыков Ю. X. Хозяйственный расчет и гражданское право. Саратов, 1969, с. 179—180; Овчинников Н. И. Понятие и классификация хозяйственных договоров. Владивосток, 1970, с. 14—33.

152 Из новейших литературных источников, например: Масевич М. Г., Покровский Б. В., Сулейменов М. К. Правовые формы хозяйственного расчета производственных объединений и предприятий. Алма-Ата, 1975, с. 188—203.

153 Б р а г и н ски и М. И. Общее учение" о хозяйственных договорах. Минск, 1967, с. 17. •" Там же, с. 21.

112


организации обслуживаемой. Присоединив же к двум перечисленным никем не оспариваемый третий признак хозяйственно-договорных отношений, отражающий специфику их субъектного состава, М. И. Брагинский формулирует итоговый вывод о том, что «хозяйственными являются планируемые, а в специально предусмотренных законом случаях совпадающие с ними по содержанию регулируемые договоры -социалистических организаций, которые, как таковые, имеют целью непосредственное обслуживание основной деятельности хозяйственных организаций».155

В полемике с аргументами и выводом М. И. Брагинского нами уже были в свое время отмечены их уязвимые места.156 Во-первых, неверно утверждение, будто специальная правоспособность юридического лица целиком совпадает со способностью к совершению сделок, обслуживающих'ту или иную хозяйственную его деятельность, так как на самом деле границами этой правоспособности охватываются и многие другие сделки — по культурному обслуживанию трудового коллектива, удовлетворению бытовых нужд работников, проведению праздничных мероприятий и т. п. Во-вторых, признак обслуживания не любой, а только основной хозяйственной деятельности, при сохранении недостатков своего разработанного Н. И. Красновым и Г. И. Хайдасом прототипа, крайне затруднителен практически, вынуждая устанавливать его не столько по фактической устремленности каждого заключенного договора, сколько-путем отыскания среди необозримого множества хозяйственных процессов хотя бы одной соответствующей ему конкретной ситуации. В-третьих, признак однотипности плановым всех неплановых хозяйственных договоров в обновленной словесной формулировке утрачивает свою доказательственность -ввиду того;

что оговорка относительно случаев, предусмотренных законом, лишена реальной основы (действующий закон ни одного такого случая не оговаривает), а ссылка на совпадающее их содержание опровергается эмпирически (хозяйственные договоры банковского счета или на эксплуатацию железнодорожных подъездных путей необщего пользования ни с одним из плановых договоров по содержанию не совпадают).

Но едва успели' появиться изложен-ные контрвозражения, как позиция их автора подверглась критике с совершенно иной стороны.

А. А. Собчак, соглашаясь с тем, что все основанные на актах планирования договоры являются хозяйственными, усомнился в обязательности такого же качества для однотипных им неплановых договоров. Взять хотя бы складское плановое

166 Брагинский М. И. Общее учение о хозяйственных договорах. Минск, 1967, с. 17.

""Иоффе О. С. План и договор в социалистическом хозяйстве, р. 75—77,

113


и неплановое хранение: первое бесспорно относится к хозяйственным договорам, тогда как однотипное ему второе должно быть, по мнению А. А. Собчака, оставлено в числе договоров общегражданских. Значит, дело не в признаке однотипности, а в совершенно иных обстоятельствах, обусловленных тем, что хозяйственные цели достигаются социалистическими организациями при помощи договоров двоякого рода. Одни, как, например, поставка, обретя типовую самостоятельность, применимы исключительно в отношениях между социалистическими организациями и потому входят в разряд договоров хозяйственных, основаны ли они на акте планирования или не требуют его издания. Другие, как, например, хранение, доступны также гражданам и, чтобы тем не менее стать хозяйственными договорами, должны быть заключены социалистическими организациями во исполнение акта планирования. Соответственно «хозяйственными договорами признаются договоры, заключаемые между социалистическими организациями независимо от степени предопределенности их планом, если они выделились в самостоятельный договорный тип, а также заключаемые между ними общегражданские договоры, если они имеют плановый характер».157

Отвечая на критические замечания А. А. Собчака, следует отметить, что с точки зрения критикуемого им понятия ни один однотипный плановому неплановый договор, если он служит достижению хозяйственных целей и применим лишь в отношениях между социалистическими организациями, не может быть оставлен за пределами хозяйственных договоров. Это относится также к неплановому складскому хранению ввиду его использования в хозяйственных целях лишь социалистическими организациями и подчинения в принципе тому же специфическому правовому режиму, что и установленный для однотипного с ним планового складского хранения. Что же касается других приводимых автором примеров, то они либо сходны с рассмотренным, либо не имеют отношения к возникшему спору. Так, комиссия никогда не определяется актами планирования, и проконтролировать на ее материале правильность признака однотипности плановым неплановых хозяйственных договоров вообще невозможно. Подобная возможность не возникает и на почве купли-продажи, если^не забывать, что лимитированная продажа материальных ресурсов социалистическим организациям является поставкой в полном соответствии со ст. 44 Основ, несопоставимой по критерию однотипности с каким угодно видом купли-продажи в смысле ст. 39 Основ.

Переходя от ответа на критику к оценке формулированных А. А. Собчаком позитивных выводов, нужно обратить внимание

157 С о б ч а к А. А. Правовые проблемы хозяйственного расчета            в про-
мышленности СССР. Автореф. докт. дис. Л., 1973, С. 20.

114


на безосновательность некоторого сужения круга хозяйственных договоров, куда из числа договоров общегражданских включены только плановые с отказом в аналогичной квалификации однотипным неплановым обязательствам, невзирая на тожде-. ственность в обоих случаях целевого назначения и субъектного состава, а также совпадение в существенных чертах установленного для них специального правового режима. Рассматриваемое же под углом зрения методологии образования научных понятий, предложенное им определение побуждает к полемике из-за того, что строится на сочетании признаков (типовая самостоятельность или плановая предопределенность), которые вследствие своей логической разнородности неспособны прояснить ни в малейшей степени принципиального единства обязательственно-правовой совокупности, объединяемой понятием хозяйственного договора.

Но как бы ни разнились отраженные в литературе взгляды на освещаемое понятие, оно всегда нацеливается разработавшими его авторами на достижение определенного практического эффекта. Это легко прослеживается на примере некоторых обязательственных отношений, объявляемых хозяйственными в отдельных научных публикациях. При широком толковании соответствующего понятия близким к безграничному становится иллюстрирующий его перечень.158 При образовании того же понятия в качестве специально внутриотраслевого этот перечень значительно сужается.159 Бывает и так, что, не предлагая собственного определения и не присоединяясь к какому-либо из числа выдвинутых, настаивают на признании хозяйственными отдельных непосредственно изученных договоров исходя всецело из их эмпирического анализа или откликаясь на своеобразно понятые запросы практики.160

В результате с нарастающей силой расширяется диапазон научной дискуссии, привлекающей к себе повышенное внимание со стороны советской цивилистической доктрины. Но это вполне оправдывается общественной значимостью обсуждаемой

158 См. например, работу, где таким перечнем охватываются договоры поставки, капитального строительства, реализации продукции, реализации фондов, подряда, грузовой перевозки, контрактации, экспедиции, поручения, хранения, залога, комиссии, купли-продажи и др. (Хозяйственное право. Под ред. В. В. Лаптева, с. 136).

159 Например: Брагинский М. И. Общее учение о хозяйственных договорах, с. 31—37.—Там речь идет лишь о договорах поставки, контрактации, банковской ссуды, снабжения тепловой и электрической энергией, планового имущественного найма, подряда на капитальное строительство, выполнения проектных, научно-исследовательских, конструкторских и опытно-конструкторских работ, а также о договорах хранения, экспедиции и перевозки.

160 Например, о признании хозяйственными договоров снабжения электроэнергией и купли-продажи сельскохозяйственной техники см.: Садиков О. Н. 1) Имущественные санкции в хозяйственных договорах.—«Советское государство и право», 1957, № 4, с. 54—55; 2) Роль договора в социалистическом хозяйстве. — «Советское государство и право», 1965, № 7, с. 57.

115


проблематики. И чем дальше ее исследование будет углубляться, тем больше оснований рассчитывать на плодотворные новые конструкции и рекомендации, повышающие уровень научных знаний, содействующие совершенствованию хозяйственного законодательства и практики его применения.

План и договор. Планирование социалистической экономики, наряду с учением о хозяйственных договорах и притом раньше, чем последнее зародилось, вызвало к жизни перекликающееся с ним, но далеко ему не тождественное учение о юридическом взаимодействии плановых и договорных методов организации экономических процессов. Именуемое в современной литературе соотношением плана и договора, это взаимодействие было отмечено советской цивилистической доктриной у самых его истоков. И дело не ограничилось одним только отрицанием реальной совместимости правовых начал с плановым регулированием. Уже в конце 20-х гг. начинают ощутимо заявлять о себе первые признаки неизбежного для подобных воззрений коренного перелома.

«В нашей литературе,— писал в 1927 г. С. И. Аскназий,— не было сделано попыток осветить взаимоотношения плановых органов и планируемых ими предприятий как правоотношений», в чем «обычно проглядывает отрицание возможности рассматривать эти отношения по типу гражданско-правовых» и что является, «конечно, совершенно справедливым». Но, как было им тут же подчеркнуто, «плановый орган в отношении к планируемому предприятию выступает как орган власти, предписания которого подлежат безусловному исполнению», и ст?ло быть, их взаимоотношения «строятся по типу не гражданско-правовых, а административно-правовых отношений» К тому же юридические последствия планирующей деятельности этим отнюдь не исчерпываются. Они гораздо более сложны, проявляясь также в правоотношениях, которые в силу акта планирования устанавливаются непосредственно между его исполнителями. Результат же процесса, направленного на создание таких правоотношений, «по своим внешним проявлениям обыкновенно оказывается подобным тому, что имеет место в отношениях гражданско-правовых».161 Поэтому при изучении заложенных в акте планирования правовых потенций нужно различать административно-правовой и иной его юридический эффект, близкий к типичным образцам гражданского права.

Обратившись затем к анализу конкретных форм планового воздействия на экономические процессы, С. И. Аскназий очерчивает их с достаточным разнообразием. «Плановый орган может целиком определять то или иное действие предприятия... ограничиться определением лишь некоторых сторон деятельности предприятия, оставляя определение остальных сторон его собственной автономии... дать предприятий лишь определен-

161 Аскназий С И, Мартынов Б. С. Гражданское право и регулируемое хозяйство, с. 18—21,

116


ное задание... не определяя тех конкретных действий, которые к достижению этого эффекта должны вести. »162 Не менее разнообразны правовые средства, содействующие реализации плановых задач «В одних областях регулируемого хозяйства выполнению предписаний плановых органов представляется более целесообразным способствовать методами гражданско-пра-вового воздействия, в других — методами воздействия административно-правового: в первом случае технической формой таких связей оказывается договор, однако не автономно заключаемый сторонами, а предписанный им извне; во втором случае — между сторонами устанавливается особая правовая связь негражданско-правового типа, созданная административным актом планового органа».163

Как видим, в отличие от предыдущего высказывания, здесь уже вслед за самими планово-хозяйственными связями прямо упоминается оформляющий их договор, которому, впрочем, не отведено сколько-нибудь весомой роли, и в то же время отказано даже в формальном признании гражданско-правовыми отношениям, которые, не нуждаясь в договоре, устанавливаются самим плановым заданием между его исполнителями. В характеристике таких отношений автор остановился на негативной формуле о «негражданско-правовом типе», оставив вообще открытым вопрос об отраслевой их принадлежности. Но при всей противоречивости, а подчас и незрелости изложенных взглядов, в условиях широко распространенного нигилистического отношения к сочетанию государственного планирования с юридическим нормированием и договорным закреплением хозяйственных связей это был значительный шаг на пути к обнаружению истины, во многом опередивший современную ему теорию, а отчасти предвосхитивший будущие научные достижения.

Красноречивым свидетельством этому мог бы служить тот иногда забываемый факт, что в течение тринадцати лет после выхода в свет работы С. И. Аскназия освещенная ею тема в столь широких масштабах вообще не подвергалась теоретическому  исследованию.164  Только в 1940 г. советская

162 Аскназий С И, Мартынов Б. С. Гражданское право                                  и регу-
лируемое хозяйство, с 44—45.

163 Там же, с 46

164 В некоторых публикациях 30-х годов самым общим образом отмечалась роль договора в обеспечении выполнения плана. (Например Курс 'хозяйственного права Под ред И Доценко, т. 2, с 32—39, Гражданское право Коллектив ВИЮН, т. 2, с 36), либо освещались связанные с планированием отдельные стороны организации договорных связей в социалистическом хозяйстве (например Генкин Д М Хозрасчет в промкооперации. М — Л , 1932, с 38—67; Амфитеатров Г.,Н О системе договорных связей по сбыту в промышленности — В кн. Система плановых договоров в промышленности М, 1933, с 5—28, Краснопольский М О. О практике договоров в промкооперации М, 1934, с 8—24, 30—36, Венедиктов А. В. Договорная дисциплина в промышленности, с. 9—30, 106—120, 132—152, 194—212).

117


цивилистическая наука вновь заговорила о ней со всей силой устами такого своего представителя, каким был М. М. Агарков. Да и суждения М. М. Агаркова в пределах обрисовки возможных способов правового обеспечения реализации планового задания мало отличались от высказываний его предшественника. Было предложено различать четыре таких способа: а) административный акт может установить обязательство, в силу которого должник обязан передать кредитору вещь в собственность или пользование, либо совершить какую-нибудь работу или оказать определенную услугу...; б) административный акт может уста-^ новить обязательство, в силу которого сторона (одна или обе) обязана совершить сделку о поставке, о производстве работы и т. д....; в) административный акт имеет значение разрешения на заключение сделки...; г) административный акт ни сам по себе, ни в качестве элемента какого-либо фактического состава . не порождает обязательства. Он лишь устанавливает обязательное для определенного хозоргана (или хозорганов) плановое задание, которое последний и должен выполнять».165

Перечисленные   варианты   восполняют   классификацию С. И. Аскназия лишь своим указанием на административный акт, разрешающий совершить соответствующий договор. Несомненное же их преимущество заключается не в самом перечне, а в выявлении правовой природы возникающих из плана отношений, которые получили теперь несравненно более четкую, а в известном объеме и просто безошибочную квалификацию. Не осталось, в частности, никаких сомнений в том, что акт планирования, обязывающий к чему-либо одного из своих адресатов перед другим, порождает между ними гражданские правоотношения во всех случаях — как при последующем заключении договора, так и при отсутствии такой необходимости.166 Этот вывод сопровожден настолько убедительным обоснованием, что смог войти в арсенал общепризнанных достижений советского правоведения, независимо от его выражения в терминологии цивилистической (гражданское правоотношение) или хозяйственно-правовой (горизонтальное хозяйственное правоотношение).

И все же не в его обосновании состоит главная заслуга М. М. Агаркова. Гораздо большее значение как в позитивном, так и в полемическом плане приобрела разработанная им и воспринятая наукой под исходящим от него же наименованием теория сложного фактического состава. Суть этой теории такова. Если реализация плана предполагает заключение договора, то «наряд, выданный на основе, плана, и заключенный на его основании договор представляют собой единое целое, систему

165 Агарков М. М. Обязательство по советскому гражданскому       праву,
с. 115—116.

Там же, с. 116—117.

118


юридических действий, направленных на одну цель — выполнение планового задания. Вместе с договором наряд представляет собой единый сложный фактический состав, порождающий взаимные обязательства сторон...» В рамках указанного состава «наряд,- выданный на основании плана, и заключенный в результате этого договор являются двумя последовательными и неразрывно связанными друг с другом стадиями». Их взаимозависимость проявляется в том, что одновременно с «возникающим из административного акта обязательством заключить договор» стороны приобретают право на его заключение, а «если договор... отступит от плана, он может в зависимости от характера такого отступления либо оказаться недействительным, либо подлежать приведению в соответствие с планом»,167 Короче говоря, план обязывает, но также и управомочивает заключить договор, который вместе с планом и в полном соответствии с ним служит основанием поставки товаров, производства работ, оказания услуг и т. д.

Уже в момент ее появления, как еще в большей степени на протяжении истекших с того времени почти сорока лет, теории сложного фактического состава сопутствовали многосторонняя поддержка и широкое признание.168 Вносившиеся в научную конструкцию М. М. Агаркова уточнения, дополнения и даже исправления были предопределены обнаруженными в ней двумя погрешностями.

Во-первых, прямое правило о том, что «без плана... и выданного в силу его наряда договор поставки сам по себе не мог бы породить... последствия» в виде взаимного обязательства сторон не дополнено корреспондирующим ему обратным правилом,

167 Агарков М. М. Обязательство по советскому гражданскому праву, с. 121—123.

168 Помимо большинства вышедших начиная с 1940 г. учебников и учебных пособий по гражданскому праву, см.: Шкундин 3. И. Обязательство поставки товаров в советском праве. М., 1948, с. 162; Новицкий И. Б., Л у н ц Л. А, Общее учение об обязательстве, с. 71—94; Беспалова А. И. Возникновение договорных обязательств на основе актов планирования. Авто-реф. канд. дис. М., 1952; Кривенко А. Я. План и договор в отношениях между государственными социалистическими организациями. Автореф. канд. дис. Л., 1952; Грибанов В. П. Основные черты плановых гражданско-пра-вовых договоров и история их развития. Автореф. канд. дис. М., 1953; О т-дельные виды обязательств. Под ред. К. А. Граве, И. Б. Новицкого; М„ 1954, с. 28—43; Б а р у М. И. План и договор. — Учен. зап. Харьковского юр ид. ин-та, 1957, вып. 8, с. 35—52; Ч и г и р В. Ф. Договор подряда по капитальному строительству. Минск, 1958, с. 40—49; Я и ч к о в К. К. Договор железнодорожной перевозки грузов по советскому праву. М., 1958, с. 94—95; М о-жейко В. Н. Хозяйственный договор в СССР, с. 125—128; Танчук И. А. Правовое регулирование материально-технического снабжения. М., 1965, с. 118 и ел., 170 и ел.; Брагинский М. И. Общее учение о хозяйственных договорах, с. 102—128; Заменгоф 3. М. Изменение и расторжение хозяйственных договоров. М., 1967, с. 44—46; Иоффе О. С. План и договор в социалистическом хозяйстве, с. 87—120; Хаснутдинов А. И. Договор транспортной экспедиции. Иркутск, 1974,Л5—17; Яковлева В. Ф. Специализация и кооперирование промышленности. Л., 1974, с. 100—118.

119


сообразно с которым взаимное обязательство тех же сторон не могло бы возникнуть без договора, на основе одного только плана и выданного в соответствии с ним наряда. Наоборот, в работе М М Агаркова содержится категорическое указание на тот счет, что непременным для планового обязательства заключить договор дополнительным элементом следует считать обязанность сторон «принять все меры, необходимые не только для его заключения, но и для обеспечения его исполнения...» В случаях, когда из-за непринятия требуемых мер не будет выполнен план, это должно «влечь за собой ответственность на общих основаниях» даже при отсутствии предуказанного планом договора.169

Но раз неисполнение плана сопровождается мерами взаимной ответственности, независимо от договора,— значит, договор оказывается развенчанным до малозаметной роли чисто формального документа. В этом — главное внутреннее противоречие теоретического построения М. М. Агаркова, который, стремясь к всемерному возвышению договора, был вынужден считаться с тогдашней практикой планирования, почти не оставлявшей места для каких-либо содержательных соглашений между адресатами планового задания. И когда последователи М. М. Агаркова, корректируя его теорию, возводят договор в ранг такого же необходимого для возникновения обязательства элемента сложного фактического состава, каким является акт планирования, то они это делают по причине не столько замеченной уязвимости воспринятых идей, сколько изменившейся практики планирования вместе с обусловленным ею преобразованием соотношения между планом и договором.

Во-вторых, в том виде, в каком сложный фактический состав конструировался самим М М. Агарковым, он был ориентирован не на плановые договоры вообще, а почти исключительно на договор поставки, о чем свидетельствуют и буквальный авторский текст, и использованная арбитражная, а также хозяйственная практика. В результате все свелось к плановой обязанности заключить договор и возникающему в полном объеме после его заключения хозяйственному обязательству. Между тем достаточно привлечь более разнообразные хозяйственные связи, не забывая о многочисленных новшествах в законодательном их нормировании, как взаимодействие плана с договором, ^вместо единообразного, приобретает многоликое выражение.

В отношениях по капитальному строительству акт планирования обязывает и заказчика и подрядчика к заключению договора безусловно, тогда как в отношениях по поставкам эта обязанность является безусловной для поставщика и условной

1вв А г а р к о в М. М. Обязательство по советскому гражданскому праву,

С* 1 ZO^ 1«Q>

130


для покупателя, управомоченного с соблюдением установленное го порядка полностью или частично отказаться от выделенной ему по плану продукции. Но запланированные конкретные операции по производству работ или выполнению поставок могут быть начаты лишь после заключения договора.

В отношениях по грузовым перевозкам акт планирования обязывает перевозчика и грузоотправителя заключить договор, совершив необходимые для этого конкретные хозяйственные действия по передаче обозначенных в плане перевозочных средств и вручению груза для целей перевозки. Все другие предусмотренные планом хозяйственные операции, в том числе сам перевозочный процесс, могут производиться только после того, как будет заключен договор.

В отношениях по банковскому кредитованию акт планирования, обязывая к заключению договора банк, лишь управомо-чивает к тому же действию кредитуемую организацию. Воспользуется ли управомоченный предоставленной ему возможностью, подтвердив таким образом существование реальной потребности в запланированной хозяйственной операции,— это может быть выяснено не иначе, как в случае заключения им договора.

Проиллюстрированные на материалах конкретных хозяйственных связей три разных типа общей модели соотношения плана с договором выработаны для того, чтобы при их помощи любые конкретные формы планово-договорной организации экономических процессов могли найти исчерпывающее объяснение в теории сложного фактического состава.

Но, наряду с поддержкой со стороны приверженцев, названная теория была встречена критически многочисленными оппонентами. Ей противопоставляются по крайней мере две теоретические позиции, которые условно могли бы быть названы:

первая — последовательно плановой и вторая — последовательно договорной.

Сперва появилась последовательно плановая позиция. Выступивший в 1946 г. с ее развернутым обоснованием Н. Г. Александров утверждал, что правообразующим для планово-договорного обязательства юридическим фактом служит один только планово-административный акт. Если же правомочия и обязанности сторон не конкретизированы им в необходимой степени, то «административный акт будет нуждаться в дополнении таким договором, который бы уточнил правомочия и обязанности сторон (ассортимент, сроки поставки и т. д.), хотя в общих чертах они уже возникли у сторон в силу административного акта».170

""Александров Н. Г К вопросу о роли договора в регулировании общественных отношений. — Учен. зап. ВИЮН. М., 1946; вып 6, с. 75.

121


Как и следовало ожидать, подобные взгляды вызвали контрвозражения в первую очередь в духе теории сложного фактического состава. Раньше других их выдвинула Е. А. Флейшиц, ссылаясь, кроме процитированного, на высказывание Н. Г. Александрова о том, что, будучи дополнением к административному акту, договор образует вместе с ним «сложный фактический состав, порождающий у сторон правомочия и обязанности».171 Логическая несводимость этого высказывания очевидна, ибо сложный состав «означает сочетание двух или нескольких фактов, при наличии которых правоотношение признается возникшим, но при отсутствии хотя бы одного из которых правоотношение не возникает. По взгляду же Н. Г. Александрова, правоотношение, возникшее из планового акта, затем вновь возникает из сложного фактического состава».'72 Неприемлемо и положение о том, что из административного акта правомочия и обязанности сторон возникают в общих чертах. «Если правомочия и обязанности возникли, они снабжены санкцией в данном их содержании, и сказать, что на одном этапе своего существования правомочия и обязанности существуют лишь «в общих чертах», а на другом — они вновь порождаются каким-то сложным фактическим составом,— невозможно».173

Вслед за противниками неудовлетворенность воззрениями Н. Г. Александрова выразили и некоторые из его единомышленников. Точно таким же образом, как Е. А. Флейшиц, внутреннюю их несогласованность демонстрирует, например, А. К. Кравцов. И тем не менее он полагает, что «противоречивость в высказываниях Н. Г. Александрова сама по себе не может служить основанием для того, чтобы отвергнуть идею о том, что план независимо от договора порождает обязательство в полном объеме». Дело не в отдельных ошибках Н. Г. Александрова, тем более, что, как напоминает А. К. Кравцов, и до, и после них, но без их повторения «другие видные советские ученые высказывались аналогичным образом».174 Еще в 1929 г. С. И. Ас-кназий писал, что «правовым основанием взаимоотношений сторон, предопределенных плановыми предписаниями... остаются эти предписания, а не договор».175 В 1949 г. в рецензии на книгу 3. И. Шкундина «Обязательство поставки товаров в советском праве» тот же автор подчеркивал, что «и после заключения договора обязательство осталось тем же, каким оно было и ранее,— обязательством, возникшим на основании

171 Александров Н. Г. К вопросу о роли договора в регулировании общественных отношении. — Учен зап. ВИЮН. М., 1946, вып. 6, с. 75.

172 флеишиц Е. А. Договор поставки. — В кн.- Отдельные виды обязательств. Под ред. К. А. Граве и И. Б. Новицкого, с. 38. "3 Там же, с. 37.

174 Кравцов А. К. План и право. Воронеж, 1976, с. 119—120.

175 А с к н а з и и С. И. Правовые формы планирования промышленности СССР. — В кн.: Советское промышленное право. М., 1929, с. 36.

122


утвержденного планового задания».176 В том же году в рецензии на ту же книгу Д. М. Генкин, ссылаясь на обязанность хозорганов при затяжке заключения договора приступить к исполнению обязательства по поставке в силу спущенных им плановых предписаний, констатировал «возникновение обязательства поставки из административного акта».177 Эти и подобные им взгляды импонируют А. К. Кравцову. Он их в принципе разделяет, также настаивая на том, что «заключение договора в соответствии с плановым заданием не влечет за собой нового обязательства, самостоятельного по отношению к уже существующему, возникшему из планового задания». А если новое обязательство одновременно с договорным его оформлением не появляется, нужно, естественно, разъяснить, «какова же роль договора, заключенного во -исполнение плана...?»178 И хотя вопрос по поводу необходимости такого разъяснения поставлен самим А. К. Кравцовым, ответить на него обязаны также все остальные авторы, отвергающие теорию сложного фактического состава по принципиальным либо конкретно-эмпирическим соображениям.

Так, исследуя правоотношения по грузовым перевозкам, К. Ф. Егоров склонился к убеждению, что «обязательство заключить договор не имеет санкции, обеспечивающей его исполнение, и в качестве самостоятельного и обособленного правоотношения в действительности не встречается».179 Однако дальше чисто негативных высказываний автор не пошел, и потому установить, как, согласно его взглядам, договор соотносится с планом в области перевозок, какую функцию, несмотря на планирование перевозочных процессов, он все же выполняет, не представляется возможным.

Совпадающую точку зрения отстаивал С. С. Алексеев, не уклоняясь, в отличие от К. Ф. Егорова, и от разработки позитивного тезиса — вначале применительно лишь к перевозкам, а затем по отношению к любым юридически оформляемым планово-хозяйственным связям.180 По его мнению; обязательства, обусловленные планированием экономических процессов, представляют собой структурно-сложные правоотношения, которые, возникнув из акта планирования, переходят в своей динамике от одной стадии к другой под влиянием заключаемого

176 Вестн. Ленингр ун-та, 1949, № 2, с 126

177 «Советское государство и право», 1949, № 4, с. 58.

178 Кр а в ц о в А. К. План и право, с. 117—121.

179 Е г о р о в К Ф. Гражданско-правовая ответственность за невыполнение плана грузовых перевозок. Автореф. канд. дис. Л., 1955, с. 11. См. также:

Хаскельберг Б. Л. Обязательство железнодорожной перевозки груза Автореф. докт. дис. Томск, 1969, с. 4—5.

180 Алексеев С С. 1) Гражданская ответственность за невыполнение плана железнодорожной перевозки грузов, с 27—36, 2) О взаимодействии административно-правового и гражданско-правового регулирования в социалистическом обществе.—«Правоведение», 1959, № 3, с. 35—47.

123


договора и различных иных юридических фактов (например, в перевозочных отношениях — вследствие властных актов дороги, односторонних действий грузоотправителя, грузополучателя и т. п.) Каждую такую стадию можно мысленно выделить в относительно самостоятельное правоотношение Но в реальной действительности структурно-сложные правоотношения остаются едиными, какие бы стадии теоретически в них ни обособлялись

К последнему выводу присоединился А К Кравцов, считая правильным сделанный в нем «акцент на том, что между исполнителями планового задания складывается единое обязательство».181 Вместе с тем его решительно не удовлетворяет ни понятие структурно-сложного правоотношения, использованное С. С Алексеевым вином смысле, чем оно фигурирует у М.М Агар-кова и Н. Г. Александрова,182 ни концепция множественности правообразующих фактов, опираясь на которую, «нельзя со всей определенностью сказать, что же служит основанием возникновения единого обязательства». А поскольку в его построении единственным таким основанием становится акт планирования, то опирающийся на этот акт плановый договор не может быть ничем иным, кроме как «юридическим фактом, с которым закон связывает развитие единого обязательства, возникающего из плана» 183

Чтобы уяснить трудно уловимое различие во взглядах С. С. Алексеева и А. К. Кравцова, целесообразно воспользоваться их собственными примерами Для С С Алексеева, оперирующего материалами перевозки, подача железной дорогой подвижного состава под погрузку и прием его клиентом означают одновременно как исполнение дорогой обязанностей, вытекающих из месячного плана, так и односторонний акт грузоотправителя по принятию этого подвижного состава, влекущий возникновение целой группы новых обязанностей. Следовательно, обязательство по перевозке едино, но целиком из плана не возникает, а при наступлении каждого следующего право-образующего факта обогащается новыми правами и обязанностями. Для А К. Кравцова, использующего в виде иллюстрации подрядные отношения, уже сам по себе план капитального строительства порождает обязательство по производству строительно-монтажных работ, но при отсутствии договора банк их не профинансирует, и реализация плана станет невозможной. Следовательно, единое обязательство возникает целиком из плана, а необходимые для его исполнения дополнительные предпосылки порождаются другими юридическими фактами, прежде всего — договором.

181 КравцовА К План и право, с. 118

182 Названные авторы считают сложными такие правоотношения, каждый участник которых имеет несколько прав и несколько обязанностей. 188 Кравцов А. К. План и право с 118—121.

124


В обоих случаях договор ставится, таким образом, в один ряд с любыми другими юридическими фактами, влияющими на динамику обязательства, за исключением лишь вызвавшего его к жизни акта планирования. Но С С Алексеев отводит договору весьма существенную роль, так как не будь его, требуемые для динамики правоотношения новые права и обязанности вообще бы не появились. Напротив, А. К. Кравцов никакого другого смысла, кроме чисто процедурного, в договоре не усматривает, так как обязательство, ставшее полнообъемным в силу акта планирования, могло бы и исполняться на основе того же акта, не будь формальных запретов, преграждающих при отсутствии договора пути к его реализации. И если направление, условно обозначенное последовательно плановым, приурочить к отдельным ученым, названным поименно, то Н. Г. Александров был бы провозглашен главным его родоначальником, а А. К. Кравцов самым бескомпромиссным из современных его выразителей.

Переходя же от последовательно плановой к последовательно договорной позиции, нужно отдать дань ведущего ее глашатая Р. О Халфиной, которая при исследовании обсуждаемого вопроса в 1954 г в связи с договором поставки пришла к заключению, что обязательство возникает не из планового акта в совокупности с договором, а «только из основанного на административном акте договора» 184 Позднее это положение было ею генерализировано с распространением на любые договорные обязательства, единственным основанием которых во всех случаях объявляется договор, совершен ли он целиком по усмотрению сторон или также во исполнение установленного планового задания 185

В продолжение длительного времени концепция Р О Халфиной почти не находила положительных откликов Но с проведением экономической реформы 1965 г, за которой последовал пересмотр законодательства о поставках и многих других хозяйственных договорах, ситуация изменилась существенным образом.

Вследствие реформы система заказов, ранее применявшаяся эпизодически, была широко внедрена в сферу поставки товаров народного потребления и отчасти продукции производственно-технического назначения А поскольку заказы на поставку направляются покупателем поставщику до принятия плана и должны учитываться при его разработке, возникло предположение, что договор поставки, перестав основываться

184 Халфина Р О 1) Значение и сущность договора в советском гражданском праве М„ 1954, с 158, 2) Правовое регулирование поставки продукции в народном хозяйстве, М, 1963, с 116

185 См Гражданское право Под ред П Е Орловского и С. М Кор-неева, т. 1, с. 448—454.

125


на плановых актах, сам превратился в основу планирования.186 При этом полностью игнорировалось то очень важное обстоятельство, что, если утвержденный план расходится с принятым заказом, стороны обязаны привести уже согласованный ими заказ в соответствие с планом. Простое умолчание о такой обязанности, естественно, не упрочивает идеи примата договора перед планом, а лишь затемняет подлинное соотношение между ними. Понятно также, что без юридически закрепленной необходимости прокорректировать подтвержденный заказ по показателям вступившего в силу планового акта, вместо подчинения договора плану, было бы вообще упразднено реальное планирование договорных обязательств. Чтобы избежать такого вывода, иногда утверждают, будто с принятием заказа договор считается совершенным, а после утверждения плана происходит в необходимых случаях лишь его уточнение, но отнюдь не заключение вновь, и следовательно, договором формируется план, на основе которого корректируется договор.187 Как при такой конструкции должно обстоять дело с законом, относящим предмет к существенным условиям поставки, замена которого, пусть и посредством количественных только изменений, не может вызывать ничего иного, кроме появления нового договора на базе предшествующего,— все это либо остается незамеченным, либо обходится молчанием. Нет до сих пор ответа и на вопрос о том, почему вслед за изменением или отменой акта планирования изменяется или прекращается обязательство, если с того момента, как состоялся договор, им всецело определяются права и обязанности сторон, и ни на какие другие акты договорные контрагенты ссылаться больше не могут.188

Вместо ожидаемого ответа, принимаются меры к тому, чтобы, благодаря иной интерпретации последовательно договорной теории, выбить почву из-под самого поставленного вопроса. «...Нет оснований,— указывает А. Г. Быков,— возражать против того положения, что плановый акт и после заключения договора сохраняет свою юридическую силу», однако «условия планового .акта, не преобразованные в условия договора, правового значения для договора не имеют», и потому «отношения сторон регулирует уже не план и договор, а только договор, в котором трансформировались условия планового акта».189 На -первый взгляд, все как будто бы разъяснилось: договор становится единственным регулятором хозяйственных отношений потому, что плановые условия применимы к ним лишь в пределах дого-

186 Клейн Н. И. Законодательство о планировании производства товаров народного потребления. М., 1967, с. 34, 64—65.

187 Язев В. А. Промышленность и торговля. М., 1970, с. 118.

188 Б а б а л я н Л. А. Договор как основание возникновения обязательства между государственными организациями. Автореф. канд. дис. М., 1970, с. 15.

189 Быков А. Г. План и хозяйственный договор, с. 35.

126


йорной трансформации; но так как план все же сохраняет юридическую силу, не нужно удивляться влиянию его изменения или отмены на заключенный договор. Однако при более внимательном рассмотрении обнаруживается, что предложенная аргументация, устранив один из неодолимых для последовательно договорной теории вопросов, в бесчисленном множестве породила другие и притом отнюдь не менее сложные.

Если акт планирования сохраняет силу и после заключения договора, то на кого конкретно его сила распространяется? По-видимому, на контрагентов, заключивших договор во исполнение этого акта. Ну, а в границах такого субъектного состава она дает о себе знать в связи с установленным договорным обязательством или независимо от него? Двух мнений, очевидно, и быть не может, так как никаких других, кроме предопределенных им хозяйственных отношений, акт планирования практически не затрагивает. В каком же именно качестве он остается связанным с хозяйственным обязательством? Вероятно, в качестве одного из юридических оснований, раз его изменение или отмена вынуждают к обеспечению такой же «трансформации» в договоре. А, как известно, правовые акты, к числу которых относятся и акты планирования, обладают сравнительно с про-чими юридическими фактами тем своеобразием, что служат регулятором отношений, основанием правового закрепления которых они явились. В результате все вернулось «на круги своя», и обновленный вариант рассмотренной теории не ликвидировал, а только обострил неотделимые от нее противоречия. Об этом свидетельствует и сопоставление некоторых высказываний А. Г. Быкова, декларирующего «единство плана и хозяйственного договора», равно как и упраздняющее такое единство «преобразование содержания планового акта в условия договора», или подчеркивающего, что «решающая... роль принадлежит плановым связям», но отказывающего в подобной же роли изменению или отмене плана, которые без «трансформации... в условия договора не должны влечь каких-либо последствий для возникших из договора обязательств».190

Справедливость требует, впрочем, признать, что значительные трудности испытывает не только последовательно договорная теория. Немалые препятствия, обусловленные конкретным содержанием правового регулирования отдельных видов хозяйственных отношений, встречают в полемике с нею и адепты сложного фактического состава. В то время, например, как отказ покупателя от выделенных по плану товаров народного потребления нуждается в определенной мотивации, для отказа от продукции производственно-технического назначения это не предусмотрено, и потому возникновение в последнем случае из

190 Быков А. Г. План и хозяйственный договор, с. 99, 44, 95, 32.

127


плана даже условной • обязанности покупателя заключить договор без подкрепления особыми доказательствами остается весьма проблематичным. Если подряд на капитальное строительство прекращается вслед за отменой плана с согласованием между сторонами одного только порядка ликвидации вызванных этим последствий, то для поставки необходимо фиксирующее аннулирование обязательства соглашение договорных контрагентов, причем все еще не выяснено, сохраняется ли до такого соглашения лишь обязанность его заключить или также обязанность и дальше исполнять договор поставки. Первое решение согласуется с теорией сложного фактического состава, тогда как второе подтверждало бы последовательно договорную теорию.

Ясно, что без творческого осмысления проиллюстрированных и многих других сходных с ними юридических ситуаций нельзя среди множества предложенных безошибочно отыскать единственно правильное научное решение. А когда такое осмысление начнет базироваться на обобщенном исследовании разнообразных хозяйственных связей в их беспробельной численности, до уровня всеобщей значимости, несомненно, будет поднята единая теория соотношения плана и договора, разработанная коллективными усилиями советских правоведов.

§ 3. ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

Понятие и основные начала гражданской ответственности.

Меры юридической ответственности уже потому не могут не иметь для советского гражданского права всеобщего значения, что сопутствуют всем без изъятия отдельным его институтам. Но проявляются они преимущественно в последствиях нарушения существующего обязательства (договорная ответственность) либо в порождающих новое обязательство последствиях самого правонарушения (деликтная ответственность). Поэтому учение об обязательствах всегда оказывалось в прошлом, а в принципе остается и теперь решающим средоточием учения о гражданской ответственности. Последнее же в своем поступательном движении развертывалось таким образом, что главные усилия были сперва устремлены к выяснению характерных для этой категории основополагающих начал, и лишь значительно позднее научное внимание переключается на определение общего ее понятия.

- Уже в процессе разработки ГК РСФСР 1922 г. и еще с большей настойчивостью вслед за его принятием ставится вопрос о том, что лежит в основе ответственности по советскому гражданскому праву — принцип вины или принцип причинения. Отдельные голоса в защиту принципа вины раздавались и в литературе 20-х годов с ориентацией главным образом на обя-

128


Зательства из причинения вреда,191 а иногда также на договорные обязательства.192 Но господствующие позиции несомненно принадлежали тогда сторонникам принципа причинения, во главе которых стоял А. Г. Гойхбарг и которые в обоснование этого принципа ссылались как на текст Гражданского кодекса, так и на принадлежавшие им самим социологические соображения. В тексте ГК, вместо ответственности за вину (позитивная формула), говорилось о ее неприменимости к нарушителю, который не мог предотвратить наступление вреда (негативная формула). Комментирование, же этого текста опиралось на идею обусловленности компенсации любого ущерба интересами общества в целом, а отказа в его компенсации по любым мотивам — исключительно интересами причинителя. Отсюда и общий вывод о том, будто «наш кодекс... строит... ответственность за причинение вреда на социальном начале причинения, а не на индивидуальном начале вины».193 Для ответственности не требуется

. ни умысла, ни неосторожности, и возлагается она в виде санкции «за объективную связь вреда с деятельностью причинившего вред».194 Такое ее построение «наиболее соответствует духу советского права, которое всюду заменяет субъективные моменты объективными», а в области компенсации ущерба, учитывает также, что «по общему правилу, всякий должен нести риск своей хозяйственной деятельности и своего поведения».195

Многие из приведенных аргументов излагались декларативно, не сопровождаемые даже видимыми попытками их обоснования. Так было с утверждением, будто в советском праве

- субъективные моменты сплошь заменяются моментами объективными. В иных случаях теорию причинения стремились усилить при помощи ответов на исходившие от ее критиков полемические замечания. И чтобы под их влиянием не обнаружилась вытекающая из этой теории абсолютная бесплодность правила ст. 404 ГК РСФСР 1922 г. о безвиновной ответственности владельцев источников повышенной опасности, было предложено толковать его как исключающее из числа условий

191 Например: Аскназий С. И. Вина и причинение в обязательствах из причинения вреда.— «Вестник советской юстиции», 1925, № 20, с. 776—780;

Л и б б а И. Ответственность железных дорог за смерть и увечье пассажиров. — «Транспорт и хозяйство», 1927, № 1, с. 260; Варшавский К. М. Обязагельства, возникающие вследствие причинения другому вреда. М., 1929, с. 74-89.

192 Например: Яблочков Т. М. Невозможность исполнения и сила договорного обязательства.— «Право и жизнь», 1926, № 4—5, с. 15—27, № 6—7, с. 14—19; Фа а с И. Я. Вина при заключении договора.—Записки Одесского ин-та народного хозяйства. Одесса, 1928, с. 2, с. 387—445.

193 Гойхбарг А. Г. Хозяйственное право РСФСР, с. 174.

194 Гражданский кодекс советских республик. Текст и практический комментарий. Под ред. А. Л. Малицкого. Харьков, 1927, с. 576.

195 Семенова А. Е. Обязательства, возникающие вследствие неосновательного обогащения, и обязательства, возникающие из причинения вреда. М., 1928, с. 20.

129


ответственности йе вину, а противоправнйсть, Или вообще решающее вопрос не об условиях, а о субъектах ответственности. Не обошлось также без рекомендаций изменить действующий закон, неукоснительно следуя началу причинения, с обязательной отменой таких юридических норм, которые, подобно ст. 403 ГК РСФСР 1922 г, умалчивали о вине причинителя, но без всяких обиняков говорили об умысле или неосторожности потерпевшего. А в то же время обязательной предпосылкой ответственности признавалась «сознательность действий причинившего вред. Причинивший не должен быть механическим орудием причинения вреда. Если кто-нибудь толкнет другого так, что тот упадет на рядом стоящую корзину с хрупким стеклом, то упавший не несет ответственности перед владельцем стекла».196 Но этот пример, как и предваряющее его общее суждение, свидетельствуя о невозможности даже для теории причинения полностью отрешиться от начала вины, «является иллюстрацией того, что принцип причинения нашим правом не воспринят,— иначе упавший должен был бы нести ответственность».197

Небезынтересно, что целиком уклониться от использования отдельных элементов понятия вины не смогли не только авторы теории причинения, но и отвергавшие применимость этого понятия в советском гражданском праве другие наши ученые. П. И. Стучка, например, сообразуясь со своей идей возможно большего сближения Гражданского кодекса с кодексом Уголовным, признавал социально вредный поступок в равной мере основанием и уголовной, и гражданской ответственности. Он решительно отказывал в аналогичной значимости как «голому», так и виновному причинению. Но все это не помешало ему подчеркнуть, что «основная работа заключается в проверке как бы отброшенного понятия вины и замене его (хотя бы частичной,— раз мы должны все же считаться с понятием воли,— в виде сознания и т. д.) не просто причинением, но понятием деяния социально вредного или опасного вместе или в дополнение простой субъективной формулы о доброй вере».198

К сожалению, последователи П. И. Стучки не заметили этой существенной оговорки, а если и заметили, то не сделали ровно никаких предопределяемых ею выводов. Их вполне удовлетворяла гораздо более прямолинейная перспектива, питавшаяся надеждой на то, что, «став даже в уголовном праве на путь изживания принципа вины и замены его принципом социальной опасности, мы и в гражданском праве будем иметь, ^очевидно, постепенное изживание так называемой гражданской вины с

196 Г о и х б а р г А. Г Хозяйственное право РСФСР, с 174.

197 Варшавский К М Обязательства, возникающие вследствие причинения другому вреда, с 75

ют Стучка П И Курс советского гражданского права, т 1, с. 82.

130


заменой ее принципом социальной вредности».199 Но теперь уже дело не ограничивалось одними только теоретическими изысканиями. При разработке опубликованного в 1931 г. проекта Основных начал гражданского законодательства, которые в соответствии с сущностью двухсекторной концепции предполагалось распространить на отношения с участием граждан, были предприняты шаги к обеспечению подобным изысканиям прямого государственного санкционирования.

Как сообщал еще до опубликования проекта участвовавший в его разработке Г Н. Амфитеатров, предполагалось ввести «понятие социально опасных и социально вредных действий в качестве объективного критерия для суждения об ответственности» А это должно было, по его мнению, означать «не только формальный разрыв с теорией вины и причинения, но и открытое объявление войны им»,200 хотя при более спокойном анализе с очевидностью выясняется, что «объявленная война» практически свелась к замене принципа вины лишь несколько " обновленным в духе социологической школы уголовного права принципом причинения Что же касается планово-договорных обязательств между социалистическими организациями, то здесь, согласно прогнозу Г. Н Амфитеатрова, вместо вины, «критерием ответственности должна стать степень использования данным предприятием хозрасчетных возможностей для выполнения плана, степень овладения хозяйственной инициативой, степень умения правильно, по-хозрасчетному организовать руководство своей оперативной работой».20' Сказанное, однако, не может иметь никакого иного смысла, кроме того, что если хозорган использовал все хозрасчетные возможности, но выполнить договор ему не удалось, неисполнение должно считаться обусловленным такими обстоятельствами, предотвратить которые он был не в состоянии, а следовательно, ответственность исключается его невиновностью в полном согласии с буквой и смыслом действовавшего тогда гражданского закона (ст. 118 ГК РСФСР 1922 г.). Стало быть, отличаясь от критерия вины словесно, новый критерий Г. Н. Амфитеатрова обнаруживал сходство с ним по существу, что подтверждали также слова предостережения, обращенные к тем, кто хотел бы превратить гражданскую ответственность в «какое-то „возмездие" за самый факт нарушения обязательства независимо от причин, которыми оно (нарушение) вызвано».202 И отнюдь не исключено, что

199 Свердлов Г. М, Тадевосян В С. Гражданский кодекс РСФСР в судебной практике М, 1929, с 153

200 Амфитеатров Г Н. Основные начала гражданского законода тельства и борьба за марксистскую методологию — «Советское государство и революция права», 1930, № 4, с 74

лл Амфитеатров Г Н Ответственность по договору.—В кн.. Во просы советского хозяйственного права. М, 1973, с 214.'

202 Там же.

131


благодаря такому сходству Г. Н Амфитеатров в конце 30-х годов без особых колебаний воспринял принцип вины,203 а в середине 30-х годов продолжал освещать гражданскую ответственность в духе двухсекторной теории, хотя к тому времени он уже целиком стоял на позициях теории единого хозяйственного права.204

В условиях господства хозяйственно-правовой теории вина, как и прежде, причислялась к разряду буржуазных правовых идей, некритически заимствованных советскими гражданскими кодексами205 А поскольку подлинная научная теория вины никем этому ошибочному тезису тогда не противополагалась, сила кажущейся его неоспоримости производила известное впечатление даже на тех, кто был далек в принципе от выражения хозяйственному праву каких-либо симпатий. Так произошло, например с. А. В. Бенедиктовым, когда исследование проблем договорной дисциплины в промышленности привело его к мысли о том, что требование полного и безусловного выполнения плановых заданий, распространенное на плановые договоры, исключает безответственность даже невиновного договорного контрагента, и, таким образом, сама объективная несовместимость начала вины с планово-хозяйственными связями должна была побудить «советское право... принцип вины заменить принципиальной недопустимостью освобождения от ответственности за неисполнение обязательства в обобществленном секторе».206 Но стоило тому же автору перейти от вины к понятиям случая и непреодолимой силы, как он потребовал замены этих понятий основанной на принципе вины общей законодательной директивой об освобождении должника от ответственности всякий раз, «когда невозможность исполнения создается вне зависимости от каких-либо производственно-технических и организационно-хозяйственных дефектов в работе неисправного контрагента и когда он не в состоянии устранить создавшихся препятствий, несмотря на использование всех имеющихся у него как хозрасчетного предприятия возможностей».207

Итак, следовательно, к какому бы теоретическому обоснованию безвиновной ответственности мы ни обращались, повсюду заявляет о себе бьющая в глаза несогласованность между абстрактно построенным силлогизмом и применением его к отдельным жизненным ситуациям. Но в этом нет ничего удиви-

283 «Советская юстиция», 1937, № 14, с. 6.

204 Курс советского хозяйственного права. Под ред И. Доценко, т. 2 с 94—97

205 Например- Каравайкин А А. Исполнение договоров М, 1934, с. 32, Комаров В Основные вопросы теории советского договорного права в свете исторической роли диктатуры пролетариата — «Советское государство и право», 1934, № 1, с 52.

20в Венедиктов А В. Договорная дисциплина в промышленности, с. 125

207 Там же, с. 175—176.

132


тельного. Сама многократная повторяемость отмеченного противоречия, предупреждая об ущербности принципа причинения, была провозвестницей широкого торжества и едва ли не единодушного признания, уготованного в недалеком будущем принципу вины.

Уже в учебнике по гражданскому праву 1938 г. правило ст. 118 ГК РСФСР относительно договорной ответственности толковалось в том смысле, что ответственность исключается, «если нарушение договорного обязательства вызвано обстоятельством, лежащим вне воли и возможности должника (т. е. если нарушение договорного обязательства произошло не по вине должника)».208 При анализе деликтной ответственности тот же учебник, помимо аналогичного истолкования ст. 403 ГК РСФСР, подверг развернутой критике теорию причинения, со всей определенностью подчеркнув, что «экономические последствия виновных действий должны ложиться на виновного. Но если причинитель действовал без вины, то возлагать на него эти последствия было бы нецелесообразно. Человек был бы задавлен последствиями таких действий, в отношении которых ему нельзя сделать упрека даже в неосторожности. В результате началось бы снижение человеческой активности, упадочность человеческой психики, притупление чувства ответственности за свои действия».209 Таковы далеко не исчерпывающие отрицательные последствия практического использования начала причинения А после того, как они были выявлены, цивилистическая доктрина приступила к выработке обосновывающей начало вины позитивной аргументации.

Проведенное в 1939 г. на материалах деликтных обязательств первое гражданско-правовое исследование вопросов виновности без всяких колебаний провозгласило «основным принципом регулирования гражданской ответственности в советском праве... принцип вины», социальная эффективность которого увязывалась с тем жизненно важным обстоятельством, что, «вменяя кому-либо в вину его деяния, мы выражаем наше отрицательное суждение о его поведении». И если возмещение вреда «имеет своей целью реагировать на правонарушение в виде определенного вторжения в сферу прав правонарушителя и оказания воспитательного влияния на остальных членов общества, стимулируя их к правильному поведению, то отсюда абсолютно ясно, что эта ответственность... может покоиться только на принципе вины, т. е. на оценке правильности поведения причинителя».210

Дальнейший шаг в намеченном направлении был сделан учебником по гражданскому праву 1944 г., авторы которого не

208 Гражданское право Коллектив ВИЮН, т 2, с 57. Там же, с 393.

210 Ш в а р ц Х И. Значение вины в обязательствах из причинения вреда М., 1939, с. 25, 29, 42.

133


ограничились указанием на то, что «ответственность лишь за вину является общим правилом» и что только когда нарушитель «действовал умышленно или неосторожно, имеется достаточное основание для его ответственности», а перешли от декларативных тезисов о значении вины к созданию отражающей ее внутреннюю сущность единой теории, применимой к договорным санкциям в такой же мере, как и к возмещению причиненного вреда. «В вопросе об ответственности по обязательствам,— писали они,— . понятия вины те же, что и в вопросе об ответственности за причиненный вред», а «слово ,,случай" в гражданском праве обозначает отсутствие умысла и неосторожности» вообще и обычно используется как наименование для таких ситуаций, когда не может наступить ни деликтная, ни договорная ответственность211

Воплотив одну из первых разработок общецивилистического учения о вине, учебник 1944 г. был одновременно и едва ли не последней из публикаций, откликавшихся критически на все еще памятную отрицательными для практики последствиями теорию причинения. Позднее эта теория если и упоминалась на страницах советской гражданско-правовой литературы, то не в актуальном, а историко-сопоставительном или даже противопо-ставительном плане Только в виде редчайшего исключения, причем разве лишь на почве современной хозяйственно-правовой концепции, с призывом вернуться к безвиновной ответственности можно встретиться и в наши дни.

Такой характер носила, например, сравнительно частная рекомендация отказаться от принципа ответственности за вину в отношениях по поставкам, не подкрепленная, впрочем, никакими другими аргументами, кроме бездоказательной ссылки на то, что иначе становится неизбежным ослабление договорной дисциплины, снижение роли имущественных санкций в этой области.212 С гораздо большей степенью обобщенности адресованные законодателю аналогичные советы выводились из деления санкций на экономические, вызывающие претерпевание отрицательных последствий своей хозяйственной деятельности самим хозорганом, и юридические, реализуемые посредством переложения таких последствий на указанный в законе другой хозорган. А поскольку «отказ от взыскания убытков с должника по мотивам отсутствия его вины означает, что тем самым экономическая ответственность, убытки возлагаются на так же невиновного кредитора»,213 то для восстановления справедливо-

211 Гражданское право Под ред. М М Агаркова и Д М Генкина, т. 2, с. 323, 324, 375, 376

212 Ш о р Л. М Совершенствование договорно-правовых отношений в сфере материально-технического снабжения. — «Советское государство и право», 1973, № 1, с 43-52

^ См • М а м у т о в В К.ОвсиенкоВ В, Юдин В Я Предприятие и материальная ответственность Киев, 1971, с 29, Экономические санкции и дисциплина поставок. Под ред В. К Мамутова Киев, 1976.

134


сти было предложено вслед за экономической освободить от обусловленности виной и юридическую ответственность. Но, не говоря уже о критике со стороны противников теории хозяйственного права,214 подобные призывы прозвучали одиноко даже в среде ее приверженцев, подавляющее большинство ко торых, выступая в поддержку принципа вины, не видят для перехода к принципу причинения сколько-нибудь серьезных оснований 215

Вместе с тем замена принципа причинения принципом вины проводилась далеко не однозначно обращавшимся к исследованию гражданско-правовой ответственности советскими цивилистами.

Стоявший у самых истоков этого процесса Х И. Шварц исходил из того, что «Гражданский кодекс, не признающий начала причинения как общего принципа, допускает, возложение ответственности на причинителя и в том случае (имелись в виду ст. ст. 404, 406 ГК РСФСР 1922 г.—О. Я.), если вред причинен им невиновно.21® Этот взгляд, позднее названный О А. Красавчиковым концепцией виновного начала с исключениями,217 безраздельно господствовал почти до самого конца 50-х годов В 1957 г. с его критикой выступил К К Яичков, по словам которого советский закон не дает поводов «утверждать, что тот или иной принцип ответственности за противоправное причинение вреда имеет какое-либо преимущественное значение перед другим», а «вина ответственного лица является лишь дополнительным условием ответственности в тех случаях, когда по закону установлена ответственность за виновное причинение вреда»218 Получив из уст О А Красавчикова наименование концепции двух начал,219 изложенные воззрения вызвали известный резонанс главным образом в работах, которые посвящены ответственности за вред, причиненный источником повышенной опасности.220 Нетрудно также заметить, что, поскольку среди «двух начал» вина выделяется лишь в качестве дополнительного условия ответственности, это определенным образом возвышало причинение до уровня обладающего

214 Матвеев Г. К. Защита принципа виновной ответственности в отношениях между хозорганами — «Советская юстиция», 1973, № 15, с. 15—16

2!5 М а л е и н Н С Имущественная ответственность в хозяйственных отношениях М, 1968

"в Ш в а р ц X. И. Значение вины в обязательствах из причинения вреда,

с. 26

217 Красавчиков О А. Возмещение вреда, причиненного источником повышенной опасности М, 1966, с 118

218 Яичков К К Система обязательств из причинения вреда в советском праве —В кн Вопросы гражданского права М, 1957, с 170—171.

219 Красавчиков О А Возмещение вреда, причиненного источником повышенной опасности, с 121

""АнтимоновБ С. Гражданская ответственность за вред, причиненный источником повышенной опасности М., 1952, с. 32.

135


всеобщим действием основного ее условия. Тем самым концепция К. К. Яичкова как бы перекликается с суждениями С. С. Алексеева, который, опираясь на закрепленную в гражданском законе презумпцию виновности нарушителя, склонен полагать, что гражданская ответственность наступает уже при появлении свойственных составу правонарушения объективных моментов — «объективированного вредоносного результата, противоправности, причинной связи», а субъективный момент учитывается лишь при его отсутствии «в рамках особой правовой категории, приобретающей в гражданском праве специальное значение,— в рамках оснований освобождения от ответственности».221 Но если любой из вариантов концепции двух начал, оттесняя с теоретической авансцены принцип вины, соответственно раздвигает границы научного восприятия для принципа причинения, то известные учению о гражданской ответственности иные веяния действовали прямо противоположным образом.

Первое из них было устремлено к утверждению всеобщего господства начала вины путем конституирования ее даже в тех случаях, для которых безвиновная ответственность допускается самим законом. Насколько успешным такой метод оказался фактически и в какой мере благодаря ему удалось, не изменяя логике, свести концы с концами, об этом можно судить по самому изначальному и притом наиболее полному литературному его освещению. Существует деятельность такого вида, которая в самой себе ничего виновного не заключает, но, как писал М. М. Агарков, «требует повышенной бдительности. Такая деятельность и является основанием для возложения на лиц и предприятия, которые ею занимаются, ответственности по ст. 404 ГК (1922 г.— О. Я.), т. е. ответственности не только за вину, но и за случай». Казалось бы, ясно, что единственно возможным основанием ответственности вина не является. Но дальше: «Возлагая такую ответственность, закон стимулирует принятие повышенных мер предосторожности со стороны лиц и предприятий, на которые распространяется ст. 404 ГК». Как будто бы не менее ясно, что ответственность наступает лишь за вину, выраженную хотя бы в несоблюдении повышенных мер предосторожности. Однако оба эти предельно ясных положения превращаются в обоюдную неясность, как только читатель доходит до сообщаемого ему конечного вывода: «Таким образом, ответственность за вред, причиненный источником повышенной опасности, не вводит в наше право какого-либо нового принципа построения гражданской ответственности наряду с принци-

221 А л е к с е е в С. С. Предмет советского социалистического гражданского права.—Учен. труды Свердловского юрид. ин-та, 1959, т. 1, с. 273.

136


пом вины. Ст. 404 создает лишь по практическим соображениям изъятие из принципа вины».222

Второе веяние, пришедшее в общую теорию права к середине 50-х годов,223 переносится на цивилистическую (как и хозяйственно-правовую) почву в 60-х годах.224 Суть его состоит в возвеличении принципа вины до пьедестала единственного морально оправданного основания юридической ответственности, и делается это с такой непререкаемостью, какая сообразуется лишь с почти афористическим изречением О. А. Кра-савчикова, что «если нет вины, то, естественно, нет и ответственности». Там же, где, по указанию закона, обращенному, например, к владельцам источников повышенной опасности, компенсационные обязанности возлагаются независимо от вины, они означают, что, вместо ответственности, «возмещение вреда происходит по системе риска».225 Почему обязательство по возмещению ущерба невиновным причинителем однородно страховому обязательству, несмотря на различия в основаниях, субъектах и объеме, но разнородно с ответственностью, несмотря на сходство оснований при тождестве субъектов и объема,— этот вопрос внимания' сторонников изложенных воззрений к себе не привлек. Осталась незамеченной также логическая несопоставимость ответственности и риска в том плане, в каком они разграничиваются процитированными высказываниями. Действительно, раз речь идет не о дозволенном, а о любом вообще риске, его нельзя определить иначе, как возможное или вероятное зло, принимаемое на себя тем, на кого оно в силу установленного порядка должно быть возложено. Поэтому ответственность так же обнимается понятием риска, как и выводимое за ее пределы всякое иное возмещение вреда. А поскольку риск и ответственность соотносятся друг с другом как род с видом, противопоставление «рисковых» и «ответственных» компенсаций способно прояснить существо вопроса не больше, чем любая иная подмена родовыми понятиями видовых.

Третье веяние, лишь самым отдаленным намеком предвосхищенное литературой 20-х годов,226 стало достаточно ощу-

222 Гражданское право. Под ред. М. М. Агаркова и Д. М. Генкина, т. 1, с. 337.

223 А л е к с а н д р о в И. Г. Законность и правоотношения в советском обществе. М., 1955, с. 166—168.

224 Б р а г и н с к и и М. И. К вопросу об ответственности за чужие действия по советскому гражданскому праву.—Труды ВЮЗИ, 1966, т. 1, с. 51;

Красавчиков О. А. Возмещение вреда, причиненного источником повышенной опасности, с. 154; Малеин Н. С. Имущественная ответственность в хозяйственных отношениях, с. 15 и ел.

225 К р а с а в ч и к о в О. А. Возмещение вреда, причиненного источником повышенной опасности, с. 154.

226 Магазине? Я. М. Советское хозяйственное право. Л., 1928, с. 289-298.

137


тимо только благодаря публикациям начала 70-х годов. Обуреваемые им авторы также считают, что вне субъективных предпосылок юридическая ответственность в подлинном смысле исключена. Но, наряду с виной, такие предпосылки могут, по их мнению, состоять и в риске, под которым подразумевается не эвентуальность претерпевания вероятного зла, а то, что житейски называют «идти на риск», отдавая себе отчет в совершаемых поступках. Это позволило В. А. Ойгензихту определить риск как «психическое отношение» лица к своей или чужой деятельности, «выражающееся в сознательном допущении отрицательных последствий», с тем, что вне сочетания с противоправными действиями (например, при страховании) он может служить основанием распределения убытков, а в соединении с противоправностью (например, при причинении вреда источником повышенной опасности) «риск является основанием ответственности».227 «Когда владелец автомашины,— пишет развивающий те же взгляды С. Н. Братусь,— садится за ее руль, он весьма отчетливо осознает ту опасность, которую она представляет для пешеходов, для других средств транспорта. Он отдает себе отчет в том, что возможны неустранимые по его воле несчастн-ые случаи, вызванные движением его автомашины, и что он будет обязан возместить причиненный этим движением вред. Следовательно, субъективное основание ответственности налицо. Владелец автомашины сознательно избрал тот вариант поведения, за нежелательные последствия которого он несет ответственность, хотя его вины нет».228

Между тем, если бы уже в результате выбора поведения, последствия которого могут быть вменены деятелю независимо от его вины, появлялись субъективные предпосылки ответственности, их не устранила бы и всеобщая замена принципа вины принципом причинения. А в таком случае концепция риска, выдвинутая для субъективизации ответственности, превращается в прямую свою противоположность, теоретически оправдывая какое угодно ее обоснование. Не подлежит также сомнению, что совершающий противоправно-виновные поступки идет еще на больший риск, чем тот, кто избирает деятельность, сопровождаемую мерами безвиновной ответственности. И если сравнительно с виной родовой' значение риска менее заметно, чем при противопоставлении ответственности, то не потому, что его не существует, а вследствие образования наряду с широким узкого понятия риска, соотносимого исключительно со сферой дозволенной деятельности.

Дискуссия, таким образом, продолжается. Но ведут ее уже в условиях, когда вина как обязательный, преимущественный

227 Ойгензихт В. А. Проблема риска -в гражданском праве. Душанбе, 1972, с. 77, 216.

228 Братусь С. Н. Юридическая ответственность и законность. М., 1976. с. 181—182.

138


или возможный элемент состава гражданского правонарушения признается всеми. Это обстоятельство отразилось на решении многих конкретных вопросов.

Пока ответственность сопрягалась с принципом причинения, практическая надобность размежевания вины, случая и непреодолимой силы со всей серьезностью о себе не заявляла. В 20—30-х годах к этому обращались лишь отдельные из немногочисленных глашатаев принципа вины. Но и в их среде оригинальные сравнительно с западноевропейской цивилистикой соображения удалось высказать только И. П. Либбе, когда он определил непреодолимую силу как «непредвиденное событие, возникшее вне круга деятельности предприятия, наступление и последствия которого не могут быть предотвращены мерами, совместимыми с хозяйственным успехом предприятия».229

После теоретического восстановления вины в действительной ее значимости положение меняется коренным образом. Свет увидела целая серия работ по исследованию исключающих вину случайных и форсмажорных обстоятельств с размежеваниемлх. специальнодл я такой ответственности^ которая, простираясь до границ непреодолимой силы, не устраняется простым казусом. Толчок к одному из направлений указанного исследования был дан Д. М. Генкиным, связывавшим непреодолимую силу с с объективно-случайной причинностью,230 а его единомышленники распространяли подобным же образом сформулированное понятие либо на все,231 либо только на природные явления.232 Другое направление, ориентируясь на соединенность непреодолимой силы с чрезвычайными, объективно неустранимыми в конкретной или однородной ситуации факторами, выводило ее либо только из внешних для деятельности нарушителя источников,233 либо также из особенностей деятельности самого нарушителя.234

В условиях почти безраздельного господства принципа причинения отсутствовали требуемые предпосылки и для научного анализа вопроса о влиянии вины на объем ответственности. В 20—30-х годах известное внимание было уделено лишь уменьшению размера взыскиваемых с нарушителя платежей

229 Л и б б а И. Ответственность железных дорог за целостность груза и срочность доставки. М., 1924, с. 260.

230 Обзор заседаний сектора гражданского права ВИЮН. — «Советское государство и право», 1949, № 11, с. 73.

231 Например: Новицкий И. Б., Лун ц Л. А. Общее учение об обязательстве, с. 361.

232 Например: Туманов В. А. Понятие непреодолимой силы в советском гражданском праве. — «Вопросы советского гражданского права». М., 1975, с. 116.

233 Например: Павлодский Е. А. Случай и непреодолимая сила в советском гражданском праве. Автореф. канд. дис. М., 1972, с. 15.

234 Иоффе О. С. Ответственность по советскому гражданскому праву. Л., 1955, с. 198.

139


соответственно виновности потерпевшего в обязательствах из причинения вреда235 или учитывая непринятие кредитором по хозяйственному обязательству всех возможных мер к обеспечению бесперебойности своей работы, несмотря на неисправность, допущенную должником.236

Но как только от принципа причинения советская цивили-стическая теория перешла к принципу вины, почва для прослеживания многогранных связей между виновностью и ответственностью сразу же существенно расширилась. Возникла даже идея при допускаемой нарушителем легкой неосторожности соразмерять объем компенсаций с тяжестью его собственной вины. Согласно одной рекомендации, это было бы возможно при исключительных обстоятельствах, «например, в случаях повреждения ценной вещи»,237 а соответственно другой, следовало бы для тех же оснований ввести общее правило о «снижении суммы подлежащих уплате штрафных санкций или суммы подлежащих возмещению убытков».238 Однако, как указывали противники запроектированных нововведений, вина в гражданском праве должна служить условием ответственности, но не мерой, определяющей ее объем, а «попытки соразмерять пределы гражданской ответственности со степенью вины причи-нителя вводят в гражданско-правовые отношения чуждый им элемент уголовно-правового характера».239

Помимо охарактеризованных также и многие другие циви-листические проблемы предстали перед наукой в новом своем ракурсе под воздействием изменившихся взглядов на важнейшие начала гражданской ответственности. Но, разумеется, центральной среди них была и остается самая общая проблема, продиктованная настоятельной потребностью теоретического отражения этой ответственности в едином научном понятии.

Легче всего требуемое понятие можно было бы образовать, не порывая с .принципом причинения, в свете которого любая принудительно осуществляемая санкция за совершенное правонарушение есть уже мера ответственности. Но из-за самоочевидности подобного вывода его прямое формулирование казалось излишним всем тем, кто исповедовал указанный принцип. Как бы это ни казалось парадоксальным, понятие гражданской ответственности в духе теории причинения впервые разработал такой ревностный защитник принципа вины, каким был

235 Например: Данилова Е. Н. Обеспечение увечных. М., 1927, с. 110. 23в Например: Венедиктов А. В. Договорная дисциплина в промышленности, с. 61—62.

237 Ш в а р ц X. И. Значение вины в обязательствах из причинения вреда, с. 37.

238 М а т в е е в Г. К. Виня в советском гражданском праве. Киев, 1955, с. 242.

239 Новицкий И. В., Лун ц Л. А. Общее учение об обязательстве, с. 376.

140


. М. М. Агарков. В своей появившейся в 1940 г. книге он рассуждал следующим образом.

Гражданский закон различает категории долга и ответственности. Исполняя обязательство добровольно, должник следует своему долгу. Если добровольность нарушается, и должника принуждают к исполнению обязательства в первоначальном виде либо путем компенсации убытков, наступает ответственность. Стало быть, «долг и ответственность являются не различными и независимыми друг от друга элементами обязательства, а лишь двумя аспектами одного и того же отношения», и, «таким образом, то, что мы обычно называем словами долг и ответственность по обязательству, является в целом не чем иным, как обязанностью должника в обязательственном правоотношении».240

Ту же идею в 1976 г. выдвинул С. Н. Братусь, определив ответственность как «опосредствованное государственным принуждением исполнение обязанности». Но, судя по приводимым иллюстрациям, он пошел еще дальше М. М. Агаркова, исключив из сферы ответственности даже действия по ликвидации •'•последствий правонарушения, когда они совершаются самим нарушителем без вмешательства юрисдикционных органов. «Если неустойка уплачена должником добровольно,— пишет он,— не возникает вопрос об ответственности, подобно тому, как этот вопрос не возникает и тогда, когда выполнено основное обязательство. Но если исполнение не последовало, по инициативе кредитора приводится в движение аппарат принуждения — действует механизм ответственности». Точно такую же оценку получает компенсация убытков, требование о возмещении которых — «это требование об исполнении новой обязанности/ заменяющей прежнюю обязанность. При добровольном исполнении ее должником нет оснований говорить об ответственности», ибо «определение юридической ответственности как опосредствованного государственным принуждением исполнения обязанности охватывает все случаи нарушения обязанностей», выражаются ли они в отказе совершить исходное действие или возместить убытки, причиненные таким отказом.241

Как представленное понимание ответственности сообразуется с началом вины,— не сказано ни слова и проясняется лишь благодаря содержанию теории Агаркова — Братуся. Действительно, без вины не возникает обязанность возместить убытки или уплатить неустойку. Но ее возникновение не считается ответственностью. Ответственность — это принудительное взыскание уже возникшего долга, в том числе по убыткам и неустойке. Но чтобы взыскать долг, не нужно вины должника

240 Агарков М. М. Обязательства по советскому гражданскому праву, с. 44.

241 Братусь С. Н. Юридическая ответственность и законность, с. 85, 89-90.

141


и достаточно не последовавшего с его стороны добровольного исполнения по какой угодно причине.

Понятно, что не будь начало причинения давно уже отвергнуто советской цивилистической наукой, освещенная теория явилась бы для него бесценной находкой. Можно также предположить, что обратись М. М. Агарков к им же возвеличенному началу вины как к пробному камню проверки на истинность своих собственных воззрений, дело не обошлось бы без существенных коррективов. Что же касается соотношения между той же позицией и обоснованием юридической ответственности в работах С. Н. Братуся, то оно складывается куда более сложно и требует'к себе особого внимания.

Каждое последовательно защищаемое им положение, на первый взгляд, с неумолимой логикой вытекает из всех предыдущих: гражданская ответственность_есть. принудительное исполнение добровольно неисполненного обязательства; ее основание^ следовательно, служит нарушение юридического дол_га;

этсГ последнее не 'может быть допущено" иначе, как виновно или рискованно. А поскольку психическое отношение к действию и результату заложено и в вине, и в риске, ответственность всегда находит достаточную субъективную мотивацию, какими бы ни были конкретные ее условия.

Все, таким образом, поставлено на нужные места, внушая высокое доверие логической своей неуязвимостью. Так бы это, по-видимому, и было в действительности, если бы, подобно вине, и риск в предложенной трактовке относился к стадии нарушения обязательства, не исполненного добровольно. Вспомним, однако, владельца автомашины, садящегося за ее руль. Когда он рискует (управляя автомашиной) или превращает вероятное зло в реальное (причиняя вред), ответственности нет, ибо пока еще от добровольного .исполнения существующего обязательства никто не уклоняется. Наоборот, в результате причинения вреда обязательство только возникает. Когда же его привлекают к ответственности путем принудительного взыскания причитающегося возмещения, нет риска, ибо отказ от добровольных платежей не составляет сознательного выбора допускаемой законом опасной деятельности. Наоборот, он свидетельствует о противоправном, в большинстве, случаев виновном, но отнюдь не рискованном поведении в разъясненном смысле. И неустранимое для С. Н. Братуся противоречие в том как раз и заключается, что, определяя ответственность как принудительное исполнение добровольно не исполненного долга, нужно отказаться от его же понимания риска, а, обосновывая ссылкой на риск безвиновную ответственность владельцев источников повышенной опасности, нужно пожертвовать его же определением ответственности.

Можно, конечно, предположить, что, определяя ответственность как принудительное исполнение неисполненного добро-

142


вольно, автор имел в виду не всегда единичное, а в подлежащих случаях удвоенное ее основание, соединяющее само правонарушение (например, причинение вреда) с отказом от добровольного устранения его последствий (например, компенсации причиненного ущерба). Но и при таком предположении все равно бы не удалось преодолеть отмеченное противоречие. Если в сфере дозволенного риска, как впрочем и во всякой иной общественной сфере, ответственность воплощается не в деликтном, другом компенсационном или штрафном обязательстве, а лишь в принудительном взыскании неисполненного добровольно, то и деликт должен считаться основанием именно этого обязательства, но отнюдь не ответственности за его неисполнение. И наоборот, если деликт в широком его понимании всегда служит хотя бы одним из оснований ответственности, последняя должна воплощаться не только в принудительном взыскании неисполненного добровольно, но и в самом деликтном, другом компенсационном или штрафном обязательстве.

Между тем, ответственность — результат правонарушения. Это признается всеми, кроме тех, кто, различая ответственность перспективную (чувство долга) и ретроспективную (санкции за пренебрежение долгом), сводит ее к регулируемой правом обязанности дать отчет в своих действиях, будут ли они противоправными или правомерными. В науке гражданского права подобных воззрений придерживается В. А. Тархов.242 Но и он сбрасывает их со счетов, переходя к исследованию элементов состава правонарушения как основания гражданской ответственности или заявляя, что «множество правовых обязанностей выполняется без какого-либо намека на ответственность»; «когда общественные отношения осуществляются нормально, ответственность существует, но не применяется»; «меры ответственности обусловлены... различием имущественных последствий правонарушений» и т. п.243 Ясно, что ни в каком ином смысле, кроме как в значении санкции за неправомерные поступки, ответственность здесь и не могла бы подразумеваться.

А раз поступок неправомерен, он не должен исчерпываться для нарушителя последствиями, наступающими в нормальной обстановке. Нужно, чтобы ответственность проявлялась: в договорной области — не в исполнении нарушенного обязательства, хотя бы и принудительном, а в уплате неустойки, возмещении убытков, как и всяком ином наносимом должнику уровне ввиду его неисправности;244 в сфере деликтов—не в

242 См.: Тарх>ов В. А. Ответственность по                 советскому гражданскому
праву. Саратов, 1973, с. 6—10.

243 Там же, с. 4, 5, 13, 18.

244 Наиболее развернутый, хотя и не во всех своих позициях приемлемый их перечень, см.: Садиков О. Н. Имущественные санкции в хозяйственных договорах. — «Советское государство и право», 1957, № 4, с. 51.

143


Принудительности взыскания компенсационных платежей, а в самих платежах по деликтным обязательствам, как вытекающем из закона следствии совершенного правонарушения. Иными словами, отрицательные имущественные последствия для нарушителя в виде лишения субъективных гражданских прав, возложения новых или дополнительных гражданско-правовых обязанностей — вот что такое гражданская ответственность по господствующему в современной цивилистической литературе мнению.245 Но если ответственность всегда есть какой-то новый урон или дополнительное обременение, необходимы оправдывающие это ее действие специальные предпосылки, заложенные в самом поведении привлекаемого к ответственности субъекта.

С максимальной логичностью их выводят сторонники последовательного соблюдения начала вины, научная аргументация которых до прозрачности ясна: тот, кто виновно совершает противоправные поступки, заслуживает общественного осуждения, а если общество кого-либо осуждает за совершенные действия, справедливо подвергнуть его определенным личным или имущественным стеснениям. Но как только дело доходит до безвиновной ответственности, казавшиеся преодоленными теоретические затруднения в усугубленном виде появляются вновь. Помимо безуспешных попыток подмены такой ответственности принципом риска, вносятся предложения так изменить действующий закон, чтобы не осталось от нее и малейшего намека. Особую активность проявил в этом направлении Н. С. Малеин, рекомендующий заменить ответственность за чужую вину системой прямой ответственности, возмещение вреда владельцем источника повышенной опасности компенсацией его на распределительных началах и др.246 Законодатель, однако, далек от принятия этих предположений, которые к тому же всех случаев ответственности без вины не объемлют, а не считать ответственностью то, что безоговорочно признает ею закон, отказывая соответствующим нормам в сколько-нибудь удовлетворительной иной интерпретации,— значит, вместо поисков решения, уходить от возникшей проблемы.

245 Антимонов Б. С. Основания договорной ответственности социалистических организаций. М., 1962, с. 14—18; Басин Ю. Г. Материальная ответственность предприятий и организаций за невыполнение заданий и обязательств. М., 1969; Иоффе О. С. Ответственность по советскому гражданскому праву. Л., 1955, с. 7—8; К о ф м а н В. И. Ответственность за нарушение обязательств. — В кн.: Советское гражданское право. Под ред. О. А. Кра-савчикова, В 2-х т., т. 1, с. 479—484; Красавчиков О. А. Ответственность, меры защиты и санкции в советском гражданском праве.— Учен. труды Свердловск, юрид. ин-та, 1971, вып. 27, с. 16; Малеин Н. С. Имущественная ответственность в хозяйственных отношениях. М., 1968; Матвеев Г. К. Основания гражданско-правовой ответственности. М., 1970, с. 30—57; Р а й-х е р В. К. Правовые вопросы договорной дисциплины в СССР. Л., 1958, с. 71—72.

246 Малеин Н. С. 1) Имущественная ответственность в хозяйственных отношениях, с. 21—fl; 2) Имущественная ответственность в хозяйственных отношениях. Автореф. докт. дис. М., 1969.

144


Сообразуясь с иными установками, эту проблему пытаются разрешить сторонники теории «двух начал» или «начала вины с исключениями». Там, где есть вина, ответственность и согласно их взглядам основывается на осуждении поступков нарушителя. Когда же вина отсутствует, нет почвы для морального осуждения, но если по характеру осуществляемой деятельности "угроза имущественных санкций способна побуждать к изысканию мер, сокращающих или вовсе сводящих на нет возможность несчастных случаев, законодатель должен вводить юридическую ответственность, базирующуюся не на вине, а на таком субъективном факторе, каким является стимулирование. Особую активность в исследовании этого фактора проявил Б. С. Антимонов, который первым, собственно, и ввел его в научно-циви-дистический обиход. Он указывал, что правило о безвиновной ответственности «побуждает владельца источника повышенной опасности не только избегать того, что право называет виновным поведением, но сверх того заставляет его всеми мерами, не жалея труда, времени и затрат, разрабатывать все новые методы и средства для сведения опасности к нулю».247 Но, .помимо пока еще не проверенной способности критерия стиму-';- лирования разъяснить исчерпывающе все предусмотренные дей-"ствующим законом случаи безвиновной ответственности, высказывается сомнение в существовании прямой связи между стимулируемым лицом (например, личным собственником легкового автомобиля) и субъектом, способным к разработке постоянно совершенствуемых мер по технике безопасности (например, заводом по изготовлению автомашин).

Благодаря, однако, тому, что в границах морального осуждения противоправно-виновных поступков учение о гражданской ответственности как определенном отрицательном для нарушителя последствии не вызывает среди своих приверженцев каких-либо разногласий, удалось внести элемент существенной • новизны в проводимый под тем же углом зрения анализ многих соприкасающихся с ответственностью других вопросов гражданского права.

Принцип реального исполнения, закрепленный для хозяй-' ственных договоров еще в начале 30-х годов, не находил тогда в цивилистической литературе никакого иного раскрытия, кроме , того, которое было дано непосредственно законом: уплата i. штрафов и возмещение убытков не освобождают должника от i исполнения самого обязательства.248 Преломленный же через понятие ответственности как наступающих для неисправной стороны особых отрицательных последствий, этот принцип в

247 Антимонов Б. С. Значение вины потерпевшего при гражданском

правонарушении. М., 1950, с. 38.

i     2" Например: Бахчисарайцев X. И. Предприятия тяжелой промыш-1; ленности и борьба с нарушением договоров.—«Советская юстиция», 1934,

№ 25, с. 12—14.

145


литературе 50-х и последующих годов получил гораздо более разностороннее освещение. Он исследуется теперь отдельно на стадии нормального развития и на стадии нарушения граждан-ско-правового обязательства.249 Вместе с тем специально подчеркивается, что «о реальном исполнении обязанностей можно говорить как о совершении должником именно того действия, которое предусмотрено основной обязанностью, в отличие от действия, направленного на погашение дополнительной обязанности (установленной в порядке санкции за возможное нарушение)».250

Пока исполнение не было отдифференцировано от ответственности, неустойка трактовалась в духе оценочной теории,251 согласно которой интерес договорного контрагента состоит либо в совершении самого обещанного ему действия, либо в компенсации причиненных его несовершением убытков, а неустойка — это заранее оцениваемый договорный интерес, определенная сторонами предположительная величина убытков, возможных при неисполнении договора. Но как только науке удалось наметить хотя бы и нечетко выраженную демаркационную линию между исполнением и ответственностью, компенсационная теория тотчас же начала вытесняться теорией штрафной, независимо от того, сводят ли неустойку исключительно к штрафу или допускают приурочение к ней также компенсационной функции.252

Помимо перечисленных также и некоторые другие цивили-стические проблемы раскрылись перед взором исследователя с необычной, иногда даже неожиданной, своей стороны под воздействием сформировавшихся новых взглядов на понятие гражданской ответственности. Но, естественно, центральной среди них была и остается проблема единого основания этой ответственности, воплощенного в составе гражданского правонарушения.

Элементы названного состава в разных работах представлены несовпадающими перечнями. Одни относят сюда вред, противоправность, причинность и вину; другие исключают вред, поскольку он представляет то, за что нужно отвечать^ а не то, что служит основанием ответственности; третьи не считают обязательными элементами состава причинность, так как ответственность может сводиться лишь к уплате неустойки, а подчас и вину, так как возможна .ответственность независимо от вины.

249 Например: Краснов Н. И. Реальное исполнение договорных обязательств между социалистическими организациями. М., 1959, с. 16.

250 Толстой В. С. Исполнение обязательства. М., 1973, с. 32—33.

251 Последнее по времени развернутое ее обоснование см.: Граве К. А. Договорная неустойка в советском ораве. М., 1950.

252 Решающая заслуга в преодолении оценочной теории неустойки принадлежит В. К. Райхеру (Р а и х е р В. К. Правовые вопросы договорной дисциплины в СССР, с., 162 и ел.).

146 -


Стремясь подвести под выявившуюся разноголосицу более или ' менее приемлемый общий знаменатель, Г. К. Матвеев предложил условно различать «полноценный» состав гражданского /правонарушения, включая в него вред, противоправность, при-гчинность, вину, и «ограниченный состав», которым могли бы ^охватываться «безвиновная ответственность (скажем, при случайном причинении вреда источником повышенной опасности»), ;а также «безвредная» ответственность «(например, за непоставку товара — в виде уплаты неустойки за неисполнение договора, хотя оно не повлекло реального убытка)» и ответственность «беспричинная» «(к примеру, за увечье пассажиру , самолета, причиненное в результате воздействия непреодолимой

силы)».253 Но как бы ни конструировался состав гражданского , правонарушения отдельными учеными и- какие бы элементы •состава ни объявлялись обязательными или факультативными, "•два из них — причинность и вина, подвергшиеся наиболее интенсивному исследованию в советской цивилистической науке, 'должны привлечь к себе особенно пристальное внимание. 1   Причинная связь. Будучи одним из условий гражданской В ответственности, причинная связь уже в 20-х годах вовлекается ив орбиту цивилистических исследований. В продолжение длительного времени она освещалась почти исключительно в связи t?c деликтными обязательствами, а первые попытки ее обобщенной для гражданского права разработки относятся лишь к 50-м годам. Но, поскольку даже при несовпадающих в разное ; время масштабах изучения, сущность самой причинности остается единой, таким же единым оказался и процесс доктриналь-йного ее осмысления.

На стадии закладывания основ цивилистической мысли 'СССР в подходе к проблеме причинной связи сказывался водораздел между защитниками принципа вины, с одной стороны, .и начала причинения, с другой.„

Принцип вины проглядывал в тенденции раскрытия содержания юридически значимой причинности путем использования в том или ином виде субъективного критерия. Так, выделяя в институте деликтных обязательств на первый план превентивную цель, К. М. Варшавский полагал, что «возмещение вреда рационально в той мере, в какой субъект... в состоянии не причинять вреда... С этой точки зрения ответчик должен считаться причинившим вред и нести за него ответственность... если только он мог и должен был предвидеть последствия своих действий».254 Но, помимо, философски необоснованного растворения объективной причинности в субъективной виновности, изложенные взгляды страдали и чисто практическими

253 М а т в ее в Г. К. Основания гражданской ответственности, с. 6—7. 2si В а р ш а в с к и и К. М. Обязательства, возникающие вследствие при-Ц чинения другому вреда, с. 58—59.

147


недостатками вследствие абсолютной своей неприменимости к допускаемым гражданским законом случаям безвиновной ответственности, существование которой не отрицал тогда ни один из сторонников принципа вины.

Принцип причинения, вовсе исключающий субъективный момент, наталкивал на восприятие других взглядов, известных под наименованием теории типичной, или адекватной, причинности. Как указывала, например, А. Е. Семенова, ответственность может базироваться лишь на такой причине, которая нормально вызывает действительно возникший результат, или, как уточнял ту же позицию А. Г. Гойхбарг, оценка результата в качестве нормального должна выводиться из сопоставления не только с вызвавшей его причиной, но и с воплотившим его объектом. Одновременно с типичностью указанные авторы в качестве равнозначного ей критерия привлекали непосредственность причинения: «причинная связь должна быть такой, чтобы результат вытекал непосредственно из действия»255; «необходимо, чтобы вредоносное действие было непосредственной и основной причиной результата»256. Но непосредственная и типичная причина — далеко не одно и то же. Выбор непосредственной причины должен был бы освобождать от ответственности за причину типичную, если между нею и результатом вклинились промежуточные звенья. Выделение типичной причины, помимо философской ущербности тождества причиняющей силы в разных фактических обстоятельствах, вело бы к отказу от конкретного анализа отдельных жизненных случаев при решении вопросов гражданской ответственности.

И, быть может, неудовлетворенность каждой из противостоявших друг другу двух рассмотренных теорий уже независимо от следования началу вины или причинения предопределила цивилистическое восприятие уголовно-правовой по своим источникам третьей теории — conditio sine qua hon (или необходимого условия), которая за время непродолжительного пребывания на гражданско-правовой почве обрела двоякое выражение.

По одному из ее вариантов, «доказать, что вред причинен кем-либо — значит, доказать, что лицо является одной из причин нанесения вреда, хотя бы действия его отнюдь не были достаточны сами по себе для его возникновения»257. По другому варианту, «для того, чтобы установить, какое звено из цепи предшествующих событий является причиной ущерба,

255 Г о и х б а р г А. Г. Хозяйственное право РСФСР, т. 1, с. 172.

256 Семенова А. Е. Обязательства, возникающие вследствие неосновательного обогащения, и обязательства, возникающие вследствие причинения вреда, с. 18.

257 Раевич С. И. Комментарий к ст. 403 ГК РСФСР 1922 г. — В кн.:

Гражданский кодекс РСФСР. Комментарий. Вып. 3. М., 1924, п. 8.

148


надо остановиться на каждом событии в отдельности, представить себе нормальное влияние этого события без связи с предшествовавшими ему и последовавшими за ним событиями и фактами, и если действие этого события могло вызвать тот ущерб, который подлежит возмещению, то это событие должно быть признано причиной ущерба».258 Ясно, однако, что вне сочетания с масштабами предвидения причинителя первый вариант позволяет растягивать цепь причинной связи до бесконечности, а построенный на таком сочетании ведет к смешению причинности с виновностью, закрывая пути для отыскания требуемой причинной связи в случаях безвиновной ответственности. Что же касается второго варианта, то, сконструированный словесно по модели необходимого условия, он своим под- • линным смыслом примыкает к теории типичной (адекватной) причинности. Это подтверждают также предпринимаемые его автором поиски решающей причины в отдельных фактических ситуациях. Выявляя причину смерти, наступившей после того, как, утратив ногу в результате трамвайного происшествия, потерпевший был прооперирован нестерильными инструментами, он писал: «Если бы потерпевшему была оказана помощь нормальным путем, то естественным последствием несчастного случая была бы лишь некоторая утрата трудоспособности»; но так как «производство операции без дезинфекции инструментов нормально влечет за собой очень серьезные последствия, не исключая смерти», «причиной смерти потерпевшего и ущерба его семьи должны считаться действия врача» 259.

По своим историческим судьбам в советской гражданско-правовой науке охарактеризованные концепции оказались в несопоставимо разном положении. В то время, как к теории необходимого условия наша цивилистическая доктрина никогда позднее уже не возвращалась260, теория типичного причинения обнаружила в ней гораздо большую жизнеустойчивость, долго оставаясь на самых господствующих ее рубежах. Еще учебник по гражданскому праву 1944 г. продолжал утверждать, что, рассматривая любой спор о возмещении причиненного вреда, «суд должен установить, принадлежит ли связь между противоправным действием и вредом к типичным причинным связям, с которыми приходится считаться на практике», поскольку именно в таком смысле следует понимать указания высших судебных органов относительно причинения ущерба действиями

258 Вольфсон В. М.              Учебник гражданского права РСФСР. М.,              1927,
с. 104.

259 Там же.

280 За редкими лишь исключениями ошибочной подмены объективной причинности субъективными факторами. Например. Иоффе-0. С. Значение вины в советском гражданском праве. — Учен. зап. Ленингр. ун-та, 1951, вып. 3, с. 153—156,

149


ответчика «целиком» как обязательного условия возложения на него имущественной ответственности.281

Но вскоре сложившиеся по поводу проблемы причинности в праве научные воззрения начали переживать период коренного перелома, наметившегося в 40-х годах в уголовно-правовой литературе, а к 50-м годам распространенного также на область гражданского права. Появилась теория необходимой и случайной причинной связи, которую вслед за разработавшими ее криминалистами262 активно поддерживали многие советские цивилисты.263

Бесспорное положительное значение этой теории для нашего правоведения в целом заключалось в осуществленном ею решительном размежевании причинности как объективной и виновности как субъективной предпосылки правовой ответственности. Она сыграла вместе с тем огромную роль в изживании таких концепций юридически значимого причинения, которые несут на себе отпечаток философского механицизма (например, теория необходимого условия), а подчас даже идеализма (например, адекватная теория). В своих же позитивных выводах развивавшие ее авторы сходятся на том, что право учитывает лишь необходимую причинную связь между неправомерным поведением и наступающими последствиями, а если причинность случайна, отсутствуют достаточные для привлечения к юридической ответственности объективные условия. Один только В. П. Грибанов подчеркивает, что «причинность есть та из сторон всеобщей взаимосвязи, которая выражает необходимую связь явлений,264 а следовательно, причинно-случайные зависимости для него вообще не существуют. Близок к этой точке зрения В. А. Тархов, хотя и допускающий причинно-случайные связи, но не усматривающий никакого различия между связями причинно-необходимыми и закономерными265.

161 Гражданское право. Под ред. М. М. Агаркова и Д. М. Генкина, т. 1, с. 327—328.

262 Прежде всего А. А. Пионтковским (Уголовное право. Общая часть. Под ред. А. А. Пионтковского. М., 1948,- с. 304) и М. Д. Шаргородским (Ш а р городски и М. Д. Причинная связь в уголовном праве.—Учен, труды ВИЮН, 1947, вып. 10).

263 А н т и м о н о в Б. С. Значение вины потерпевшего при гражданском правонарушении. М., I960, с. 132—203; Новицкий И. Б., Лун ц Л. А. Общее учение об обязательстве. М., 1950, с. 300—319; Флеишиц Е. А Обязательства из причинения вреда и из неосновательного обогащения. М., 1951, с. 52—72; Матвеев Г. К. 1) Вина в советском гражданском праве. Киев, 1955, с. 51—96; 2) Основания гражданской ответственности. М., 1970. с. 88—173; Тархов В. А. Ответственность по советскому гражданскому праву. Саратов, 1973, с. 108—136.

264 Гражданское право. Под ред. П. Е. Орловского и С. М. Кор-неева, т. 1, с. 528.

te5 Тархов В. А. Ответственность по советскому гражданскому праву, с. 117.

150


Между тем, если необходимость равнозначна закономерности, как признают В. TI. Грибанов и В. А. Тархов, то, следуя их теории причинной связи, юридическую ответственность пришлось бы вовсе упразднить, так как нарушитель может случайно реализовать существующую" закономерность, но не создать ее в качестве обязательного условия ответственности своим противоправным поведением. Подойдя к тому же вопросу с иной меркой и признав вслед за Л. А. Лунцем один факт находящимся «в причинно-следственной связи с другим, если практически — на опыте — доказано, что факты первого рода влекут _ за собой результат того же рода, к которому относится второй факт»266, мы под новым наименованием необходимого и случайного вернулись бы к старой теории типичного причинения. В случае же отказа от какого бы то ни было критерия выделения необходимой причинности или характерного для подавляющего большинства сторонников этой теории полного умолчания о нем, практическая эффективность предложенной конструкции существенно снизилась бы, а то и вовсе свелась на нет. Так во всяком случае думают те, кто, отдавая должное проделанной благодаря учению о случайных и необходимых причинах негативно-очистительной работе, не разделяют его позитивных выводов.

В середине 50-х годов как один из противовесов этому учению выдвигается теория причинной связи, которая, вместо случайного и необходимого, воспользовалась философскими категориями возможного и действительного.267 Сообразно с нею, прикосновенное к наступившим нежелательным последствиям противоправное поведение иногда создает их возможность — абстрактную или конкретную, а иногда превращает уже возникшую возможность в действительность. Нарушитель должен отвечать, если он обусловил действительность результата, т. е. воплотил в отличительных особенностях последнего индивидуальные свойства причиняющей силы своего неправомерного поведения, или по крайней мере создал конкретную его возможность, т. е'. совершил такое действие, благодаря которому дальнейшее превращение возможности в действительность ставится в зависимость от обстоятельств, и без того повторяющихся в данной конкретной обстановке. Если нет ни того, ни другого, значит, оцениваемое поведение соотносится с результатом как вызвавшее всего только абстрактную его возможность, а потому недостаточно для возложения ответственности.

286 Н о в и ц к и и И. Б., Л у н ц Л. А. Общее учение об обязательстве, с. 307—308.

'"Иоффе О. С. Ответственность по советскому гражданскому праву, с. 219—235.

151


Эта теория подверглась еще более острой критике, чем научная ее предшественница.268 По мнению одних, она ничем почти не. отличается от теории случайного и необходимого, раскрывая первое через понятие возможного, а второе через понятие действительного. В соответствии с другим мнением, акцентируя внимание на реализующих конкретную возможность объективно повторяющихся обстоятельствах, она по сути дела возвращает нас к теории типичного причинения. Высказывалось и третье мнение, по которому категории возможности и действительно привлекаются здесь в особом, а не в философском понимании, тогда как взятые в общефилософской трактовке они так же не решали бы проблемы юридически значимого причинения, как ее не решают категории случайности и необходимости.

К началу 60-х годов относится разработка еще одной граж-данско-правовой теории причинной связи,269 воспроизведенной затем автором в томе первом учебника по советскому гражданскому праву 1968 г. издания. Отправляясь от бесспорного тезиса о том, что нельзя считать причиной поведение, без которого результат все равно бы наступил, эта теория строится на различении' причин непосредственных и косвенных. Поведение, явившееся непосредственной причиной результата, рассматривается ею как достаточная объективная предпосылка юридической ответственности во всех случаях. Иначе определяется роль такого поведения, которое только косвенно содействует наступлению результата: «Косвенная причинная связь должна признаваться существенной и учитываться юридической практикой в том случае, когда косвенным причинителем... создано отклонение от обычных результатов человеческой деятельности».270

Не следует, однако, забывать о том, что для возложения ответственности за результат, наряду с причинной связью, нужна неправомерность причинившего его поведения. А, являясь противоправным, поведение уже в силу этого его качества не может не отклоняться от «обычных результатов человеческой деятельности». И, оставаясь верным обрисованной позиции до конца, нужно было бы смириться с проистекающим из нее тождеством противоправности и причинности, ибо, раз поведение противоправно, оно как отклоняющееся от нормального

268 Советское гражданское право. Под ред. В. А. Рясенцева. В 2-х т. М., 1965, т. 1, с. 518—519; Советское гражданское право Под ред. О. А. Красавчикова, т. 1, с. 489—490; Гражданское право. Под ред. П. Е. Орловского и С. М. Корнеева, т. 1, с. 534; Матвеев Г. К. Основания гражданской ответственности, с. 88 и ел.

289 См.: К о ф м а н В. И. Границы юридически значимого причинения. — «Правоведение», 1960, № 3, с. 45—58<

270 Советское гражданское право. Под ред. О. А'. Красавчикова, т. 1, с. 487—488.

152


становится одновременно причиной вредного результата. Но тогда допущенное устаревшей теорией «необходимого условия» растворение причинности в вине было бы заменено посредством вновь созданной теории «обычных результатов» точно таким же ее растворением в противоправности.

Можно, таким образом, констатировать, что у каждой из включенных в современный цивилистический обиход теорий причинной связи имеются свои сильные и слабые стороны. Обращает на себя внимание также и то немаловажное обстоятельство, что в зависимости от содержания воспринятых общих взглядов на юридически значимую причинность определяется конкретная методика разрешения относящихся к гражданской ответственности многочисленных частных вопросов.

Взять хотя бы вопрос об объеме возмещения причиненных

•убытков. Многие из возбуждаемых им дискуссий прямого касательства к учению о причинной связи не имеют. • ,  Так, уже с середины 30-х годов ведется спор о том, как

облегчить в хозяйственных связях между социалистическими "организациями исчисление размера фактически причиняемых убытков — идти ли по пути «нормированных убытков» с взысканием их в объеме, заранее определяемом договором,271 применять ли «метод приближенных оценок», позволяющий требовать компенсации всех убытков хотя бы на основе приблизительного подсчета их величины,272 или предоставлять потерпевшей стороне право на имущественную компенсацию в точном соответствии с фактически доказанным масштабом понесенного ею урона.273 Но этот спор затрагивает чисто доказательственные проблемы, и характером взглядов на причинность в праве его исход не определяется ни в малейшей степени.

Затем, начиная с того же времени, обсуждается вопрос — включать ли в возмещение убытков, причиненных социалистической организации, неполученную ею прибыль или ограничи-/ ваться компенсацией одного только положительного ущерба в имуществе. От негативного отношения к покрытию в порядке гражданской ответственности неполученной прибыли, наблюдавшегося в литературе 30-х годов,274 советская гражданско-правовая наука уже в конце 40—начале 50-х годов перешла ? к последовательной защите принципа полного возмещения всех убытков, включая прибыль, которая могла бы быть получена

271 Е л ь е в и ч М. И., Шахназаров А. М. Организация промышленного снабжения, хозрасчет и договорные отношения. — В кн.: Организационные вопросы хозрасчета в промышленности. Л., 1933, с. 29.

272 В е н е д и к т о в А. В. Договорная дисциплина в промышленности, с. 91—96.

273 Матвеев Г. К. Об определении договорного убытка в отношениях . между социалистическими организациями. — Юридический сборник Киевского ун-та. 1948, № 3, с. 123.

"'Венедиктов А. В. Договорная дисциплина в промышленности,

•с. 113—114.

163


при отсутствии правонарушения.275 Но и этот вопрос касается не причинности, а допустимого объема возмещения причиненных убытков.

Наконец, столь же продолжительной оказалась дискуссия о судьбе расходов, нормально произведенных по плановому договору, однако ставших убыточными из-за изменения или отмены акта планирования, которым заключенный договор юридически обоснован. Вслед за законом и практикой также цивилистиче-ская доктрина обнаружила здесь колебания между принципом локализации убытков, предполагающим оставление их на балансе фактически потерпевшей стороны,276- и принципом возмещения, допускающим взыскание убытков за счет договорного контрагента, в хозяйственной сфере которого были произведены изменения плана.277 Но и в этом случае теоретические сомнения обращаются не к причинной связи, а к субъектной приуро-чиваемости образовавшихся материальных потерь.

Иное дело деление убытков на прямые и косвенные, классификационное основание которого и заключено в критерии причинной связи. Тем самым с учетом применяемых ныне теорий юридически значимой причинности убытки должны считаться прямыми при обусловленности поведением, бывшим их необходимой причиной, вызвавшим действительность или конкретную возможность их наступления, знаменовавшим отклонение от обычных результатов человеческой деятельности. И наоборот, убытки относятся к косвенным, когда сопутствовавшее им поведение играло роль случайной причины, создавало абстрактную их возможность, не отклонялось от результатов человеческой деятельности в обычном представлении. Но независимо от содержания фактически привлеченной теории причинности убытки могут быть косвенными лишь относительно поведения, с которым они согласно разделяемым взглядам не со- . стоят в юридически значимой причинной связи. Вот почему, когда отдельные авторы настаивают на возмещении при • определенных обстоятельствах также и косвенных убытков,278 это. звучит на языке цивилистической доктрины как трудно объяснимое требование взыскивать убытки с того, кто вообще их не причинял. «Беспричинная» же ответственность, несмотря на изредка встречающееся употребление подобного термина,

275 Например: Новицкий И. Б. Реальное исполнение обязательств.— Труды научной сессии ВИЮН. М., 1948, с. 166; Новицкий И. Б.,' Лун ц Л. А. Общее учение об обязательстве, с. 371.

276 В е не д и к т о в А. В. Договорная дисциплина в промышленности, с. 141.

277 А с к н а з и и С. И. Некоторые вопросы гражданско-правовой ответственности.—Учен. зап. Ленингр. ун-та, 1951, вып. 3, с. 179—180.

278 Н о в и ц к и и И. Б., Лу н ц Л. А. Общее учение об обязательстве, с. 372—373; М а л е и н Н. С. Имущественная ответственность в хозяйственных отношениях, с. 96—97.

154


советскому 'гражданскому праву неизвестна. Оно знает лишь отдельные, теоретически далеко не бесспорные, случаи ответственности без вины, при всем том, что вина является веду-. щим, а по некоторым воззрениям — единственным началом гражданской ответственности в нашей стране.

Вина. Пока господствующие позиции в доктрине о гражданской ответственности принадлежали принципу причинения (а такое состояние длилось вплоть до второй половины 30-х годов), цивилистическая теория вины не могла быть развита в сколько-нибудь значительных масштабах. Дело тогда ограничивалось фрагментарными высказываниями защищавших начало вины отдельных советских цивилистов. Излишне подчеркивать, что такие высказывания какими-либо общими понятиями вины не соединялись, и судить об исходных для каждого автора принципиальных посылках в этой области можно лишь кос-7 венным образом, на основе выраженных им сравнительно част-.: ных суждений.

Так, определяя невозможность исполнения обязательства, ^исключающую ответственность должника, С.-И. Аскназий говорил, что «для этого необходимо, чтобы в наступлении этой не--возможности он был невиновен, чтобы невозможность исполнения была обусловлена обстоятельствами, которые он не- мог .•Предотвратить».279 Отсюда с несомненностью следует, что вина ^представала в его освещении не в психологическом своем со-«•держании, а как некая оборотная сторона сохраняющейся для ^должника объективной возможности совершить принятые на себя действия. Такое предположение тем более обоснованно, .что даже в самой общей полемике между приверженцами и

противниками начала причинения первые пытались скомпроме-«< тировать вину, ссылаясь на психологическую сторону дела, а вторые —. защитить ее, перенося центр тяжести на объектиро-ванный социальный момент. Вот один из примеров. г Известный приверженец начала причинения А. Г. Гойхбарг писал в 20-х годах: «Несмотря на отказ от понятия вины нашего Кодекса, о вине все еще говорят у нас и в кафедре, и в печати, в судебной практике и даже в решениях ВАК. Последнее тем более странно, что в решениях ВАК говорят о „вине" не физических лиц, а гос. учреждений».280 Не менее известный противник того же начала К. М. Варшавский замечал со своей стороны: «Это удивление объясняется... неправильным пониманием вины как чисто психологического понятия». И дальше: «В области договорной ответственности представляется совершенно бесспорным, что вопрос о вине разрешается не на основании анализа субъективной вины или невиновности, а на базисе некоторого объективного критерия... Но и в сфере, внедоговорной

279 А с к н а з и и С. И. Очерки хозяйственного права. Л., 1926, с. 62.

280 Гойхбарг А. Г. Хозяйственное право РСФСР, с. 171.

155


ответственности дело обстоит точно так же. Если лицо причинило вред, оно признается ответственным не в завис imocth от того, могло ли оно по состоянию своих умственных способностей или физических сил предотвратить этот вред, а в зависимости от того, мог ли этот вред в данных условиях быть предотвращен нормально действующим абстрактным субъектом».281 Небезынтересен лишь тот едва ли объяснимый факт, что в опровержение объективной оценки гражданской виновности, данной защитниками начала вины, был выдвинут субъективный критерий ответственности по гражданскому праву, пропагандировавшийся не кем иным, как защитниками начала причинения. С. И. Раевич, например, писал, что «большего следует требовать от лица с более высоким социальным положением, более значительным умственным развитием, профессиональным опытом...».282 А сторонники принципа вины как будто бы в свое оправдание отвечали по этому поводу: «С нашей точкой зрения не расходится формулировка С. И. Раевича... Ибо при определении- меры объективной заботливости, естественно, следует исходить не из каких-то всеобщих критериев, пригодных для всякого и каждого субъекта хозяйственного оборота, а из критериев, учитывающих средний уровень культурности, сознательности, опытности и т. д., присущий лицам данного круга, данного возраста и т. д.».283

Несмотря на привносимый в вину посредством процитированной оговорки некоторый субъективный момент, она все же была ориентирована преимущественно на объективную мерку и в общей ее характеристике, и в анализе отдельных ее видов, особенно таких наиболее существенных для ответственности по гражданскому праву, какими являются грубая и простая неосторожность. Так, определение К. М. Варшавского исчерпывалось указанием на то, что «грубая неосторожность — непроявление минимальной заботливости, свойственной всякому участнику гражданского оборота; простая—непроявление нормальной осмотрительности, свойственной среднему участнику оборота». И только собственная,неудовлетворенность своим критерием размежевания двух видов неосторожной вины способна объяснить мотивы весьма пессимистического его заявления о том, что «признак грубой неосторожности, по-видимому, отжил свой век», что «гораздо правильнее предоставить здесь суду более широкую свободу усмотрения» и что «это освободит его от необходимости в каждом отдельном случае укладывать ви-

281 Варшавский К. М. Обязательства, возникающие вследствие причинения другому вреда, с. 86, 88.

' m Р а е в и ч С. И. Комментарий к ст. 403 ГК РСФСР 1922 г. М„ 1926, п. 8.

283 Варшавский К.. М. Обязательства, возникающие вследствие причинения другому вреда, с. 87.

156


новность той или другой стороны в прокрустово ложе легальных понятий».284

Но рекомендация К. М. Варшавского не была воспринята ни законодательной практикой, ни цивилистической доктриной, Твердо вступившей в конце 30-х годов на путь всестороннего исследования как общего понятия гражданской вины, так и специфики тех ее отдельных разновидностей, значение которых в области гражданского права особенно велико.

Главная заслуга в обеспечении принципу вины всеобщего цивилистического признания принадлежит М. М. Агаркову, М. С. Липецкеру, 3. И. Шкундину, которые, отведя ему достойное место в учебнике 1938 г., охарактеризовали вину как одно из незыблемых начал ответственности по советскому граж--„    данскому праву. Здесь еще не сформулировано общее опреде-Щ:    ление понятия вины, но дается достаточно емкая характери-fe    стика: «Вина в гражданском праве... понимается значительно ja^   более широко, чем в уголовном праве: В понятие вины в граж-§9   данском праве входят не только преступные действия... но и вообще всякое невыполнение субъектом права своих обязанностей в тех случаях, когда он имел возможность выполнить эти обязанности. В равной мере виной обязанного лица считается создание им таких условий, которые сделали невозможным выполнение им принятых на себя обязанностей. Наконец, к понятию вины гражданское право относит также и принятие на себя таких обязанностей, которые являются для обязанного лица заведомо невыполнимыми». Выделив в составе вины умысел и неосторожность, авторы указывали, что «умысел имеется тогда, когда человек намеренно причинил вред», а «неосторожность заключается в отсутствии требуемой осмотрительности». В оценке неосторожной вины они отдавали предпочтение субъективному критерию: «Судья должен не только установить факты, но и оценить их с точки зрения критерия (требуемой от человека осмотрительности), который не может быть сделан точным никаким определением... Критерий не может быть единым во всех случаях. Суд должен принять во внимание уровень образования, наличие специальных знаний, занимаемое человеком положение». Тот же критерий рекомендовано использовать для разграничения грубой и легкой неосторожности, важного «в вопросе о влиянии вины потерпевшего на возмещаемый ему вред».285

Первая попытка образования общего понятия гражданской вины предпринимается в 1939 г. X. И. Шварцем. И ему действительно удалось выявить существенный для этого понятия признак, состоящий в указании на то, что, «вменяя кому-либо

т В а р ш а в с к и и К. М. Обязательства, возникающие вследствие причинения другому вреда, с. 108, 111.

285 Гражданское право. Коллектив ВИЮН, т. 2, с. 57, 395.

157


б вину его деяние, мы выражаем наше отрицательное суждение о его поведении».-С самим же общим определением так ничего и не получилось. Трактовать вину вообще как «всякое отклонение дееспособного гражданина от нормального поведения гражданина социалистического общества» — значит по суще.ст-ву подменять ее противоправностью. Исходить же из того, что «вина есть несоблюдение заботливости, предписываемой законами социалистического общества, его обычаями и правилами социалистического общежития», можно лишь при определении одной только неосторожной вины, конструируемой к тому же не по субъективному, а по объективному критерию. Последнего обстоятельства не отрицает и сам X. И. Шварц, утверждая, что судебной оценке неосторожной вины должны служить «средний гражданин социалистического общества и заботливость этого гражданина», а для обеспечения требуемого конкретного подхода необходимо, чтобы «масштаб ответственности был построен не только объективно, но и дифференцированно с учетом социального положения... причинителя, его образовательного уровня»286 и т. п.

По-иному подошел к общему определению вины в учебнике 1944 г. М. М. Агарков. Он использовал для образования нужного понятия метод исчерпывающего перечня, приведший к заключению о том, что «виной называется умысел или неосторожность лица, обусловившие совершенное им противоправное действие». Каждая же в отдельности форма вины охарактеризована здесь с почти дословным повторением учебника 1938 г. Лишь в отношении разновидностей вины неосторожной, в противовес сказанному ранее, теперь отмечается, что все зависит от оценки конкретно сложившихся обстоятельств судом, а вовсе не от «ненужных по существу попыток дать общую формулировку различия между грубой и легкой неосторожностью».287

Перечневой метод, введенный М. М. Агарковым, долгое время был в нашей литературе преобладающим. «Виной в гражданском праве...,—писал, например, в 1950 г. Л. А. Лунц,— мы можем назвать умысел или неосторожность лица, поступившего противоправно и причинившего своим поступком вред другому .лицу».288 «Под виной,— говорила вскоре после этого Е. А. Флейшиц,—понимается 1) умысел и 2) неосторожность лица, совершившего противоправное действие». Если в чем-нибудь эти авторы расходились с М. М. Агарковым, то во взглядах не на общее понятие гражданской .вины, а на специфику вины неосторожной, в оценке которой они, вместо

286 Ш в а р ц X. И. Значение вины в обстоятельствах из причинения вреда, с. 29, 35, 36. .

287 Гражданское право. Под ред. М. М. Агаркова и Д. М. Генкина, т. 1, с. 322, 326. 345

288 Н о в и ц к и и И. Б., Лунц Л. А. Общее учение об обязательстве, с. 330-336;

158


субъективного, опираются на объективный критерий, заменив лишь предложенное X. И. Шварцем равнение на «среднего гражданина» мерою требований, непрерывно возрастающих с достигаемым нашим обществом каждым новым этапом своего развития.289 Но тогда как Е. А. Флейшиц различий между простой и грубой неосторожностью вовсе не касается, Л. А. Лунц, освобождая вслед за М. М. Агарковым от их размежевания науку, перекладывает трудность решения целиком на плечи сталкивающейся с конкретными делами судебной практики.290

Из современных цивилистических публикаций наиболее последовательная приверженность к перечневому методу запечатлена в книге В. А. Тархова «Ответственность по советскому гражданскому праву». Он не согласен с М. М. Агарковым в во-лросе о критериях неосторожной вины, как, впрочем, не при-емлет решения того же вопроса, исходящего от противников М. М. Агаркова. По его мнению, «истина лежит где-то посредине», и «если мы имеем дело с лицом, которое разбирается в обстоятельствах лучше других... мы предъявим к нему более высокие требования, чем к другим» (субъективный критерий);

«если же перед нами такой человек, который привык ко всем делам... относиться спустя рукава... то мы... предъявим к нему такие требования, которые вправе предъявить любому члену нашего общества в данных условиях» (объективный критерий). Но зато он так же, как М. М. Агарков, не видит нужды в теоретическом анализе легко выявляемой на практике границы между грубой и простой неосторожностью, а кроме того, с еще большей настойчивостью, чем М. М. Агарков, проводит мысль о тождестве между общим понятием вины и суммой отдельных ее разновидностей. «Так как за пределами умысла и неосторожности,— пишет В. А. Тархов,— вина ни в чем не проявляется, то между понятием умысла и неосторожности, с одной стороны, и вины, с другой — может быть поставлен знак равенства». Отвечая на замечания В. Т. Смирнова, что не было бы самой проблемы вины, если бы в общем определении .можно было ограничиться указанием на ее виды,291 он говорит:. «Дело не в том, как вину назвать, а в том, как ее установить...

2ОТ Новицкий И. Б., Лунц Л. А. Общее учение об обязательстве, с. 330—336; Флейшиц Е. А. Обязательства из причинения вреда и из неосновательного обогащения, с. 82—87.— О защите в литературе 40-х годов объективного критерия неосторожной вины см.: Братусь С. Н. Некоторые вопросы гражданского права и судебная практика по гражданским делам в период Отечественной войны.—«Социалистическая законность», 1944, № 11, с. 30; Г е н к и н Д. М. Великая Отечественная война и вопросы гражданского права. — Учен. зап. ВИЮН, 1945, вып. 3, с. 3—6.

290 Новицкий И. Б., Лунц Л. А. Общее учение об обязательстве, с. 338.

281 Смирнов В. Т. Рецензия на книгу В. А. Тархова «Обязательства, возникающие из причинения вреда».—«Правоведение», 1958, № 1, с. 130.

159


Проблема вины заключается не в определении ее, а в отыскании граней между виновностью и невиновностью».292

При этом автор не объясняет, как удалось бы отыскать такие грани, не вооружившись понятием вины и не выведя по противопоставлению с ним понятие невиновного. Его не смущает также очевидное противоречие между призывами, с одной стороны, делать все возможное, чтобы „установить" вину, а с другой, не тратить усилий на то, чтобы надлежаще ее обозначить. Но главное заключается не в погрешностях, свойственных отдельным высказываниям В. А. Тархова, а в заведомой недостаточности любого понятия, подменяющего исчерпывающим перечнем широкие обобщения. Пусть не существует других видов вины, кроме умысла и неосторожности,— подобное наблюдение само по себе — не более, чем простая констатация непосредственно осязаемых фактов. Научное их осознание начинается лишь с момента, когда стремятся установить, почему умысел и неосторожность образуют вину, что сообщает им, несмотря на различие, органическое единство и существенную общность. При таком его формулировании поставленный вопрос категориями умысла и неосторожности не решается ни порознь, ни в совокупности. Он под силу лишь построенному на сущностной, а не перечневой основе действительно общему и действительно научному понятию.

При образовании такого понятия цивилисты вслед за криминалистами признали, что вина — субъективное отношение к неправомерному поведению и возможным его последствиям. Но определенное отношение к противоправным действиям у субъекта имеется и при невиновном их совершении. Чем же отличается то именно субъективное отношение, которое можно считать виновным?

Когда в начале 50-х годов к выяснению этой проблемы обратился Б. С. Антимонов, наука располагала всего только одним относящимся к ней четко выраженным указанием: признание виновным равнозначно осуждению совершенного поступка, или, как говорил, перефразируя ту же мысль, Б; С. Антимонов, «юридическая упречность и этический упрек» — вот в чем особенность -вины сравнительно с невиновным поведением. Но сказанным нельзя было ограничиться, поскольку осуждение, упрек — правовой и этический — исходят извне, тогда как задача состоит в определении вины сообразно с внутренней ее сущностью. Б. С. Антимонов пошел поэтому дальше, присоединив к юридико-этическому психологический упрек—«упречность воли действующего лица», с тем, однако, что «при умысле волевому акту сопутствует и сознание вредоносных последствий, а при неосторожности такого сознания нет». Неосторожная вина опреде-

292 Т а р х о в В. А. Ответственность по советскому гражданскому праву. Саратов, 1973, с. 72, 73, 84, 85, 99—101.

160


уЛяется хотя и не «средней меркой», но с привлечением объективного масштаба («знание дела»), сопровождаемого высоким уровнем субъективно адресуемых требований («заботливость... на которую он, живой, конкретный человек, вообще способен в определенных условиях данного случая»). На таком же сочетании с удалением «средней мерки» строится разграничение простой и грубой неосторожности: «Чем важнее нарушенная норма, чем более физически и духовно развит человек, чем спокойнее он мог действовать, чем яснее и проще сложилась обстановка конкретного случая—тем больше оснований к признанию допущенной неосторожности грубой, т. е. вовсе неизвинительной». Но, независимо от того, идет ли речь о простой или грубой неосторожности, момент сознания вредоносности осуществляемых действий отсутствует лишь во время их совершения. Так, сту-' дент-медик не знает о допускаемых им ошибках во время проводимой операции, однако, без всякого сомнения, знал об их возможности, легкомысленно принимаясь за пока еще непосильную для себя работу. «Предшествующая вина» и служит при неосторожности основанием осуждения нарушителя в такой же степени, в какой при умысле эта роль отводится вине, непосредственно сопутствующей противоправным поступкам.293

Между тем, в качестве субъективной предпосылки ответственности вина способна проявиться лишь в соединении с прочими элементами состава правонарушения. Недаром о ней говорят как о психическом отношении и к неправомерному поведению, .и к возможному результату, а значит, также к причинной связи, объединяющей первое со вторым. Совершенно иной характер приобретала бы «предшествующая вина», если бы она имела юридическое значение. Пока налицо такая вина, нет еще неправомерного поведения,а когда противоправный поступок реально совершается, отошла уже в область прошлого «предшествующая вина». Выведенная же за пределы состава правонарушения, вина была бы неспособна не только обосновать общественное осуждение нарушителя, но и подтвердить существование самого этого состава.

И все же не частные недостатки предложенного Б. С. Анти-моновым решения должны привлечь к себе преимущественное внимание, тем более, что от критических оценок не ушли и появившиеся позднее иные теоретические конструкции. Существенно то, что им было продолжено более чем за 10 лет д'о него начатое прокладывание путей в решающем для образуемого понятия направлении, а благодаря этому стимулировалось создание многих последующих идущих в том же русле научных разработок.

29з Днтимонов Б. С. Значение вины потерпевшего при             гражданском
правонарушении. М., 1950, с. 80, 95, 101, 102, 113.

    161


В 1955 г. издаются почти одновременно две посвященные гражданской ответственности монографии, каждая из которых обосновывает определенную концепцию вины по советскому гражданскому праву.

В одной из них вина определялась как «психическое отношение нарушителя социалистического гражданского правопорядка к своим противоправным действиям и их вредным последствиям в форме умысла или неосторожности». При этом «вина расценивается как порочное состояние воли и интеллекта отсталого человека», а потому «осуждается советским обществом», встречая «не только общественное, но и правовое осуждение». Вина в форме умысла, соединяя моменты воли (желание наступления результата или безразличное к нему отношение) и, сознания (понимание фактических обстоятельств правонарушения, предвидение последствий совершаемых поступков), «не может не включать в себя и сознание противоправности действий». Вина в форме неосторожности «по своему психологическому содержанию отличается от умысла, но это отличие не качественное, а количественное: при неосторожности воля и сознание лица проявляются с меньшей интенсивностью, чем при умысле, но не исключаются Совсем»; они дают о себе знать в «активной форме при умысле и недопустимо пассивной при неосторожности». Из числа абстрактно мыслимых критериев выявления неосторожности «объективный масштаб ответственности за неосторожные гражданские правонарушения может явиться единственно правильным и справедливым критерием», если брать его с соответствующей дифференциацией и равнением на передовых. Что же касается видов неосторожной вины, то простая и грубая неосторожность в гражданском праве корреспондируют соответственно небрежности и самонадеянности в праве уголовном.294

В другой книге вина рассматривалась как обладающее определенным социальным и психологическим содержанием «отношение правонарушителя к совершаемому им противоправному действию, а также к наступающему результату». Ее социальное содержание состоит в том, что она «выражает... отрицательное отношение правонарушителя к интересам социалистического общества или отдельного советского гражданина», а психологическое — в осознании как «естественной связи между совершенным действием (или воздержанием от действия) и наступившим результатом», так и общественной значимости того и другого, «противоречащих интересам социалистического общества и не-

2" Матвеев Г. К. Вина в советском гражданском праве. Киев, 1955, с. 178, 181, 197, 250—251, 255—256, 275, 285, 288, 298. Те же положения с дополнительным их обоснованием, ответом на критику и привлечением новых литературных и практических материалов автор защищает в своей более поздней работе (Матвеев Г. К. Основания гражданской ответственности. М., 1970, с. 75—87, 174—310).

162


допустимых: с точки зрения принципов его организаций», хотя бы даже нарушитель не был осведомлен о "противоправности содеянного. Соединенность обоих моментов в умысле очевидна. Применительно же к неосторожности нужно различать методы ее установления и особенности ее содержания. Для установления неосторожной вины могут быть использованы и субъективный, и объективный оценочные масштабы. Однако, как и умысел, она^обладает психологическим и социальным содержанием с той лишь особенностью, что при неосторожности «отсутствует конкретное предвидение о причинной связи, но имеется абстрактное представление о ней» (в смысле осведомленности о причиняющей силе совершенных действий), а «абстрактно осознавая возможность наступления определенных последствий, правонарушитель осознает также их отрицательное значение». Аналогичным образом проводится различие между простой и грубой неосторожностью. Дело не в обычных или максимальных требованиях, нарушаемых в обоих случаях: они имеют лишь доказательственное значение." Решающая роль принадлежит объему предвидения при неосторожной вине большей и меньшей тяжести:

< «Чем более конкретным является предвидение вредных послед-i ствий, тем более тяжкой должна быть признана и степень ^.аины».295                                           '

Приведенные концепции, наряду с некоторыми точками соприкосновения, во многом расходятся друг с другом, в связи с чем начатая их авторами взаимная дискуссия не исчерпана пол-- ностью до сих пор. В то же время многие положения, относящиеся к каждой из них, подверглись критике со стороны других ученых. Например, В. А. Тархов полагает, что для ответственности «необходима объективная противоправность независимо от осознанности ее ответственным лицом», а «поскольку сознание противоправности не входит в содержание вины, нельзя согласиться также с включением в понятие вины отрицательного отношения к интересам социалистического общества». По его мнению, нет основания отождествлять грубую неосторожность с самонадеянностью, ибо во «многих случаях эти понятия бесспорно совпадают, но, думается, не всегда», и следовательно, куда более надежен иной критерий, выдвинутый Верховным Судом СССР еще в конце 30-х годов и требующий рассматривать «грубую неосторожность как совершение поступка, опасность которого очевидна для .всякого совершающего его».296 Вместе с тем, если от специальной монографической перейти к учебной литературе по гражданскому праву, взятой за последние 20 лет, то в ней можно встретиться с весьма разнообразной трактовкой общего понятия вины — начиная от сведения последней к

2в5 Иоффе О. С. Ответственность по советскому гражданскому праву. Л„ 1955, с. 113, 114, 115—119, 124, 150—151, 152—153.

296 Т а р х о в В. А. Ответственность по советскому гражданскому праву, с. 74, 76, 100—101.

163


умыслу и неосторожности297 и кончая включением в соответствующее понятие указаний на отрицательное отношение к интересам общества, осознание противоправности, этической упречности и т. п.298 Важно, однако, не только выразить гражданскую вину в общенаучном понятии, но и, вкладывая в нее, наряду с социальным, определенное психологическое содержание, установить, как конкретно проявляется вина в условиях, когда субъектом гражданской ответственности становится не отдельный гражданин, а юридическое лицо.

Нередки случаи, когда при анализе виновности юридических лиц о свойственном вине психологическом содержании вообще забывают. В результате вина как своеобразное психическое отношение к противоправному поведению подменяется самим воплощающим ее неправомерным действием или бездействием — непринятием мер, необходимых для исполнения юридическим лицом своих обязательств,299 ненадлежащей организацией осуществляемой им деятельности300 и т. п. Если же строго следовать разработанному- в советской цивилистической науке общему понятию вины, нужно и в составе юридического лица отыскать для нее такую персонификацию, которая бы полностью сообразовывалась с природой всякой виновности как явления социально-психологического порядка. Казалось бы, требуемое сообразование в решающей степени предопределяется той теорией юридического лица, которая привлечена для обоснования его сущности и из которой извлекают выводы относительно конкретных форм проявления его вины. И такая логическая взаимозависимость зачастую действительно наблюдается.

Для теории коллектива вина юридического лица — это до-пуЩенная в связи с осуществляемыми трудовыми функциями вина его работников. Так к ней с самого начала подходил С. Н. Братусь, сыгравший вслед за А. В. Бенедиктовым решающую роль в создании названной теории. Он писал еще в 1950 г.:

«Необходимым условием ответственности юридического лица

297 Например: Вильнянский С. И. Лекции по советскому гражданскому праву. Харьков, 1958, с. 296.

298 Гражданское право. Под ред. П. Е. Орловского, и С. М. Корнее-ва, т. 1, с. 534—537^ Советское гражданское право. Под ред. О. С. Иоффе, Ю. К. Толстого^ Б. Б. Черепахина, т. 1, с. 427—430; Советское гражданское право Казахской ССР. Под ред. Ю. Г. Басина и М. А. Ваксберга. Алма-Ата, 1971, вып. 4, с. 143—145; Советское гражданское право. Под ред. О. А. Красавчикова. В 2-х т. М., 1972, т. 1, с. 428—429; Гражданское право БССР. Под ред. В. Ф. Чигира. В 2-х т. Минск, 1975—1976. Т. 1, с. 345—350; Советское гражданское право. Под ред. В. А. Рясенцева. В 2-х т. М., 1975—1976, т. 1, с. 524—530.

299 Г р и б а н о в В. П. Ответственность сторон за недопоставку по договору поставки. — В кн.: Вопросы советского гражданского права в практике суда и арбитража. М., 1959, с. 373—374.

800 Например высказывания Р. О. Халфиной, приведенные в кн.: Б р а-тусь С. Н. Субъекты гражданского права. М., 1950, с. 211.

164


является вина конкретного исполнителя, состоящего либо членом юридического лица, либо его работником... Работник при выполнении своих обязанностей не противостоит юридическому лицу в качестве отличного от него субъекта права: из суммированных служебных действий рабочих и служащих или действий членов, связанных с осуществлением их членских обязанностей, и возникает деятельность юридического лица как целого... Ответственность юридического лица в этом случае является ответственностью не за чужие, а за свои действия».301 Точно таким же образом рассуждают и едва ли не все другие сторонники теории коллектива, обращаясь к предпосылкам ответственности юридических лиц. Если между ними и существуют разногласия, то обусловленные лишь мнением одних, будто вина юридического лица обязательно должна воплотиться в виновных действиях какого-либо конкретного работника,302 и мнением других, полагающих, что она «качественно отлична, от своих слагаемых, поскольку последние трансформируются в вине коллектива как такового».303

Не всегда, однако, изложенные выводы базируют на разработанной для объяснения сущности юридических лиц теории коллектива. Можно указать по крайней мере на троякое их несовпадение с этой теорией.

Во-первых, некоторые авторы, признавая деятельностью организации действия ее работников, не выражают вовсе своего отношения к какой-либо из приурочиваемых к юридическим ли-' Цам теорий. Так, Б. С. Антимонов вопроса о сущности юридических лиц в опубликованных им работах не затрагивает. Тем не менее он подчеркивает, что «всякое юридическое лицо — это организация людей, а потому вина юридического лица всегда вина людей, и ничем иным она не может быть». Но отсюда, как отмечено далее, «не следует, что можно вину юридического лица представлять себе только как вину отдельного работника» или «отождествлять ее с известной суммой, получаемой от сложения виновных поведений нескольких лиц или даже всех работников юридического лица». Дело обстоит гораздо сложнее:

«создается своеобразное взаимодействие», и «тем самым не снимается вина каждого отдельного работника в отношении своей • организации», а «гражданское право учитывает деятельность организации как отдельного субъекта права».304

Во-вторых, иногда подготовленные теорией коллектива выводы об основаниях ответственности юридических лиц восприни-

"'БратусьС.Н. Субъекты гражданского права, с. 211—212.

302 Например: Смирнов В. Т. Обоснование деликтной ответственности юридических лиц. — В кн.: Проблемы гражданского и административного права. Л., 1962, с. 270.

303 Матвеев Г. К. Основания гражданской ответственности, с. 236.

304 Антимонов Б. С. Основания договорной ответственности социалистических организаций. М., 1962, с. 76, 77.

165


маются авторами, не разделяющими самой этой теории. Заявив, например, что «суждение о равнозначности понятий вины предприятия и вины коллектива не находит подтверждения в объективной действительности», Ф. Л. Рабинович без всяких обиняков отверг теорию коллектива. Но, поскольку «должностные лица и работники предприятия в пределах своих должностных полномочий осуществляют компетенцию предприятия», он нисколько не сомневается в том, что пороки их воли, выразившиеся «в заключении заведомо невыгодного договора, в умышленном или неосторожном неисполнении договорных условий, приобретают новое качество, превращаясь в пороки воли предприятия».305

В-третьих, не так уж часто, но все же встречаются случаи, когда вина работников признается виною юридического лица теми, кто теории коллектива противопоставляет свою собственную или хотя бы разделяемую им другую теорию. Единственно приемлемой теорией государственных организаций как юридических лиц В. А, Тархов признает разработанную С. И. Аскна-зием теорию государства. Между тем, согласно его же воззрениям, не только любой вред причиняется, но и «любой договор исполняется или' не исполняется юридическим лицом вследствие поведения его работников». Отсюда проистекает также, что «вина юридического лица всегда находит свое выражение в вине отдельных людей», хотя~и нельзя полагать, будто исключена ее обусловленность действием всего коллектива, ибо как правомерное, так и «неправомерное, незаконное решение любого коллективного органа может быть принято лишь путем согласования воль участников этого органа».306

Однако в своем подавляющем большинстве противники теории коллектива не приемлют возведения служебных действий работников в средоточие осуществляемой юридическим лицом хозяйственной или какой-либо иной деятельности. Им гораздо больше импонирует теория, известная под наименованием culpa in eligendo et custodiendo,   в которой различаются действия органов юридического лица и действия других его работников. Первые персонифицируют деятельность самого юридического лица, признаваемого виновным в той мере, в какой виновен его орган. Вторые являются для юридического лица «чужими действиями», и только при условии, что орган виновен в неправильном выборе совершившего правонарушение работника или в неосуществлении за ним должного надзора, ответственность может быть возложена на юридическое лицо.

По характеру лежащих в его основе логических посылок изложенный взгляд на вину юридических лиц неотрывен от теории

305 Р а б и н о в и ч Ф. Л. Вина как основание договорной ответственности. М„ 1975, с. 54—55.

»м Тархов В. А. Ответственность по советскому гражданскому праву, с. 51—78.

166


директора или теории администрации в широком смысле слова. Но фактическое положение дел сложилось таким образом, что сторонники этой в сущности единой теории так и не обнародовали своих воззрений относительно нормирования вины, как, впрочем, и втех остальных условий гражданской ответственности юридических лиц. В учебнике 1944 г. culpa in eligendo et custodiendo, привлеченная в границах деликтных обязательств, вообще не соединялась с анализом сущности юридического лица 307. А в середине 50-х годов тем же критерием воспользовался Д. М. Генкин, выступив с концепцией юридического лица как определенной социальной реальности. Он говорил тогда, что возложение на юридическое лицо гражданской ответственности «вытекает из второй части ст. 119 ГК РСФСР (1922 г.—О. И.), в силу которой должник отвечает за действия тех лиц, на которых он возложил выполнение обязательства», причем, ссылаясь в позитивной аргументации на нарушение уже существующего обязательства, Д. М. Генкин указывал также, что «это правило относится как к деликтной, так и к договорной ответственности».308 Трудно, однако, понять, почему юридическое лицо, будучи определенной социальной реальностью в целом, сохраняет в области гражданской ответственности столь важное качество только в пределах, олицетворяемых-его органом. Если к тому же учесть, что подавляющую массу возложенных на юридическое лицо задач выполняют под руководством органа его работники, то в соединении с подобной конструкцией вины и ответственности оно трансформируется в такую своеобразную социальную реальность, которая сама либо вовсе ничем не занимается, либо ограничивает свои занятия распределением разнообразных поручений между многими посторонними лицами с принятием на себя ответственности за совершаемые ими действия. Что подобный . конечный вывод с развитыми Д. М. Генкиным общетеоретическими положениями не может быть согласован,— это достаточно очевидно и в особом доказы-вании не нуждается.

Но наиболее примечателен тот факт, что, хотя и в виде редчайшего исключения, критерий вины в выборе работника и надзоре за ним воспринимают отдельные сторонники теории коллектива. Так, заявив о своей приверженности к этой теории, И. Н. Петров тут же оговаривает, что «выражения воли коллектива в гражданско-правовых отношениях юридических лиц не требуется», хотя юридическое лицо, а значит, и персонифицирующий его коллектив—феномены именно гражданского, а не какой-либо иной отрасли советского права. Гражданско-

107 Гражданское право. Под ред. М. М. Агаркова и Д. М. Генкина, т. 1, с. 339.

108 Г е н к и н Д. М. Значение применения института юридического лица во внутреннем и внешнем товарообороте СССР. — В кн.: Сборник научных работ Моск. ин-та нар. хоз-ва им. Г. В. Плеханова, 1955, вып. 9, с. 14.

167


правовые «действия юридического лица,— пишет он далее,— совершаются его органом. Иная точка зрения приведет к признанию того, что любой работник юридического лица является носителем его воли». «Соответственно,— подчеркивает автор,— должно строиться рассуждение и о вине коллектива. При признании виновности лица, работающего на предприятии, виновностью самого коллектива — ставится знак равенства между виной отдельного лица и виной предприятия» Известно, однако, что предприятие несет ответственность за действия своих работников Каково основание такой ответственности? «Да, несет,—говорит Н. И Петров—Что же касается основания, то можно напомнить высказывание М М. Агаркова», которое тут же цитируется в самых привычных для концепции culpa in eli-gendo et custodiendo выражениях.309

И в этой реально прощупываемой теоретической аритмии успокоительная тональность появляется лишь благодаря уверенному голосу советского закона, провозгласившего в ч. 3 ст. 88 Основ, что «организация обязана возместить вред, причиненный по вине работников при исполнении ими своих трудовых (служебных) обязанностей». Никаких других условий для практического ее применения указанная норма не выдвигает Не нужно вины органа ни в выборе работника, ни в осуществлении за ним должного надзора. Достаточно вины, допущенной им самим в процессе исполнения трудовых (служебных) обязанностей. А при цементирующем гражданскую ответственность в целом единстве ее общих оснований надо полагать, что такова же и прямо не выраженная позиция законодателя в области ответственности договорной. Этим, естественно, не устраняется возможность продолжения научной полемики. Но легальное санкционирование законодательством об ответственности по гражданскому праву предопределяемых теорией коллектива практических выводов теперь уже не может вызывать каких-либо сомнений.

Сложившиеся воззрения на сущность гражданско-правовой вины, включая специфику ее формирования у различных категорий субъектов гражданского права, не прошли бесследно для анализа соприкасающихся с этим сравнительно частных вопросов. Одно из самых вгечапяющих тому подтверждений—исследование понятия вины потерпевшего Все почти обращавшиеся к ней исследователи единодушны в предположении, что она не должна рассматриваться иначе, как через призму единого понятия вины в гражданском праве Но как такое предположение согласуется с противоправностью виновного поступка и в чем могла бы состоять противоправность обращенной против

зоэ п е т р о в Н И Ответственность хозорганов                 за нарушение      обяза-
тельств М, 1974, с 109,
111, 113, 114

168


самого потерпевшего его собственной вины? В подходе к поставленному вопросу наметились два направления

Одно из них зиждется на отождествлении общего понятия вины с умыслом и неосторожностью как отдельными ее видами, раскрываемыми без признака противоправности, исключительно с помощью формул «знал и желал», «не желал, но безразлично относился» и т. п. А поскольку в подобном их выражении те же формулы применимы также к вине потерпевшего, это и позволяет утверждать, что «понятия умысла и неосторожности.. причинителя не отличаются . от понятий умысла и неосторожности потерпевшего». Но не отличаются потому, что «при рассмотрении вины кредитора, потерпевшего особенно наглядно выступает неуместность введения в понятие вины элемента противоправности», ибо «умышленное.. или неосторожное уничтожение или повреждение лицом... своего имущества назвать противоправным в собственном смысле этого слова не представляется возможным». Однако, не становясь противоправным, поведение потерпевшего тем не менее может быть умышленным или осторожным в точном соответствии с общим понятием вины, раз даже и оно признака противоправности в себе не заключает.310

Другое направление связано с выражением вины в таком обобщенном понятии, которое учитывает все свойственные ей признаки — психологические (психическое или субъективное отношение), социальные (так или иначе обосновываемая упреч-ность совершенного поступка) и юридические (та или иная сопряженность с неправомерным поведением). Опирающиеся на это понятие его сторонники привлекают внимание к тому, что вина' потерпевшего — юридическая категория, а «последствия такой вины — юридические последствия: виновно действовавший лишается в целом или в части своего права на возмещение вреда». Но применение к нему подобной санкции не могло бы быть оправдано ничем другим, кроме противоправности совершенного им действия или допущенного бездействия. И вина потерпевшего действительно «содержит в себе элемент противоправности», заключающийся в том, что сопровождаемые ею «нарушения вредят интересам социалистического общества в целом».311 При этом одни авторы ставят точку на объективной противоправности, полагая, что «чужой правовой сферы» поведение потерпевшего не задевает, а другие обнаруживают также вторжение в правовую сферу постороннего лица в виде создаваемых таким поведением препятствий к нормальному осуществлению дозволенной деятельности причинителя. Но поскольку

310 Т а р х о в В. А. Ответственность по советскому гражданскому праву, с. 98

"'Антимонов Б С Значение вины потерпевшего при гражданском правонарушении, с. 117, 118.

169


при любой из указанных трактовок противоправности она обязательно сопутствует вине потерпевшего, последняя охватывается соответствующим общим понятием в такой же степени, как и вина прнчинителя.

По мере завоевания принципом вины постоянно упрочивающихся позиций в советской гражданско-правовой теории аналитическая мысль со все возрастающей силой устремляется к размышлению над условиями как можно более последовательного его применения в законодательной и нормоприменительной практике. Особенно в этом смысле показательны разнообразные конструкции, выдвинутые в обоснование ответственности за чужую вину вообще и прежде всего в такой важнейшей для нее области, какую составляют хозяйственные обязательства, исполняемые полностью или частично привлеченными должником' третьими лицами — субпоставщиками, субподрядчиками и т. п. Противостоящие здесь конструкции взаимоисключаемого содержания можно было бы назвать: одну—теорией ответственности за организованную сферу и другую—теорией прямой ответственности.

Первую теорию в начале 50-х годов разработал С. И. Аск-назий. Ссылаясь на то, что должник по обязательству, привлекающий к его исполнению третьих лиц, организует определенную хозяйственную сферу, он считал оправданным возложение на должника и риска всех случайностей, которые в этой сфере возникают, включая срыв обязательства вследствие хотя бы даже невиновных действий привлеченных исполнителей.3!2 На почве действующего гражданского законодательства ту же точку зр&ния развивала Е. А. Флейшиц. Она указывала, что, поскольку ст. 38 Основ, предусматривающая основания переложения исполнения обязательства на другое лицо, об условиях ответственности вообще ничего не говорит, основной должник обязан нести ее перед кредитором независимо от своей собственной вины и вины фактического исполнителя.313 Между тем, логичнее было бы предложить, что при отсутствии требуемых указаний в ст. 38 Основ нужно ориентироваться не на безвиновную ответственность, а на соблюдение принципа вины, закрепленного общим образом в ст. 37 Основ. Нельзя также забывать о том, что в условиях свойственного современной экономике широкого разделения труда едва ли не каждый договорный контрагент кооперируется с массой других хозяйственных организаций, и если бы на него возлагались любые случайности, возникающие в организованной таким образом хозяйственной сфере, безвиновная ответственность, допускаемая названными

312 А с к н а з и и С. И. Некоторые вопросы гражданско-правовой ответственности, с. 171—172.

313 Флейшиц Е. А. Общие начала ответственности по Основам гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик. — «Советское государство и право», 1962, № 3, с. 34—43.

170


авторами в виде исключения, превратилась бы практически в господствующее правило.

Вторую теорию представляют два существенно различных ее варианта: прямая ответственность исполнителя и прямая ответственность должника. Прямую ответственность действительно виновного в срыве обязательства фактического исполнителя, минуя привлечение к ответственности должника по договору, предложил ввести при действии прежнего гражданского законодательства В. К. Райхер,314 а после его обновления — Н. С. Мале-ин,315 причем первый апеллировал к целесообразности разумной процессуальной экономии, а второй — к необходимости последовательно соблюдать принцип вины в области имущественной ответственности. Но в случае принятия такой рекомендации система ответственности резко разошлась бы с системой обеспечиваемых ею правоотношений вследствие придания общего значения договорной ответственности не состоящего в договоре фактического исполнителя с возможностью переложить ее на договорного контрагента лишь после того, как фактический исполнитель докажет свою невиновность. Прямую ответственность действительно виновного в срыве обязательства основного должника, независимо от того, виновен или невиновен фактический исполнитель, отстаивает Р. О. Халфина, опираясь на общий принцип вины, проводимый действующим гражданским законом.31" Но, следуя этому взгляду, нужно было бы при невиновности основного должника освобождать от ответственности и его самого, и виновных фактических исполнителей, а при виновности тех и других с учетом степени вины фактического исполнителя уменьшать объем ответственности основного должника. Не говоря о практической неприемлемости подобной позиции, она не находит подтверждения и в действующем законе, так как если по ст. 227 ГК РСФСР привлекший к принятию исполнения третьих лиц кредитор несет ответственность за допущенную ими вину, то равенство договорных контрагентов требует, чтобы и должник отвечал перед кредитором за вину фактических исполнителей его обязательства.

Правильное или во всяком случае встречающее наиболее широкую поддержку решение обсуждаемой проблемы предложил еще в 40-х годах М. М. Агарков.317 Он указывал, что правило ч. 2 ст. 119 ГК РСФСР 1922 г. нив какой мере принципу ответственности за вину не противоречит. Наоборот, обеспечивая интересы кредитора, имеющего возможность предъявить иск

314 Райхер В. К. Правовые вопросы договорной дисциплины в СССР,, с. 239—265.

311 Малеин Н. С. Имущественная ответственность в хозяйственных отношениях, с. 136—152.

31» X а л ф и н а Р. О. Правовое регулирование поставки продукций в народном хозяйстве. М., 1963, с. 256 и ел.

317 Агарков М. М. К вопросу о договорной ответственности, с. 124.

171


только к своему контрагенту, это правило закрепило также наиболее удачный юридико-технический прием переложения ответственности при помощи регрессного иска на фактического исполнителя как конкретного виновника вызвавших имущественный урон нарушений договорного обязательства Что же касается действующего гражданского' закона, то, как отмечают многочисленные современные единомышленники М. М Агаркова, если он не называет прямо вину фактических исполнителей в числе условий договорной ответственности основного должника перед кредитором по обязательству, то это составляет скорее его пробел, чем преимущество перед первой кодификацией советского гражданского законодательства.

Но идет ли речь об ответственности в целом или только о вине как существенной ее предпосылке, перевод из потенциального в актуальное состояние той и другой вызывается проникающими в гражданские правоотношения различными аномалиями. Основное же назначение гражданского права состоит в юридическом опосредствовании нормальных экономических процессов Отыскать соответствующие этим процессам самые совершенные юридические формы, исследуется ли ответственность или какой-либо иной гражданско-правовой институт,— такова главная задача непрерывно развивающейся цивилистической доктрины в СССР.


ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 1 Учение о праве собственности . .      3

§ 1 Понятие и виды права собственности .         

§ 2 Социалистическая собственность .....            17

§ 3 Личная собственность .........                          51


 


Глава 2 Учение об обязательствах .    ... 68

§ 1 Понятие и виды обязательств   ..... — § 2 Договоры       .                .    . .    86 § 3 Ответственность     .    .                 128


ИВ № 630 Иоффе Олимпиад Соломонович Развитие цивилистическои мысли в СССР

Редактор Е. Л. Тюлина Мл. редактор И М. Рай Техн. редактор А. В. Борщева Корректор А, С. Качинская